Солнце село, и воздух стал более густым, прохладным. Бахар хотелось подойти к стулу и взять плед, чтобы накинуть его на плечи, но она просто стояла и смотрела на Эврена, понимая, что разговор был неизбежен. Эврен мерил двор быстрыми, нервными шагами.

— Ты знала…, — начал он, — знала, что Мерьем уже здесь! Ты виделась с ней! — Эврен остановился в двух шагах от нее, словно не хотел приближаться, словно намеренно держал дистанцию. — Знала, и ты мне не сказала!

Бахар обхватила себя руками и вздохнула.

— А ты мне все рассказываешь? — в ее взгляде мелькнул укор.

— Это совсем другое, — Эврен моргнул, дернул голову, будто бы она ударила его.

— У тебя все другое, Эврен, — она сама сделала шаг к нему. — Оказывается есть еще брат, — тут же добавила она. — Племянник. Тетя. Америка. Назначение, — перечисляла она, но не приближалась.

Эврен поднял руку, словно хотел коснуться ее ладони, пальцы дрогнули… и Бахар отступила на шаг назад. Он мгновенно изменился в лице. Ему этого было достаточно — она избежала его прикосновения. Эврен сжал пальцы в кулак и только потом опустил руку.

— Я их сюда не приглашал! — его голос почти сорвался, он с трудом контролировал себя.

— Это ты затеяла исследование!

— Да, — Бахар приподняла голову, смотрела в его глаза, — но ты при всех сказал, что согласовал бы мою заявку, — напомнила она.

Эврен сделал шаг к ней и тут же остановился, замер в нескольких сантиметрах от нее.

— Да, — сквозь зубы выдавил он, — но не так, не с ней рядом, — он обернулся, посмотрел в ту сторону, где стоял дом, в котором поселилась Мерьем. — Ты хоть понимаешь, что она сделала? Она…, — Эврен не договорил.

— И вот она здесь, — перебила его Бахар. — Твоя тетя живет рядом с нами. И что теперь, Эврен? Ты не обязан с ней общаться. Не хочешь — не общайся!

— Ты не понимаешь, — закричал Эврен. — Ты мне не сказала!

— А когда, Эврен?! — она подошла к нему, но он отшатнулся от нее. — Когда мы ели кебаб? Или когда я тебя мучила лимонами? Или когда ты утром устроил зоопарк?! Когда?

— Не переводи все на шутку, — рассердился Эврен!

— Я и не думала шутить! — Бахар схватила плед со стула и накинула его на плечи. — У меня тут твоя тетя, твой новый брат, племянник, и все они находятся в радиусе трех домов! И к тому же выясняется, что отец твоего брата Реха! Отец Картера Озкана — Реха!

— Я этого не знал! — закричал Эврен. — И я их сюда не звал!

— Так иди и скажи им это! Почему ты у меня спрашиваешь? — Бахар наступала на него. — Это твоя семья!

— Нет! — воскликнул Эврен. — Они меня предала. Ты хоть понимаешь, что это значит? Она отказалась от меня и сестры!

— А ты понимаешь, что я тоже человек?! — она сделала шаг и уперлась в его грудь рукой.

— Ты не понимаешь, — начал Эврен.

Он невольно опустил взгляд на ее живот, сделал шаг, хотел коснуться ее руки.

— Не прикасайся ко мне так, — воскликнула Бахар, отходя от него. — Как раз я очень тебя понимаю. Ты меня сейчас не видишь. Совсем! Ты сейчас смотришь не на меня, а на ребенка.

— Я просто… переживаю. Я не хочу навредить, — Эврен побледнел, отшатнулся, словно она его ударила.

— А ты понимаешь, что я живой человек! — перебила его Бахар. — Я не твой пациент, не проект, не…. — она сбилась, но вздохнув, продолжила, — я не сосуд, Эврен! Я не зона риска!

Эврен побледнел. Его взгляд тут же опустился на ее живот, поднялся к ее глазам.

— Я так не думаю, — его голос дрогнул.

— Думаешь! — категорично заявила Бахар. — Ты смотришь на меня и проверяешь, дышу ли я нормально, не волнуюсь ли. Ты постоянно прикасаешься к моему животу, словно я перестала существовать для тебя!

Эврен тут же сделал шаг к ней, но словно уперся в стену, остановился.

— Я же купил для тебя игрушки, — сорвался он, не понимая ее претензий.

