Люди кричали, камеры мигали вслепую, как раненые птицы. Воздух пах кровью и страхом. Выстрелив в третий раз, Камиль сделал шаг назад, невольно растерялся на какое-то мгновение, не понимая, попал он в Бахар или нет… ему мешали… каждый раз, при каждом выстреле кто-то вставал у него на пути, защищая ее. Внутри поднялась такая волна гнева, она не одна, а его Айше была одна, и никто не спешил ей помочь. Камиль поднял пистолет снова, попытался прицелиться, но кто-то заслонял Бахар, крепко обнимая ее, закрыл собой, подставляя спину.

Эврен рвался к нему, ничего не видя, кроме Бахар и пистолета, направленного на нее. Его удар был точным, жестким, сразу в челюсть. Юсуф появился рядом и мгновенно выбил пистолет из рук Камиля. Они вдвоем повалили его на пол, и тут же в зал ворвалась охрана. Эврен ногой оттолкнул пистолет в сторону, удостоверившись, что Камиль обезоружен, он повернулся в сторону Бахар.

Он держал ее крепко, несмотря на то, что кровь сочилась из его раны, и пиджак промок. Серт Кая закрывал Бахар собой. Кровь стекала по ноге, капала на пол, а он держал ее так, будто бы она была самым последним, что он мог сберечь.

— Бахар, — Эврен подбежал к ним.

— Держу, — прошептал Серт, не отпуская ее, — держу ее.

— Можно, — Эврен опустил руку на его плечо, и Серт взглянул на него.

Он разжал руки, и Эврен тут же прижал ее к себе. Как только Бахар оказалась в объятиях Эврена, Серт медленно осел на пол. Он тяжело дышал, смотрел на тот хаос, который сам и спровоцировал, на людей, которые пострадали от его рук. На женщину, которая вырастила его сына и которую держал на своих руках Исмаил. На мать Бахар, которая склонилась над профессором Рехой, закрывала его рану, а кровь сочилась сквозь его пальцы. Он сам лично чуть не уничтожил свою семью.

Воздух дрожал от криков, плача, металлического запаха крови и оглушительного звона сирен. Эврен держал Бахар так, будто мир рушился у него в руках, и он удерживал его одним усилием. Она дышала неровно, пальцы дрожали, глаза метались — туда, где находились ее мама, там, где лежал профессор Реха, туда, где кричал Исмаил, туда, где без сознания лежала Ренгин.

— Эврен… мама… — Бахар попыталась повернуться, но он удержал ее.

— Стой. Стой, я здесь, — его голос был твердым, но внутри него все дрожало. — Цела? — беззвучно спросил он.

Бахар просто кивнула, не в силах даже ничего ответить.

— Ребенок? — также одними губами произнес он.

Бахар, кивнула, прикрыв глаза на мгновение.

— Эврен, — закричала Гульчичек. — Бахар? — она зажимала рану на груди Рехи, смотрела на них, пыталась понять — цела ли была ее дочь. — Реха, — в ее глазах застыли слезы.

— Мама, — вздрогнула Бахар и хотела уже побежать к ним, но Эврен удержал ее. — Профессор.

— Я сам, — он чуть было не выпустил ее из объятий, а потом сжал ее ладонь. — Вместе, — вдруг выдохнул он. — Теперь только вместе, не отпущу от себя ни на шаг.

— Код красный! Палата 333! Немедленно! Профессор Эврен Ялкын! — динамики разрывали воздух.

— Эврен, Ренгин, — закричал Серхат. — Эсра! — напомнил он, поднимая Ренгин на руки.

Эврен крепко сжал ладонь Бахар обвел взглядом зал, тяжело дыша.

— Зачем ты полез под пули? — Гульчичек смотрела на мужа, испытывая потрясение и злость одновременно.

— Потому что иначе ты бы убила меня сама, — он все еще пытался шутить. — Тепло твоих рук, что может быть дороже? Я запомню это и твои глаза, которые смотрят на меня, — прошептал он уже с трудом.

Реха смотрел в глаза жены, и постепенно его взгляд стал тускнеть, а ее лицо расплываться… и он потерял сознание на руках своей жены,

— Реха, — закричала Гульчичек, рыдая, она прижала руки к его ране сильнее.

— Эврен, — закричал Исмаил, — Невра, — он также зажимал ее рану, пытался хоть немного остановить кровь. — Эврен, помоги, она уходит, — молил Исмаил.

Он стоял на коленях и держал Невру так, будто боялся ее отпустить… она оказалась права… он снова не смог ее защитить… не смог… и он не хотел ее терять, только не так, когда они ничего даже не успели познать, не успели прожить свою любовь.

— Я не отпущу тебя, слышишь, Невра, никогда больше не отпущу тебя! — он сказал так, словно дал клятву.

— Исмаил… — она выдохнула, и он понял, что снова опоздал, что-то внутри него сломалось. — Уже отпустил, — прошептала Невра. — Бахар? — едва слышно спросила она.

— В порядке, — прошептал Исмаил. — Держись… слышишь, держись… — повторял он, зарываясь лицом в ее волосы, его руки дрожали, и он почти не мог дышать.

Невра вздохнула с облегчением и потеряла сознание.

— Эврен, помоги, — молил Серхат, не понимая, что с Ренгин, но рукав его халата окрасился в красный цвет.

Мерьем, держась за стену, пыталась двигаться в сторону Бахар и Эврена, к ее семье, к тому, что еще можно было сохранить.

Картер, держа Чаглу за руку, забежал в зал. Он старался, чтобы Чагла находилась позади него.

— Мама? — он бросился сразу же к ней.

— Я в порядке, родной, — Мерьем схватилась за его руку. — Эврену помощь нужна, — прошептала она. — Чагла, — улыбнулась она, словно знала ее, — моя девочка, всегда рядом с Бахар, даже сегодня.

Чагла в изумлении уставилась на нее, она хотела броситься к Бахар, но Картер удерживал ее, не позволяя ей двигаться.

— Серхат, Ренгин на Сирен! — вдруг громко объявил Эврен, срывая галстук, он бросил его на пол, словно освободился от удавки. — А ты, — он бросил взгляд на Реху, — на тебе профессор! Немедленно! — распорядился он, наблюдая, как Ферди уже катил каталку для Ренгин, а другие санитары для Рехи и Невры. — Где Сирен? — закричал Эврен, не понимая ее отстутсвия.

— Эврен, можешь на меня рассчитывать, — Дженифер встала перед ним, невольно напоминая о себе.

— Серт Кая, — просто ответил Эврен, — возьми его и в операционную!

— Эврен, — Бахар тянула его в сторону Гульчичек и Невры. — Невра, — прошептала она.

— Картер, иди, — Мерьем подтолкнула сына. — Иди! — настояла она. — Если бы я могла, я бы сама сделала это, — она смотрела на лежащего без сознания Реху, на его жену, которая зажимала его рану.

— Картер, да отпусти ты меня! — Чагла пыталась рассмотреть хоть что-то из-за его спины.

—Ты стоишь на месте, вот тут с мамой! — Картер вдруг повернулся к Чагле. — Я тебе ее доверяю, хорошо? — спросил он. — Ты бережешь себя и своего ребенка, чтобы я не отчитывался перед твоим мужем!