— Ты купил их для ребенка! — она с трудом сдерживалась. — Я их не просила!

— А ты должна у меня просить? — взорвался Эврен. — Я что не могу их купить самостоятельно для своей женщины, которая носит моего ребенка? Я что все должен у тебя спрашивать? — Эврен смотрел на нее исподлобья. — Мне что на все нужно твое разрешение, Бахар?

Бахар осеклась, тяжело дыша, она смотрела в его глаза.

— Ты знала о Мерьем, и промолчала, Бахар, — Эврен покачал головой. — Это моя рана, это мое детство, это мое прошлое!

— А я — кто? — рассердилась Бахар. — Просто хирург, которому нельзя знать твое прошлое? Или женщина, которую ты любишь? Или просто та, кто вынашивает твоего ребенка?

— Не смей так говорить, — Эврен вздрогнул. — Я просто очень боюсь за тебя!

— А мне можно бояться? — спросила Бахар. — Или моя функция — успокаивать твое прошлое, твои тайны, твою злость, твою вину?

Эврен протянул руку, намереваясь коснуться ее плеча, но она перехватила его запястье.

— Не трогай меня сейчас! — она смотрела в его глаза.

— Тогда скажи… что ты хочешь? — в его глазах плескалась боль и злость, и он никак не мог определиться, какой эмоции поддаться.

Бахар, пользуясь его замешательством, отошла в сторону.

— Чтобы ты видел меня, а не только ребенка, — прошептала она.

— Ты сейчас несправедлива, Бахар, — начал Эврен.

— Что? — перебила она его.

— Ты, — Эврен не договорил, звонок телефона заставил его замолчать.

Они оба вздрогнули, будто бы их ударила молния. Эврен вытащил телефон, посмотрел на экран. Его лицо мгновенно изменилось.

— Не отвечай, не сейчас, — тихо попросила его Бахар, плотнее закутываясь в плед.

Эврен посмотрел на нее, и в его глазах она уже увидела решение. Бахар прикрыла на мгновение глаза, она уже знала, что он скажет дальше… она сама бы также ответила, но сейчас она хотела одного, чтобы он остался с ней рядом, чтобы просто обнял ее, даже не смотря на то, что она была против этого, чтобы просто успокоил ее.

— Я врач, — она услышала то, что уже предполагала.

— А я — не врач? — тихо спросила она, открывая глаза.

— Но звонят не тебе, — Эврен все еще держал телефон, не отвечая на звонок.

— Зато ты теперь главный врач, — она почти усмехнулась, отходя в тень дома.

— С завтрашнего дня, — нахмурился Эврен.

— А сегодня? — тихо спросила она, облокачиваясь о стену дома, словно ей нужна была некоторая опора. — Сегодня ты еще можешь остаться со мной? — она не стала говорить — нами.

Звонок оборвался. Эврен судорожно сглотнул, посмотрел на Бахар… пару секунд они просто молчали… он почти сделал шаг в ее сторону, но звонок повторился. Настойчиво, громко, как приговор. Эврен посмотрел на экран, потом на Бахар, снова перевел взгляд на телефон. Эврен нажал на экран, принимая вызов, отвернулся от нее.

Бахар смотрела на его спину, еще сильнее стягивая края пледа, она увидела, как напряглись его плечи, как еще ровнее стала его спина. Она слышала обрывки фраз — показатели, плохо, пересадка, готовьте операционную… и это его финальное — еду чуть не выбило почву у нее из-под ног, но она устояла. Эврен отключил вызов и повернулся к ней. Они посмотрели друг другу в глаза. Она была бледной, как стена. Он едва контролировал себя, балансируя на грани.

— Мне нужно ехать, — голосом, лишенным эмоций, произнес он.

— Ты всегда уходишь, — прошептала Бахар. — Бежишь.

— Это операция, Бахар, срочная, — Эврен сунул телефон в карман. — Пересадка печени. Я не могу…

— Можешь, — перебила его Бахар. — Ты прекрасно умеешь убегать, Эврен. И оставлять меня там, где тебе слишком больно.

— А что ты хочешь сейчас решить?! — Эврен подошел к ней.

— Как нам жить рядом со всеми этими людьми! С твоей семьей, которая вдруг оказалась в нашем городе! — напомнила она. — Твой брат — сын Рехи. Мы не сможем игнорировать все это, Эврен! Реха — муж моей мамы, — напомнила она, словно он забыл это. И я вообще не знаю, что там у них сейчас происходит, после того, как твоя тетя поцеловала Реху на глазах у моей мамы! — опомнилась Бахар, но слова Эврена вновь вернули ее к их спору.