— У меня нет мужа, — тут же выпалила Чагла.

Картер слегка нахмурился.

— Будет, — кивнул он.

Чагла даже не успела ничего ответить, как Картер отпустил ее руку и направился в сторону Исмаила и Невры, он невольно бросил взгляд на Реху, и усилием воли, удержался, чтобы не остановиться, заставил себя пройти мимо своего отца, которого даже не узнал.

— Я возьму, — произнес он громко, несмотря на Эврена. — Иди, — Картер только в этот момент повернулся к нему, — спасай того, кого ты должен спасти.

Бахар опустилась на колени рядом с мамой. Она успела коснуться ее щеки, успела смахнуть слезинку.

— Иди, моя девочка, иди, только береги себя и ребенка, — прошептала Гульчичек.

— Теперь я, госпожа Гульчичек, — Серхат встал на колени. — Профессор, что-то вы зачастили в мою операционную, — он каким-то образом умудрился это сказать, наблюдая, как Ферди уже выкатывал носилки с Ренгин, старался не слушать голос динамика.

Серхат не знал, увидит ли он свою дочь живой… и никто не мог ему этого сказать, никто не мог дать в этот раз гарантию.

Эврен, смотря на Картера исподлобья, кивнул, и они побежали с Бахар к выходу, не смотря на камеры, не смотря на весь хаос в зале, они бежали по коридору в сторону палаты Эсры.

— Сирен, — они воскликнули, когда дорогу им перегодила каталка, а на ней лежал Джем.

— Джем? — Эврен почти наклонился к нему, но встретив взгляд Сирен, отпрянул.

Она просто качнула головой, ничего не говоря.

— Джем, — Бахар сжала холодные пальцы Джема, — как же так? Что случилось? — она посмотрела на Сирен.

— Сердце бьется, — ответила она, — но мозг, — она не договорила.

Эврен резко поднял голову. Глаза обожгли боль и выбор, который нельзя было сделать.

— Дыхание есть, — проверив, сказал Эврен. — На ИВЛ! Пока рано говорить, ничего еще не потеряно! — распорядился он. — Гибель мозга нужно еще подтвердить, — прошептал он и тут же добавил. — Сирен на тебе Ренгин.

Бахар и Сирен переглянулись.

— А с ней что? — не поняла Сирен.

— Она беременна, — бросила Бахар.

— И она тоже? — удивился Эврен.

— Ты сейчас хочешь об этом поговорить? — не удержалась Бахар.

— Идем, — Бахар и Эврен бросились вперед.

Эврен старался не думать о Джеме, о том, что он оставил в зале, он так крепко сжимал ее ладонь, главное, что она была с ним рядом, была в относительной безопасности с ним.

***

В палате было слишком ярко. Свет резал глаза, как при вскрытии. Аппараты пищали разрозненно, будто тонули, и это казалось хуже, чем простой ровный писк, который больше был бы похож на крик о помощи.

Эсра лежала на кровати неподвижно, ее кожа приобрела серый оттенок. Дорук делал массаж сердца, стараясь не смотреть на монитор. Ураз подключал капельницу.

— Пульс плода падает, — сообщил Ураз, стоило ему увидеть их в палате.

Эврен неохотно разжал пальцы, отпустил ее ладонь

— Брадикардия… выраженная, — Бахар склонилась к Эсре. — Эврен! Она уходит!

— В операционную. Сейчас же, — его взгляд стал холодным.

— Профессор, мы можем не довезти… — запаниковал Дорук.

— Довезем, — бросил Эврен, склоняясь над Эсрой, проверил реакцию зрачков — ноль. — Она в коме. Асистолия на подходе. На носилки!

Все двигались быстро, как единый организм. Они катили носилки по коридору и бежали рядом. Бахар удерживала датчик, второй рукой держалась за носилки. Эврен видел насколько она была бледной, но молчал.

В коридоре на мгновение они пересеклись с Серхатом, который шел рядом с носилками, на которых лежал Реха. Гульчичек держала его руку, не отпускала… никто ничего не сказал, лишь пересеклись взглядами, и каждый поспешил в свою операционную. Серхат не успел даже коснуться Эсры, не позволил, он просто верил, это единственное, что у него осталось, за что он мог еще держаться. Эсра в операционной, Ренгин без сознания… и он не знал, что его будет ждать, когда он закончит операцию… и каждый вошел в свой ад.

Свет обжигал. Стерильный воздух был наполнен страхом.

— Устанавливаем ИКК, — скомандовал Эврен, не давая себе времени думать.

Дорук открыл доступ к бедренной артерии и вене. Машина загудела, прокачивая кровь. Все устремили взгляды на монитор — сердце Эсры больше не сокращалось.

— Асистолия, — прошептал Ураз.

— Игнорируем, — отрезал Эврен. — Держим перфузию, — он взглянул на Бахар. — Нам нужен ребенок, немедленно!

Ее лицо было скрыто под маской… одни только глаза, голубые как океан. Ее дыхание сбивалось, но она держалась… у них не было и секунды, чтобы осознать, что случилось, кто пострадал… они вновь стали врачами, отбросив все лишние эмоции.

— Ты в порядке? — и все же Эврен спросил ее.

— Потом, — и она ответила такое привычное для них слово за этот день, произнесенное ими уже не раз. — Сейчас Эсра.

Эврен понимал, что Бахар могла упасть, что она держалась из последних сил.

— Скальпель, — произнесла она твердым голосом, и пальцы ее не дрогнули, когда в ее руки вложили инструмент.

Она сделала разрез быстрым, точным, уверенным движением. Ураз подал расширители.

— Глубокая гипоксия… — прошептала Бахар, раздвигая ткани. — Она не дышит…

— Сейчас, — выдохнул Эврен, будто обещал не только ей, но и Серхату, себе.

Через секунду Бахар достала ребенка. Девочка синюшного цвета безвольно свисала на ее руках… крика не было.

— Дай ее сюда! — Эврен забрал малышку и начал реанимацию.

Секунды тянулись вечностью. Писк аппаратов разрывал тишину. Тишина на реанимационном столе и тишина от ребенка давила так, что хотелось кричать.

— Дыши, — прошептала Бахар. — Дыши, — она заканчивала операцию.

Бахар сшивала ткани, накладывала ровные швы… и вдруг операционную прорезал тонкий слабый писк… едва слышный… девочка отозвалась на реанимацию.

— Есть, — выдохнул Эврен. — В кювез, — он передал малышку Доруку и вернулся к столу.

Он смотрел, как Бахар наложила последний шов и подняла руки, сделала шаг назад. ИКК работал, сердце не билось.

— Профессор? — Ураз смотрел на Эврена.

Эврен не сводил взгляда с Бахар, увидел, как она покачнулась.

— Ты не упадешь! — прошептал Эврен, глядя в ее глаза.

— Не смей… сейчас… не смей обо мне думать, — она мгновенно пришла в себя. — Не смей…, — и ее голос дрогнул. — Эсра? — она смотрела на ее бледное лицо. — Мы ее потеряем? — она озвучила то, что все боялись сказать.