— Никак. Я не хочу их видеть, слышать, знать. Я не буду с ними общаться! — категорично произнес он. — Это касается профессора, не меня! Это его жизнь!

— Но они уже тут, Эврен, — не унималась Бахар. — Они рядом с нами, мы будем с ним встречаться, хочешь ты этого или нет, — произнесла она на одном дыхании. — Ты снова бежишь от проблем, вот так же, как ты бежал от меня, улетел в Америку, — едва слышно произнесла она.

— А что ты хочешь услышать от меня?! — Эврен дернулся как от удара, повернулся к ней. — Что я рад, что Мерьем здесь? Что я должен бросить операцию ради разговора, который все равно закончится твоим «ты меня не слышишь»?!

— Потому что ты не слышишь! — Бахар упрямо стояла на своем. — Ты хлопаешь дверью, уходишь, исчезаешь, прячешься в операционной! Ты…, — она не договорила.

— Нет, — перебил ее Эврен, — это ты вечно выбираешь не меня! — заявил он. — Сначала все, потом я!

Ее дыхание сбилось. Рука невольно опустилась на живот. Эврен изменился в лице, она тут же убрала руку, не желая играть и манипулировать беременностью… а он машинально уже сделал шаг ближе, остановился, боясь причинить вред словами.

— Ты все время касаешься живота, — ее голос сорвался, — словно меня нет.

— В моей жизни есть только ты — Бахар, — Эврен указал в сторону, где жила Мерьем, — а она мне не тетя! Я не выбирал свою семью! Она нас бросила. Меня, сестру, маму. Я не хочу видеть их в моей жизни!

— Думаешь, что я хочу видеться с Мерьем, только чтобы причинить тебе боль? — Бахар чуть не выронила плед, но успела удержать его и успела отшатнуться от него, когда Эврен хотел помочь ей в этом. — Я хотела просто помочь своим пациентам стать родителями. И теперь да, — Бахар упрямо приподняла подбородок, — я теперь хочу знать, что у вас произошло, почему она так поступила.

— Ты врач? — Эврен приблизился к ней, — или детектив моей семьи?

— Я — врач! — Бахар не собиралась уступать. — И я твоя женщина!

— Хорошая женщина, сказала бы мне, когда и куда идет! — не унимался Эврен.

— А хороший мужчина сказал бы мне о брате! — она сделала шаг к нему.

— Он мне не брат! — Эврен почти наклонился к ней, почти не осталось расстояния между ними.

— А сын твоей тети? — упрямо спросила его Бахар,

— Она мне не тетя! — рассердился Эврен.

— Ты будешь всю жизнь молчать, Эврен? — она бросила эти слова, глядя ему в глаза.

— Я?! — он безрадостно усмехнулся. — Ты промолчала о беременности! — напомнил он.

— Я не обязана говорить с первой секунды, — прошептала она, побледнев, ее руки задрожали, и она чуть не выронила плед. — Не обязана…

— А я обязан? — он шагнул ближе. — Обязан договаривать все? Обязан угадывать?

— Ты обязан быть честным! — Бахар чуть не уперлась в его грудь руками, но сдержалась, отошла от него назад.

— Я? Честным? — его голос сорвался. — Ты была у Мерьем и не сказала.

— Ты знал о них и промолчал, — Бахар медленно отходила от него.

— Ты скрыла встречу, Бахар, — он также медленно следовал за ней.

— Ты скрывал свою семью! — она шла назад, смотрела ему в глаза. — Мы не обязаны быть идеальными! — она почти выкрикнула.

Его лицо изменилось, но он не успел ответить, из дома выскочила Сирен, за ней Ураз, замыкал шествие Юсуф. Они все остановились около него, смотрели на него с вопросом…

***

Смотря на него, она медленно вышла на улицу босиком, ее волосы были слегка растрепаны, в глазах застыли слезы, но Гульчичек не плакала… она подняла руки, держа ружье, направив дуло прямо на Реху, она двинулась к нему.

Старое ружье, уже почти как символ их семьи, теперь стало оружием мести. Она взвела курок, остановилась около Рехи. Она смотрела на его лицо, в его глаза, на губы, которые шевелились, но никак не могли произнести ни звука… и наконец-то он прошептал.