Эврен на мгновение прикрыл глаза.

— Без сердца — да, — тихо произнес он, и это прозвучало как приговор.

Бахар судорожно сглотнула. Слезы мелькнули в ее глазах.

— Как мы ему скажем? — тихо спросила она.

— Я не могу, — голос Эврена сорвался.

— Ты должен, — Бахар смотрела на тонкую прямую линию на мониторе.

Эврен смотрел в ее глаза… и начал осознавать насколько она была хрупка, и каким усилием удерживала мир вокруг себя… держала так, как могла, так, как у нее получалось.

— Бахар? — он с тревогой всматривался в ее глаза.

— Если я упаду, — отозвалась она на его призыв, — то потом, не сейчас, Эврен.

Эврен кивнул, и только сейчас заметил, как дрожали ее руки, он понял, что она действительно находилась на грани обморока… осознание всех событий стало доходить до их сознания… пистолет, направленный на ее грудь, невозможно было стереть из их памяти… Реха на полу. Руки Гульчичек в его крови. Невра без сознания на руках Исмаила… и Серт Кая, принявший пулю, предназначающуюся Бахар… пулю, которая забрала бы ее жизнь.

И Джем… его имя так никто больше и не произнес, но он был там, в одной из палат… и оба понимали, что это не конец этого дня, все только начиналось…

***

В комнате тихо гудели аппараты. Реха лежал неподвижно. Он только что пришел в себя, и его взгляд был устремлен в потолок, он будто бы пытался понять — жив ли он вообще. Тело ныло, внутри все еще звенело после выстрела. Реха хотел позвать Гульчичек — тихо, шепотом, как привык… но услышал ее голос. Теплый. Мягкий. Слишком… живой… но не с ним рядом.

Через приоткрытую дверь проникал свет из коридора, и он услышал мужской смех, нежный, заботливый… и голос своей жены. Он был таким, каким он уже давно не слышал в своей адрес.

— Госпожа Гульчичек, как неожиданно было вас тут встретить… вы все такая же… а ваши пирожки… как же я скучал по ним… по вам, — мужской голос буквально заставил Реху сесть в кровати. — Как ваше плечо?

Боль пронзила бок, но он медленно опустил ноги с кровати. Кровь пульсировала под повязкой, но он уже встал. Реха держался за стену и шел, сжимая зубы так, что сводило скулы. Каждый шаг отдавался в теле огнем, жгучая ревность вела его прямо к двери. Он подошел, толкнул дверь и замер.

Мужчина в халате с аккуратной бородкой улыбался его жене. Он держал ее ладонь двумя руками, как величайшее сокровище. Стоял слишком близко… и прямо на его глазах наклонился и коснулся ее ладони губами.

— Вы не представляете, как я рад вас снова видеть, — прошептал он, целуя ее ладонь. — Куда вы так внезапно пропали? Исчезли? Не приходите на массаж, — он посмотрел на нее, не поднимая головы.

Гульчичек смущенно улыбнулась и аккуратно попыталась освободить руку, но незнакомец в халате держал и не отпускал. Реха почувствовал, как что-то внутри него взорвалось.

— Он была занята! — он вышел в коридор, и его собственный голос показался ему чужим, незнакомым.

Реха держался за косяк, вторую руку прижимал к повязке, сквозь которую уже проступила кровь. Гульчичек вздрогнула и обернулась. Незнакомец выпустил ее ладонь из своих рук и отступил от нее.

— Профессор, — кивнул незнакомец.

Реха отпустил косяк и подошел ближе, встал перед Гульчичек, посмотрел в глаза незнакомцу в белом халате.

— Отойдите! — потребовал он, в его голосе звучал металл.

— Простите… я… это недоразумение, — мужчина поднял руки, пятясь назад. — Я просто давно знаю госпожу Гульчичек.

— Давно? — переспросил Реха. — И очень тепло? Близко? — он сделал шаг к нему. — Очень скучали? — Реха наступал, держась за бок.

— Профессор… я, — мужчина побледнел.

Никто не увидел Мерьем. Она вышла из-за угла и остановилась, увидев разыгравшуюся сцену. Реха, тот самый, который так любил ее в молодости, теперь смотрел только на свою жену. Только ее защищал. Как ревновал, что ему было все равно на ранение, на кровь, проступившую сквозь повязку… и она улыбнулась с теплотой, вздохнув, повернулась и ушла так же незаметно, как появилась.

Гульчичек словно очнулась от ступора, схватила Реху под локоть.

— Реха! Хватит! — потребовала она. — Он просто…

— Просто что? — Реха резко повернулся к ней. — Просто поцеловал твою руку? Просто держал тебя? Просто смотрел на тебя, как будто не видел сто лет? Просто делал тебе массаж?! — его лицо изменилось. — Ты раздевалась перед ним, Гульчичек?!

— Он только руку, — вспыхнула Гульчичек. — А ты?!

— А что я? — горькая усмешка коснулась его губ. — Что теперь будем мериться силами? Кто кому пальцы поцеловал? Кто кого обнимал? Кто кому сердце рвал на части? — рассердился он.

Она замерла. Ее глаза расширились. Мужчина, пользуясь моментом, что Реха переключил все вниманием на Гульчичек, медленно ретировался и скрылся за углом. Реха едва сдерживался, он буквально дрожал от ярости, что захватила его… от боли, что разрывала его душу на части.

— Ты… ревнуешь? — прошептала она.

— Я? — Реха слегка опешил. — Я прихожу в себя после операции, а тебя нет рядом! — со злостью произнес он. — Я слышу твой голос, и ты стоишь с другим и позволяешь ему касаться тебя, целовать твои руки! И массаж? — он подошел к ней ближе, смотрел в ее глаза — Массаж! — он судорожно сглотнул.

— Просто массаж, — парировала она.

Он дернулся, словно она ударила его, словно дала ему пощечину.

— Как ты на него смотрела, как улыбалась! Как он целовал тебе руки! — он словно не слышал ее, он вновь и вновь прокручивал эту картину, что увидел. — Лучше бы я умер, — прошептал он, — лучше бы умер, чтобы не видеть всего этого, чтобы не знать!

— Не говори так! — Гульчичек вспыхнула. — Не смей так говорить! — она готова была ударить его в грудь, готова была оттолкнуть его.

— Почему? — он покачнулся, но удержался на ногах. — Ты бы… печалилась? Или пошла бы печь ему пирожки? Пошла бы просить его сделать тебе утешающий массаж?

Гульчичек вздрогнула, как от пощечины.

— Как ты можешь, — вспыхнула она, делая шаг к нему.

— А ты?! — он сделал шаг, но боль полоснула так, что он схватился за стену. — Как ты могла стоять с ним так близко… так… тепло улыбаться… когда я едва пришел в себя, а тебя даже не было рядом?

Она подхватила его, удержала, не давая ему упасть.

— Он никто! — сорвалась она, не отпуская его. — Никто! А ты…

— Не надо, — Реха сжал ее руки, пытался отойти от нее. — Не сейчас, не прикасайся ко мне! Не так. Я, — его повело, пятно на повязке проявилось сильнее.

— Реха, прекрати! — вскрикнула Гульчичек и встала с ним рядом, положила его руку к себе на плечи.

Он сопротивлялся, хотел уйти, хотел хлопнуть дверью, куда угодно, чтобы только не видеть, не помнить, но его ноги подкосились, и он вынужден был принять ее помощь. Гульчичек, его упрямая, гордая, безмерно любимая жена, не спросив его разрешения, просто уложила его в кровать. Взяла и просто сделала это, потому что он был ее мужем… упрямым, гордым.

Реха попытался отвернуться, лечь на бок, но рана пульсировала, напоминая о себе, и он лежал на спине, смотрел в потолок… а перед глазами стояла картина, как ее руки целовал другой мужчина… а мозг рисовал картины, массаж, эти руки на ее теле.

— Я испугалась за тебя, Реха, — вдруг услышал он ее голос. — Я думала, что ты умрешь у меня на глазах. Я волновалась, когда ты так долго не приходил в себя после операции.

— Так волновалась, что пошла с ним встречаться, — пробурчал Реха, не смотря на нее.

— Я не флиртовала с ним, — продолжила она, стараясь не обращать внимания на его реплики. — Я пыталась дышать, я хотела выпить воды, пока ты…, — она замолчала, ее голос дрогнул.

Он все еще не смотрел на нее, но его дыхание сбилось.

— Ты, — его голос стал чуть мягче, — ты правда за меня испугалась? — спросил он.

— До смерти, — призналась Гульчичек и закрыла глаза. — До смерти, Реха.

Он медленно повернулся к ней. И все внутри него рухнуло — вся ревность, весь страх, весь гнев. Он дрожащей рукой нашел ее пальцы и сжал ее ладонь.

— Я не вынесу… если еще раз увижу… что ты кому-то так улыбаешься … — признался он шепотом. — Я с ума сойду, — прошептал он. — Ты сведешь меня с ума.

Гульчичек слегка наклонилась к нему.

— Почему? — тихо спросила она.

— Потому что люблю тебя больше жизни, — прошептал он, не открывая глаз.

Реха чувствовал тепло ее дыхания, так рядом, так близко. Гульчичек нежно коснулась его щеки, как в первый их вечер, когда они первый раз поцеловались.

— И я тебя люблю, — еле слышно призналась она.

Боль ушла, гнев растворился, но страх остался, он стал еще теплее… они не помирились, они пережили шторм… и страх потерять означал для них — любить по-настоящему, до боли, до крика.

Он лежал и смотрел в потолок, как обиженный мальчишка, который не знал, злиться ему дальше или просить прощения. Дыхание оставалось тяжелым, плечи напряженными, повязка на боку потемнела, кровь проступила сквозь бинты.

— Реха, — Гульчичек наклонилась

— Не трогай, — дернулся он, отстраняясь.

— Конечно, — сказала она так, будто соглашалась с ним, — не трогать, — она положила ладонь на его грудь, чтобы он только не встал. — Я не собираюсь позволить тебе умереть из-за собственной глупости.

Реха хотел возмутиться, но дыхание сбилось толи от боли, толи от того, как уверенно ее пальцы касались его кожи. Там, где она прикасалась к нему, все внутри него успокаивалось. Гульчичек не стала никого вызывать, не стала никого беспокоить. Она аккуратно сняла повязку… увидела ровный шов, и также терпеливо наложила новую, действовала предельно аккуратно, словно боялась причинить ему боль. Реха наблюдал украдкой за ней.

— Ты ведь еще злишься, — прошептал он.

— Очень, — призналась она.

— И ревнуешь, — продолжил он.

Гульчичек замерла, потом медленно подняла голову и посмотрела в его глаза так, что он перестал дышать на мгновение.

— Я ревную тебя? — спросила она тихо. — После того, что я увидела сегодня?

Реха хотел отвернуться, но ее пальцы коснулись его щеки — уверенно, нежно, почти властно.

— Не смей двигаться, — попросила она. — У тебя кружится голова.

Реха упрямо поджал губы. Она прикасалась к нему руками, которые целовал другой мужчина, он хотел поспорить с ней еще, но тело его предало, глаза закрылись. Гульчичек поправила подушку, присела на край кровати и накрыла его руку своей. Его большая сильна рука и ее маленькая ладошка поверх его. Реха вздохнул впервые с некоторым облегчением.

— Знаешь, — едва слышно произнесла Гульчичек, — я никогда не думала, что увижу, как ты ревнуешь меня так…, — она опустила взгляд, проводя кончиком пальца по его запястью. — Так… без защиты… так… по-настоящему.

Он открыл глаза.

— Ты моя жена, — ответил он шепотом. — И я… не вынесу, если кто-то будет смотреть на тебя так, как смотрел… он. Целовал твои руки.

Гульчичек едва заметно улыбнулась.

— Ммм… вот оно что… — она сжала его руку чуть крепче. — Значит, ты все-таки ревнуешь.

Реха хотел что-то бросить в ответ, но веки потяжелели, дыхание стало ровнее.

— Спи уже, — наклонилась она к нему. — Пока ты снова не решил встать и идти выяснять отношения.

— Если он… еще раз… к тебе подойдет…, — Реха нахмурился сквозь сон.

— Реха, — мягко перебила его Гульчичек, — если кто-то когда-нибудь подойдет ко мне близко…, — она склонилась к его лицу. — Я сама скажу ему держаться подальше, — она провела рукой по его волосам, сама удивлялась самой себе, почему она это делала, почему снова прикасалась к нему, почему ей этого хотелось, ведь она видела, как его целовала другая. — Спи, мой упрямец, — прошептала она. — Я здесь. И я… не уйду, — она словно дала ему обещание.

Его лицо смягчилось, плечи расслабились, дыхание стало ровным. Реха заснул, словно кто-то погасил свет внутри его тревоги. Гульчичек сидела рядом. Не отходила от него. Гладила его руку, будто боялась, что, если отпустит, то он исчезнет. И только когда убедилась, что он заснул, она позволила себе одну маленькую, почти незаметную улыбку, смущенную, теплую. Ту самую улыбку после боли, после страха, после ревности

***

Коридор после всех событий этого дня был непривычно тихим. Тишина не настоящая, а такая, в которой слышался каждый вдох, каждый шаг, каждый собственный удар сердца.

Они шли рядом. Эврен держал руку Бахар, как будто ему нужно было подтверждение, что она живая, что ее рука теплая, что она рядом с ним. Бахар несколько раз пыталась освободиться, хотела пойти быстрее, чтобы узнать, как мама, как Реха, как Невра, как Джем, как Серт Кая, который принял ее пулю, но Эврен невольно слегка тормозил ее, не отпускал. Удерживал не силой, действовал только из соображения пережитого страха.

— Эврен… — тихо сказала Бахар.

— Нет, — так же тихо ответил он. — Подожди.

Бахар услышала в его голосе не раздражение, не злость — тихую мольбу. Они свернули за угол и увидели Серхата. Он стоял около стеклянной стены отделения неонатологии. Стоял и смотрел на крошечный кювез, в котором находилась его внучка. Маленькая трубочка, крошечная маска, тихие щелчки монитора, который отсчитывал ее жизнь и показывал ее в цифрах на экране. Серхат уперся рукой о стекло, прижался лбом к холодному стеклу.