— Гульчичек, — Реха покачал головой.

Она сделала шаг, и дуло уперлось прямо в его грудь, в его сердце. Ее руки не дрогнули.

— Ты разбил мне сердце, Реха, — она смотрела одновременно и холодно, и горячо. — И не надо говорить, что нет. Все кончено.

Реха сделал шаг ближе, но дуло сильнее уперлось в его грудь, именно там, где билось его сердце.

— Тогда забери мое, Гульчичек, — прошептал Реха. — Я не смогу без тебя жить.

Она чувствовала его дыхание, но он не предпринимал попытки забрать ружье. Он просто стоял перед ней, а из кармана его рубашки торчал неиспользованный авиабилет, тот самый, что туда вложила Мерьем.

— У тебя любовь, Реха, — ее губы дрогнули в усталой, сломленной улыбке. — Семья. Там твоя женщина. Твой сын. Твой внук! Твоя Мерьем ждет тебя! Там вся твоя жизнь!

— Нет, Гульчичек, нет, не говори так, — покачал головой Реха. — Она — мое прошлое. Ты — мое настоящее, ты мое будущее. Ты — моя единственная.

Она приподняла голову, ее глаза блеснули.

— Я все видела, Реха, зачем мне эти красивые слова? Кто в них поверит? Какая женщина доверяет словам мужчины? Покажи мне ее? — она говорила ровным голосом, но все внутри нее дрожало от едва сдерживаемых ею эмоций. — Это было слишком, Реха. Вы целовались на глазах у всех, рядом с домом моей дочери, Реха!

— Она меня поцеловала, — он говорил так, словно слова шли с трудом.

— А ты был не против, — усмехнулась Гульчичек.

— Гульчичек, пожалуйста, — он на мгновение прикрыл глаза. — Давай поговорим, — попросил он.

— Нам не о чем больше разговаривать, Реха, — возразила она, не опуская ружье.

Реха протянул руку, словно хотел коснуться, но она не позволила, надавила дулом сильнее.

— Я не знал, что она родила, что у меня есть сын, Гульчичек, — прошептал Реха. — Тем более не знал про внука. Я…я, — он настолько был растерян, что на мгновение ружье в ее руках дрогнуло, — я не знаю, что мне делать, — признался он.

Гульчичек внимательно смотрела на него, она сразу же увидела, что он стал тяжелее дышать, что побледнел, но не предприняла попытки успокоить его, пожалеть.

— Уже ничего не нужно делать, Реха, — покачала она головой. — Не нужно никого воспитывать. Ты получил полный комплект.

— Семью, которую не знал и которую не искал? — он искренне не понимал.

— Но она теперь твоя, Реха, твоя кровь и плоть! — ее руки снова дрогнули, и она медленно опустила ружье, вернула затвор. — А я кто теперь? — она поставила ружье между ними, как барьер, как черту, не позволяя ему переступить ее. — Ты ее касался, Реха. Я все видела.

Реха опустил взгляд, ему было стыдно смотреть в ее глаза.

— А где вы были, что делали — я не видела и не знаю, — продолжила Гульчичек, — но я могу представить.

— Не надо, — его голос сел. — Ничего не было, — он взглянул в ее глаза. — Не было, Гульчичек.

— Это говоришь ты, Реха, — прошептала Гульчичек, и он опустил голову, будто не мог смотреть в ее глаза.

Гульчичек вздрогнула, словно что-то внутри нее сломалось, разбилось. Она подняла ружье и протянула ему, направив дуло на себя. Реха моргнул, не понимая, что она хотела от него.

— Возьми, — прошептала Гульчичек, дрожащим голосом. — Бери! — потребовала она. — Бери, Реха! — она вложила в его руки семейное ружье, как когда-то вложила свою ладонь в его руку. — Убей меня, Реха, — она смотрела в его глаза, направив дуло на себя. — Сделай так, чтобы не болело, чтобы не было стыдно, чтобы не было страшно, чтобы не было так безмерно одиноко!

— Я пришел не за этим, Гульчичек, — прошептал Реха, опуская ружье. — Ты моя жена. Я пришел вымолить прощение. Помоги мне… пожалуйста, Гульчичек.

— У тебя есть Мерьем, — она выставила руку, будто не желала его слушать. — Она твоя женщина, твоя любовь, мать твоего сына!