Он заметил Бахар и Эврена боковым зрением, но даже не пошевелился. Не сказал ни слова, и они остановились рядом с ним. Эврен вздохнул. Бахар судорожно сглотнула, прогоняя легкую тошноту. Серхат заговорил первым.

— Она… такая маленькая… — он провел пальцами по стеклу. — И такая… живая…, — он выдохнул. — А ее мама… ее мама уходит.

Бахар повернулась и уткнулась в плечо Эврена, с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Эврен отвел взгляд — на секунду, не больше, но этого хватило, чтобы его лицо стало жестким, а взгляд сосредоточенно-холодным.

— Донор? — все же спросил Серхат и повернулся к ним.

Молчание, как нож вонзилось в сердце, сбивая его дыхание. Серхат кивнул и повернулся к внучке. Бахар смотрела на него, на его профиль, на то, как он буквально боролся с собой, как с каждым вздохом терял надежду.

— Пока нет, — ответил Эврен и сжал его плечо.

Серхат прикрыл глаза, пальцы скользнули по стеклу.

— Значит… — он произнес едва слышно. — Мы можем… не успеть?

Эврен молчал. Динамик над их головами тихо потрескивал. В этих стенах больницы кто-то боролся за жизнь, где-то в соседнем крыле плакал ребенок, где-то тут же медленно угасала Эсра.

— Я не знаю, как сказать ей, что мама может не вернуться, — прошептал Серхат и посмотрел на внучку. — Как можно… сказать младенцу такие вещи? — он выдавил улыбку, а в глазах застыли слезы. — Эсра ведь даже не увидела ее, не взяла на руки. Она 32 недели носила ее, а у нее даже нет имени. Эсра не дала имя своей дочери, — Серхат вздрогнул и повернулся к ним. — А если она не проснется и не даст? Если она никогда не узнает, какое имя у ее дочери.

Серхат снова уперся лбом о стекло. Бахар сильнее сжала пальцы Эврена. Ей хотелось подойти к Серхату, обнять его, но ее ноги не двигались.

— Мы ищем сердце, Серхат, — произнес он тихо. — Нельзя терять надежду. Я не оставлю Эсру, слышишь меня?

— Ты можешь просто не успеть, Эврен, — отозвался Серхат, и он впервые выглядел полностью сломленным, словно смирился с неизбежным. — Нет больше потом, ничего нет, не осталось.

Он не кричал, не плакал, он больше ничего не требовал. Он просто стоял и смотрел на свою внучку… и от этого становилось еще страшнее. Смотрел так, словно хотел запомнить каждую секунду. Эврен притянул Бахар ближе, и она снова уткнулась в его плечо… снова страх пронзил их.

Потом. Это слово вонзились в него глубже, чем выпущенные сегодня пули. Он повернул голову и посмотрел в ее глаза. Серхат обернулся. Бахар вздрогнула.

— Идите, — вдруг попросил Серхат. — Просто идите.

— А ты? — спросил Эврен.

— Я? — переспросил он. — Я останусь здесь, пока она дышит, я буду рядом, и неважно, что это аппарат. Она еще здесь. Я чувствую.

Эврен тяжело вздохнул, сжал пальцы Бахар, и они поспешили вперед. Стоило им покинуть отделение неонатологии, они оказались среди гула голосов, чьих-то быстрых шагов, грохота каталок, и они увидели ее. Ренгин. Она сидела в инвалидном кресле. Ферди аккуратно толкал кресло вперед, будто боялся причинить ей вред. От сгиба ее локтя тянулась прозрачная трубочка к капельнице, закрепленной на кресле. Аху с планшетом в руке шагала рядом.

— Палата 216 — в хирургическое, срочно, — говорила Ренгин ровным тоном, без дрожи в голосе. — Пост №4 закрыть до повторной стерилизации. Лабораторию предупредите: анализы — вне очереди.

— Уже, профессор Ренгин, — Аху торопливо стучала пальцами по экрану. — Передаю…

— Может… все-таки в палату? — осторожно произнес Ферди. — Вам нужно…

— Мне нужно, чтобы больница работала, Ферди, — спокойно отрезала она. — Едем дальше, — она указала рукой вперед.

Она повернула голову и увидела их. Бахар и Эврен замерли перед поворотом. Она смотрела на них. Она отметила бледность Бахар, ее усталый взгляд. Заметила напряжение Эврена, то, с каким отчаянием он держал ладонь Бахар. Держал так, словно боялся отпустить ее от себя. Эврен коротко кивнул ей, и Ренгин ответила таким же кивком. И в этом взгляде было все: не ревность, не зависть, простое осознанием того, что каждый занимался тем, чем должен был. Он — лечил, она — управляла. В этот миг их связь стала еще более ясной, тихой, крепкой. Они выглядели одной командой, где каждый был на своем месте, даже если судьба бросала их по разным сторонам поля боя.

— Дальше, — Ренгин отвернулась от них.

И Ферди подчинился, Аху спешила рядом, слушая новые указания. Эврен и Бахар проводили ее взглядом, не сравнивая, не оценивая, просто понимая, что она делала свою работу, которую другой бы просто не потянул ни в спокойной обстановке, ни в том хаосе, в котором они оказались.

— Профессор Ренгин, вы уверены, что не хотите в палату? — пробормотала Аху.

— Если я лягу, — ответила Ренгин, — половина отделений встанет. Дальше.

Ферди покатил ее коляску. Аху семенила с ними рядом. Ренгин отдавала распоряжения, будто не было капельницы в ее руке, будто бы она стояла на ногах.

— Пойдем, — тихо сказал Эврен.

И они снова побежали вперед. Коридор был слишком длинным, свет слишком ярким. Эврен и Бахар бежали рядом, бежали так, словно сама смерть гналась за ними. Их дыхание сбивалось, шаги отдавались эхом, сердца громко стучали в груди.

Стоило им свернуть, они одновременно остановились, словно кто-то затормозил их. Эврен уперся рукой о стену, второй еще сильнее сжал ее пальцы с каким-то отчаянием.

— Бахар… — выдохнул он так, будто наконец позволил себе почувствовать. — Еще секунда… одна секунда… и…, — он не договорил, его голос сорвался.

Бахар посмотрела в его глаза, и она увидела тот самый ужас, который он пережил, который она прожила в том зале, находясь перед дулом пистолета.

— Ты бы жил, — тихо прошептала она. — Просто бы жил дальше.

— Без тебя — нет, — с привычной упрямой ноткой произнес он. — Ты понимаешь, — он притянул ее к себе ближе, — я мог тебя потерять. Я мог… даже не успеть… я ведь даже не успел стать твоим мужем.

— Эврен…, — ее глаза покраснели.

— Мы ничего еще не успели. Ни свадьбы. Ни дома. Ни… ни того, что мы могли бы прожить, — он говорил так тихо, но каждое его слово ударяло, как ток.

Бахар прикусила губу, сжала его пальцы сильнее и уткнулась в его плечо.

— Только не делай мне предложение сейчас, — прошептала она. — Не смей. Не после стрельбы. Не из страха, Эврен. Мы уже это проходили.

— Так вот что ты думаешь? — на его губах застыла горькая усмешка. — Что я хочу жениться на тебе из страха?

— А разве нет? — осторожно спросила она.

— Я хочу жениться на тебе, потому что хочу просыпаться рядом с тобой, Бахар! — выдохнул он.

— А я хочу сперва… — ее голос дрогнул, — я хочу хотя бы раз пойти с тобой на нормальное свидание, Эврен. Без сирен. Без крови. Без операционных.

Он крепко обнял ее, уперся подбородком в ее волосы.

— Ты сейчас серьезно? — тихо спросил он.

— Да, — вздохнула она, не понимая вообще, почему они это обсуждали, стоя посреди коридора, но не могла поторопить его, не могла ему больше сказать — потом.

— После всего, что произошло, мы обсуждаем свидание? — он аккуратно отклонил ее и заглянул в ее глаза.

— Мы обсуждаем… жизнь, Эврен, — в ее глазах блеснули слезы. — Ту, которую мы не успели прожить. Ту, которая может оборваться в любой момент… как сегодня.

— То есть ты не хочешь выйти за меня замуж? — тихо, слишком опасно прозвучал его вопрос.

— Ты серьезно сейчас?! — она смотрела на него так, будто он лишился разума. — У нас стрельба в больнице! Наши люди ранены! Твоя тетя, твой брат, твоя семья! Наши пациенты! Невра! Реха! Джем! Эсра! Ты хочешь это обсуждать?!

— Да! Да, черт возьми, хочу! — он впервые повысил голос. — Ты выйдешь за меня, Бахар?! У нас будет ребенок! — напомнил он.

Бахар смотрела в его глаза, словно снова проживала весь тот ужас на террасе, когда согласилась на его предложение из страха отказать ему.

— Я хочу сначала просто свидание, Эврен! — прошептала она.

— Свидание? — недоверчиво переспросил он. — Сейчас? Когда все рушится?

— Да! — упрямо ответила она. — Потому что иначе у нас всегда катастрофа! И ты снова хочешь затащить меня замуж между комой и пересадкой сердца!

— Потому что я боюсь за тебя! — он поднял руки, почти сдаваясь. — Потому что я…, — он сделал глубокий вздох. — Потому что я люблю тебя так, что это убивает меня.

Она замерла. Ее дыхание сбилось. И на мгновение — всего на одно — в ее глазах мелькнул настоящий страх.

— А если я потеряю тебя? — прошептала она. — Если я ты снова уйдешь? — в ее голосе послышались слезы.

— Я больше никуда не уйду, — Эврен подошел ближе. — Ни при каких условиях, — он обнял ее. — Я хочу, чтобы ты была моей женой, Бахар. И чтобы наш ребенок родился в семье. В нашей семье.

— Эврен… я не хочу замуж… из-за страха, — она так крепко обняла его. — Я хочу выйти за тебя замуж, когда мы будем выбирать друг друга. Не судьба. Не смерть. Не угроза нашим жизням. А только мы, только ты и я.

Эврен смотрел на нее долгим взглядом.

— Тогда пообещай одно, — попросил он.

— Что? — тихо спросила она

— Что ты будешь жива, — едва слышно прошептал он. — И ребенок будет жив.

— Это не я решаю, — ответила она, прикрыв глаза.

— Нет, ты пообещай, — требовал он, касаясь ее лба своим. — Пообещай, что не исчезнешь у меня на руках.

— Если ты перестанешь делать предложения между стрельбой и операциями, — она сжала его ладонь, — то возможно, я и подумаю.

Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, в них плескалось все сразу: ярость, страх, любовь, слабость, вина и это все никак не умещалось в его груди.

— Если бы ты… если бы тебя не стало… — он поднял ее ладонь и приложил к своей щеке, — я бы не выжил, слышишь?

— Ты бы выжил, — прошептала она. — Но я… я бы нет.

Он притянул ее к себе ближе, но не поцеловал. Просто прижался к ее щеке своей.

Они стояли, почти не дыша посреди хаоса, происходившего в больнице и постепенно превращавшегося в порядок и размеренный ритм, уже привычным им.

— Я больше не хочу терять время, — прошептал Эврен. — Не хочу откладывать. Не хочу это потом.

— Потом может не быть, — отозвалась она, дыша с ним в унисон.

— Тогда скажи мне, — тихо попросил Эврен, — как ты хочешь, Бахар? Как?

— Хочу… чтобы мы не бежали, — ее голос дрожал, — а шли. Вместе.

— Даже если вокруг все рушится? — тихо спросил он.

— Особенно, — выдохнула она.

— Договорились, — сказал он тихо. — Но знай…, — он коснулся ее подбородка, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я все равно буду носить кольцо в кармане. На случай, если опять пойму, что могу тебя потерять.

— Эврен, — она почти улыбнулась, качая головой.

Сирена взвыла где-то над ними, и они одновременно, будто по команде, взялись за руки и побежали вперед…

***

Там, за дверьми слышались голоса, а в палате было неестественно тихо. Только писк монитора оповещал, что время не остановилось, что жизнь продолжалась. Невра лежала на кровати, почти сливаясь с белыми простынями. Ее дыхание было поверхностным, когда ее веки дрогнули, Исмаил сразу же наклонился к ней, будто бы боялся, что она исчезнет.

— Невра… — прошептал он. — Ты слышишь меня? — его пальцы коснулись ее щеки.

Она медленно открыла глаза, пыталась сфокусировать взгляд. Секунда, другая, и она узнала его. В ее взгляде не было упрека, только усталость.

— Как Бахар? — сразу же спросила она.

Исмаил вздохнул, он ждал снова упреков, обвинений, но впервые услышал заботу, не о себе, о других.

— Жива, с ней все в порядке, — ответил он, — и с ребенком тоже. Они с Эвреном на операции.

Он хотел что-то еще добавить, объяснить, еще раз попытаться оправдаться, но ком в горле не давал даже дышать. Невра с облегчением прикрыла глаза.

— Я не защитил тебя, — прошептал Исмаил, — ни перед Мерьем, ни перед пулей. Прости меня, — он сжал ее руку, — прости, я должен был встать перед тобой, прикрыть тебя. Я опять подвел тебя. Подвел, — он опустил голову.

Невра не плакала, она медленно открыла глаза и посмотрела на него.

— Я привыкла, — ответила она. — Привыкла быть просто тенью, привыкла быть неважной.

Исмаил вдруг встал, обошел кровать и присел с другой стороны, там, где не было проводов.

— Я заберу тебя к себе, — сказал он. — Ты из больницы поедешь ко мне!

Это были не просто слова, он словно принял какое-то решение, но ей не сообщил, принял сам, без ее согласия. Невра повернула голову, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на грустную усмешку.

— В качестве кого? — тихо спросила она. — Ни жена. Ни любовница. На кого я буду похожа? На женщину, которой нужно, чтобы ее забрали?

— В качестве… той, кого я не отпущу больше никогда, — его дыхание сбилось.

— Ты обесцениваешь меня… — произнесла она так тихо, что он едва услышал. — Предлагаешь… только потому, что испугался потерять. Вот так?