— Гульчичек, — Реха сделал шаг, и его рука нашла ее ладонь, он сжал ее холодные пальцы, — помоги мне, я не знаю, как мне дальше жить, — признался он. — Помоги мне с сыном, внуком. Я не знаю, как подойти к ним, — едва слышно выговорил он. — Я не собираюсь скрываться, я не буду обманывать тебя. Они есть, они в Стамбуле, я сегодня узнал об этом, Гульчичек. Моему сыну больше 40 лет, а я только о нем узнал, — в его голосе послышалась паника.

Гульчичек отвернулась, попыталась освободить руку, но он еще сильнее сжал ее пальцы.

— У твоего сына есть мать, в твоего внука есть бабушка, тебе есть кого попросить, — она говорила, не смотря на него.

— Гульчичек, а ты моя жена, — он поднял руку, и его пальцы коснулись ее щеки. — Ты моя жена, и в радости, и в горе, — напомнил он.

— А она твоя любовь! — она посмотрела на него, и в ее глазах блеснули слезы.

— Прошлая, — покачал он головой. — Все в прошлом. Ты единственная, кого я люблю.

— А целовал ее, — напомнила она.

— Как мне доказать? — просто спросил он.

Она медленно покачала головой, посмотрела взглядом, который убивал без слов.

— Я больше не верю тебе, Реха! — прошептала она. — Не верю, — Гульчичек медленно повернулась и пошла.

Она вошла в дом так тихо, словно не хотела тревожить стены. Закрыла дверь так мягко, почти ласково, чтобы никто не услышал, кроме нее самой. Она шла, слегка покачиваясь, как человек, который слишком долго держался, скрывая от других боль, которая разрывала изнутри.

Она машинально дошла до кухни, пришла туда, где пахло чаем и хлебом, где всегда можно было спрятаться за делами, за движением рук… но сейчас ее ничего не спасало. Она оперлась руками о стол, склонила голову и закрыла глаза.

Первый всхлип получился тихим, почти беззвучным, как будто бы она сама боялась его услышать. Второй — уже глубже, он шел из груди, и она прикусила губы, чтобы не расплакаться… третий всхлип ее сломал… надломил, и она села на стул, ноги больше не держали ее. Снаружи в окна падал холодный свет фонаря, и этот холод пробирал до дрожи.

— Зачем ты…, — прошептала она в тишину, — зачем ты так со мной…

Она не договорила, закрыла лицо дрожащими ладонями. Жизнь научила ее держаться, она не была слабой женщиной, но этот удар попал прямо в цель. Туда, где не было защиты… туда, где она любила всем сердцем. Впервые за много лет ей по-настоящему стало стыдно… не за поступок… а за то, что она поверила… она плакала беззвучно, кусая губы в кровь… чтобы ни один человек не услышал ее плача, чтобы никто не узнал о ее боли…

Он стоял у двери, стоял, не шевелясь, будто бы держал еще ружье, направленное прямо в ее сердце. Ненужное тяжелое ружье, на которое он теперь опирался. Реха не чувствовал пальцев, не чувствовал холода, только это щемящее сдавливающее чувство в груди и ему было трудно дышать.

Он смотрел на дверь, на ту самую, которую она закрыла перед ним. Она была так близко, но неприступна, как крепость, которую он сам же и разрушил изнутри.

— Гульчичек, — выдохнул Реха едва слышно, словно произнес молитву, но она не услышала, а он не смел постучать.

Реха присел на ступеньку, положил ружье рядом, он провел рукой по лицу, понимая, что ни оправдания, ни слова, ни жесты ни имели сейчас никакого значения.

Мужчина, прошедший через годы, через операции, через кровавые смены, через череду смертей пациентов… потерялся из-за одной женщины… но не одной… а именно своей, той самой. С кем мог быть самим собой, с кем мог шутить, и только она понимала все его шутки. Он наклонился вперед, опустил голову, а вокруг него воцарилась тишина, такая глухая, что казалось, что весь мир будто бы замер, точно так же как и он.

Где-то там, за воротами продолжалась жизнь, а он сидел на ступеньке, на той самой, на которой задержалась она, когда обернулась, чтобы взглянуть на него.

— Пожалуйста, — прошептала Реха, — верь мне, Гульчичек.

Он поднял голову и посмотрел на темные окна, там, где находилась его жизнь, его сердце, его женщина, но он не имел доступа к ней. Из-под двери донесся едва уловимый звук… или ему просто показалось…показалось будто женщина плачет… так тихо, чтобы никто не услышал… и его грудь пронзило, сердце сжалось так, будто оказалось в тисках.