Ее слова заставили опустить голову, плечи дрогнули.

— Тогда давай сделаем иначе, — тихо сказал он и снял обувь.

Он аккуратно пододвинулся и лег рядом, на тот край, где не было проводов. Невра испуганно вздрогнуло, сердце гулко забилось в груди.

— Что ты делаешь? — прошептала Невра.

— Спорю с тобой, — сказал он, почти улыбнувшись. — Я могу спорить сутками. Только чтобы ты была рядом, — его рука аккуратно опустилась на ее талию, и он повернулся на бок, уткнулся в ее плечо. — Буду спорить, если ты этого хочешь, если тебе это нравится. Я не уйду. Я не отступлю. Я буду здесь, пока ты сама не скажешь: «Исмаил, хорошо».

Невра прикрыла глаза. Ее плечи дрогнули. Ее рука медленно, словно боялась обжечься, нашла его руку, и она сжала его пальцы.

Исмаил прикрыл глаза, и впервые за эти сутки вздохнул с облегчением. Она лежала с ним рядом и слушала его дыхание, и позволила себе думать, что может быть… они смогут пройти дальше. Пусть медленно. Пусть осторожно… но может быть вместе…

***

Фойе больницы сияло вспышками камер. Воздух был густой, натянутый, как струна. Ферди осторожно остановил коляску Ренгин перед прессой. Аху держалась чуть позади, как тень, как опора.

Ренгин подняла голову. Она выглядела усталой, бледной, но в глазах стояла такая суровая ясность, что журналисты на мгновение стихли.

— Я сделаю короткое заявление, — произнесла она ровным, хриплым, твердым голосом.

Микрофоны вытянулись к ней, как колючие руки.

— Сегодня в нашей больнице произошло вооруженное нападение. Пострадали несколько человек. Все живы. Все получили помощь, — она не обращала внимания на собственную боль. — Доктор Бахар Озден и профессор Эврен Ялкын… — она сделала паузу, — спасли пациентку и ее ребенка. Операция была критической. Девочка помещена в кювез. Она жива.

Журналисты шептались. Щелкали камеры.

— Состояние самой пациентки — критическое, — продолжила Ренгин. — Ей нужен донор сердца. Мы боремся. Мы не сдаемся.

Она спокойно смотрела на журналистов, которые искали то, за что могли ухватиться, чтобы раздуть, но она не дала им не единого шанса.

— Я обращаюсь ко всем: нападение на больницу — это не только преступление. Это удар по каждому врачу, который стоит между человеком и смертью. Мы не должны бояться лечить. Мы не должны бояться приходить на работу.

Она говорила не как администратор, а как человек, который сам тонул, но держал систему на своих плечах.

— И последнее. Ваша агрессия, ваши обвинения, ваша жажда крови — это не о врачах. Врачи — это те, кто сегодня закрывали собой пациентов. Те, кто оперировали под выстрелами. Те кто спасали, когда могли погибнуть сами, — она слегка наклонилась вперед. — Я прошу уважать их. Хотя бы сегодня. Хотя бы на минуту дайте нам делать свою работу!

Она замолчала, и воцарилась неловкая тишина… и один журналист поднял руку, и она кивнула.

— Простите… вы — главный врач? — задал он свой вопрос.

Ренгин спокойно посмотрела на него.

— Нет, — ответила она после длинной паузы.

Она легонько кивнула Ферди, и он развернул коляску. Он увез ее под вспышки камер. Журналисты не решились задать больше ни одного вопроса. Их молчание оставило в воздухе ощущение, будто кто-то только что закрыл дверь в операционную, и там продолжилась борьба за жизнь, которую уже никто не видел...

***

Они ворвались в палату и холодный свет ударил в их глаза. Монитор монотонно отображал цифры. ИВЛ работал без эмоционально, как машина, которая просто выполняла свою работу, восполняя работу легких человека.

Юсуф находился в палате один. Он обернулся не сразу, не сразу посмотрел на них, только сильнее сжал спинку кровати так, что побелели костяшки. Эврен подошел чуть ближе. Бахар держалась позади него.

В палате было так тихо, что их собственное дыхание казалось криком, и в этой тишине, впервые за день Эврен позволил себе вздрогнуть. Он смотрел на Джема, и в этот момент он не был ни профессионалом, ни врачом… он был просто братом.

Юсуф отвел взгляд, Эврен подошел еще чуть ближе.

— Профессор… — голос Юсуфа сорвался, но он практически сразу же взял себя в руки. — Пациент без признаков сознания, — Юсуф сделал паузу, сухую, техническую, но в ней было все то, что он пытался скрыть. — Реакции нет. На боль — нет. Зрачки… — он моргнул, — фиксированные, на свет реакции нет.

Эврен не шевелился. Только его пальцы едва заметно дрогнули, и Бахар почувствовала это, придвинулась ближе, почти коснулась его плеча своим.

— Был вызван нейрохирург, — продолжил Юсуф, говоря автоматическим тоном. — Заключение: отсутствие стволовых рефлексов. Диагноз подтвержден: смерть мозга. Жизнедеятельность поддерживается… — он вздохнул, — только аппаратом ИВЛ.

Тишина рухнула между ними, как бетонная плита. Эврен прикрыл глаза. Не полностью, а так, как делали люди, когда удар приходился прямо в сердце, и нужно хотя бы на секунду спрятать боль, чтобы не рассыпаться. Бахар почувствовала, как воздух вокруг стал холоднее. Юсуф стоял неподвижно. Только одна мышца на его щеке дернулась, та самая, что выдавала человека, который сдерживал крик внутри.

— Почему ты тут? — спросил Эврен.

— Я должен… быть здесь, — ответил Юсуф. — Здесь… я уже не могу навредить.

Его слова прозвучали так тихо, что было непонятно — признание это, вина или просьба о прощении. Палата будто сузилась. Стены придвинулись ближе. И даже ИВЛ, казалось, стал работать тише. Эврен не отводил взгляда от Джема. Он смотрел на его неподвижное лицо, и в этот момент он не был врачом. Он был тем, кто опоздал.

Юсуф тихо переминался с ноги на ногу, он словно сам себя ненавидел. Бахар едва слышно прошептала.

— Эврен… посмотри на него, — попросила она, коснувшись его плеча.

Эврен вздрогнул. Он медленно повернулся к нему, словно боялся увидеть в глазах Юсуфа отражение собственной боли.

— Зачем ты здесь, Юсуф? — снова повторил он свой вопрос.

Юсуф посмотрел ему в глаза. Слишком честно даже для тех, кто привык защищаться.

— Потому что… — он сглотнул. — Потому что ему… уже не смогу навредить, — повторил он. — А другим… — его голос дрогнул, — могу.

Бахар подошла к нему, дотронулась до его плеча. Так легко, как мама, которая прикасалась к ребенку, который слишком рано стал взрослым.

— Юсуф… — тихо сказала она.

Он выдохнул коротко почти всхлипнул только без звука.

— Я не хочу… чтобы это повторилось, — прошептал он, не смотря Эврену в глаза.

— Что? — так же хрипло спросил его Эврен.

— Моя ошибка, — признался Юсуф.

— Случай был сложный, — мягко возразила Бахар.

— Нет. Я был… обижен, — Юсуф покачал головой. — На него. На всех. И… я не осмотрел пациента, — он говорил тихо, но каждое слово било прямо в сердце. — И мужчина… потерял ногу, — закончил Юсуф.

Эврен закрыл глаза. Его пальцы сжались, ногти впились в ладонь.

— Юсуф, — сквозь зубы произнес он. — Ты должен был просто прийти ко мне.

— Я не подумал, — честно ответил парень. — И вы выбирали Ураза.

Бахар тихо вздохнула. Эврен сделал шаг ближе. Положив руки на его плечи, он повернул Юсуфа к себе.

— Послушай меня, — он смотрел прямо в его глаза. — Если ты ошибся — это моя ошибка тоже. Я — твой наставник. Я должен был увидеть… что с тобой что-то не так. И остановить тебя раньше, чем ты допустишь ошибку, — Эврен говорил спокойным голосом, несмотря на то, что внутри него все клокотало. — Это я не увидел. Не захотел увидеть.

— Нет, профессор, я…, — начал Юсуф.

— Юсуф, — перебил его Эврен. — Я не позволю тебе потерять себя! Ты станешь врачом!

Юсуф побледнел. Бахар покачнулась.

— Я хочу сделать все правильно, — прошептал Юсуф. — Это же мой дядя, да? — в его глазах мелькнули слезы.

— Сделаем это вместе, — кивнул Эврен.

Дверь тихо распахнулась, и в палату зашли Ураз и Сирен. Они посмотрели на монитор, потом на Бахар, и она качнула головой, и они отступили к стене.

Эврен обвел всех взглядом.

— Мне нужно…, — он сглотнул, и его голос сорвался. — Мне нужно принять решение.

Палата была слишком маленькой, чтобы вместить столько боли. Слишком светлой, чтобы прятать то, что больше было нельзя отрицать. Эврен стоял у изголовья. Он не касался Джема. Бахар держалась рядом с Эвреном, едва касаясь его локтя. Эврен вздохнул слишком резко, словно этот вздох стал решением.

— Все, — прошептал он.

— Эврен… — Бахар дотронулась до его руки.

— Смерть мозга подтверждена, — он не взглянул на нее. — Рефлексы отсутствуют. Мы отключим ИВЛ.

— Эврен… — Бахар сжала его руку. — Подожди…

Он посмотрел на нее покрасневшими глазами.

— Его нет, Бахар, — прошептал он. — Ты понимаешь это?

Бахар кивнула, слезы застыли на ее ресницах.

— Но девочки… — напомнила она. — Им нужно попрощаться.

— Нет, — резко сказал он. — Не хочу, чтобы они видели это.

— Эврен…, — она сильнее сжала его запястье, — они имеют право. Это… это не просто пациент.

Эврен провел рукой по лицу, будто хотел стереть эту реальность.

— Нет, — повторил он чуть тише. — Хватит боли, — Эврен коснулся холодной руки Джема. — Он… — его голос сел, — ничего хорошего не сделал, Бахар. Только ошибался. Только рушил…

Дверь в палату открылась, и Серхат вкатил коляску, на которой сидела Ренгин, в ее руке все еще находилась капельница. Ренгин выглядела уставшей, но в глазах плескалась ясность.

— Девочки должны попрощаться, — поддержала она Бахар.

— Ренгин, — тихо попросил Эврен, — не надо.

— Джем был другом Парлы, — напомнила Ренгин и посмотрела на Бахар. — И тем, кого выбрала Умай, пусть у них не получилось, но у них есть это право, Эврен.

Ураз и Сирен резко подняли головы. Бахар прижалась к Эврену, словно давала ему силы стоять. Эврен отвернулся, будто кто-то резал его по живому.

— Профессор…, — тихо обратился к нему Юсуф, — я сделал анализы, — и все посмотрели на него. — Джем может стать донором.

Все смотрели очень внимательно, слишком требовательно… слишком больно.

— Джем… подходит как донор, — подтвердил Юсуф.

Сначала никто не понял. Слова застыли в воздухе. Бахар прикрыла рот рукой.

Эврен словно окаменел.

Юсуф продолжил уже более уверенно, дальше он говорил уже языком врача, который почувствовал, что может быть не разрушением, но и спасением.

— Его сердце… совместимо с пациенткой из палаты 333, — он неловко посмотрел Эврену в глаза. — С Эсрой Озер.

Серхат, стоявший у двери, побледнел, что даже стены будто дрогнули. Он сделал шаг. Еще один. Словно не верил собственным ушам.

— Что… ты сейчас сказал? — прошептал он.

Юсуф встретил его взгляд.

— Повторю, — тихо продолжил он. — Сердце Джема подходит Эсре. Ее единственный шанс на жизнь в этой палате.

Бахар сжала руку Эврена так крепко, а Эврен будто бы перестал дышать. Он смотрел на Джема, и не верил, что его сердце могло кого-то спасти.

— Он может оставить после себя что-то хорошее, — тихо продолжил Юсуф. — Он может спасти не только ее. Почки, печень, ткани могут помочь и другим. Он может…, — Юсуф выдохнул и продолжил севшим голосом. — Он может дать шанс тем, кто уже отчаялся.

Все смотрели на Эврена. Только на него. И в этой тишине, перед лицом смерти, перед лицом любви, перед выбором, который разделил его навсегда. Эврен впервые за всю жизнь выглядел маленьким мальчиком, которого словно заставили выбирать между сердцем и долгом. Болезненным прошлым и настоящей семьей. Братом и дочерью друга. У него дрогнули губы.

Линия монитора все так же бежала ровно, холодно, безучастно, а ИВЛ размеренно качал воздух. А они все смотрели на Эврена. Словно он стал центром их мира, и только его слово могло повернуть судьбу в любую сторону. Он стоял неподвижно, как статуя, как человек, у которого забрали право дышать.

Бахар держала Эврена за руку. Ее пальцы были холодные. Его — горячие, почти обжигающие. Она была единственной, кто не отвел взгляд, потому что знала: если отвернется, то он упадет. Он останется один на один со своей виной.

Серхат стоял у двери. Он не имел права требовать. Он не имел права просить.

И все же его глаза кричали: «Спаси мою девочку… пожалуйста… Спаси.»

— Эврен… — тихо произнес Юсуф. — Это может быть… его шанс. Его последнее доброе дело, — он кашлянул. — Вы же… всегда говорили, что врач — это тот, кто спасает даже когда это больно.

Эврен закрыл глаза. Это были слова, которые он говорил молодым врачам. И теперь они били по нему. Он вздохнул. Грудь сдавило так, будто кто-то держал его за сердце. Бахар коснулась его щеки, посмотрела в его глаза.

— Эврен… — прошептала она, — ты не один.

Эврен закрыл глаза и повернулся к Джему. Он провел рукой по его волосам.

— Ты спасешь кого-то другого, — прошептал он. — Готовьте документы. Джем станет донором.

Серхат прислонился к стене и закрыл глаза, слезы покатились по его щекам. Бахар крепко обняла Эврена, зная, что он не позволит себе рухнуть, потому что она держала их двоих. Смерть одного становилась шансом для других.