Реха с трудом удержал себя, чтобы не ворваться в дом, чтобы не встать перед ней на колени, чтобы вымолить у нее прощения за поцелуй, которого он не желал, который не просил… он мог бы зайти в ее дом, но не имел права… сегодня не имел…

***

Может быть он и имел право отказаться. Эврен мог попросить другого врача провести операцию, но сам невольно выбирал работу, словно прятался за ней, не в силах решить проблему дома. На его лице сменялись одна эмоция за другой, и Бахар прекрасно знала его, она увидела, как он в мгновение замкнулся, стал собранным, исчезла вся его нежность и мягкость… перед ней стоял профессор Эврен Ялкын.

— Профессор, — Сирен на ходу накинула легкую крутку, — можно с вами, меня тоже вызвали, — сообщила она.

Ураз торопливо шел за ней, нервно вздрагивая.

— Эврен, — начал он и сбился, — профессор, можно мне тоже с вами, — неуверенно произнес он.

— И мне, профессор, — нетерпеливо произнес Юсуф, заглядывая в его глаза. — Это первая пересадка для меня, вы же меня допустите в операционную?

Все трое смотрели на него с полной готовностью отправиться на ночную смену, а позади них, закутавшись в плед, стояла Бахар.

— А мне не позвонили, — задумчиво произнесла она. —Или ты уже отстранил меня от всех ночных вызовов? — бросила она, глядя в его глаза. — Что дальше, Эврен? Закроешь меня дома до самых родов?

Эврен, нахмурившись, стиснул зубы, взглянул на Сирен и кивнул ей, и она отошла к машине, решив не мешать спору Бахар и Эврена. Ураз и Юсуф нетерпеливо переглядывались, понимая, что их участие в операции мог решить только Эврен. Все зависело только от его слова.

Эврен смотрел в глаза Бахар, и ее дыхание было другим. Они стояли на расстоянии нескольких шагов… но он уже мысленно находился в операционной. Бахар облокотилась плечом о стену, словно поддерживала из последних сил покой этого дома, его быт, где в кроватках спали ее внуки Мерт и Лейла, где за ее спиной показалась Умай.

— Вам нельзя, всем троим, — выдавил Эврен. — Это не игра.

— Это не игра, профессор, — тут же подхватил Ураз, его глаза загорелись, он словно почувствовал азарт. — Это операция, ночная, я должен там быть. Сирен вызвали, — он указал на жену, стоящую около машины Эврена. — Если вы возьмете Юсуфа, это несправедливо, ведь вы даже не знаете, ваш он сын или нет, но уже делаете ему поблажку!

Эврен резко повернулся к нему.

— А дети? — жестко спросил он. — Сирен вызвали! — подтвердил Эврен. — А кто будет с вашими детьми?!

— Ну дома же мама, — опешил Ураз. — Она, — начал он.

— Мама?! — голос Эврена сорвался. — Ты сейчас о Бахар? — со злостью спросил он, делая шаг к нему. — Она не сиделка по умолчанию.

— Эврен, — попыталась вмешаться Бахар, но он ее даже не услышал.

— Бахар — не твоя страховка, Азиз Ураз! — категоричным тоном произнес Эврен. — если хочешь, чтобы она помогла — подойди и попроси! Реши, как мужчина, а не как сын, который все время ждет, что мама закроет все твои вопросы. Если бы вы жили отдельно, Ураз, как бы ты решал эту проблему?

Бахар прижала руку к груди, так сильно защемило ее сердце. Она понимала, что он был прав во всем, что говорил, но тяжесть мысли от того, что он уходил и забирал с собой всех, только усиливалась, а также, что они так и не решили свои вопросы.

Сирен затаила дыхание. Она смотрела на Эврена со слезами на глазах. Все то, что она пыталась донести до мужа, озвучил Эврен. Она подошла к нему, ее рука опустилась на его плечо, и ее губы коснулись его щеки.

— Спасибо, Эврен, — прошептала она и отступила.

— Если тебе нужна ее помощь — ты подойдешь и попросишь об этом Бахар, — так же жестко продолжил Эврен, ни на грамм не смягчаясь. — С уважением, без «она же дома»!

Ураз опустил голову, тень вины легла на его лицо.

— Мама, — он произнес это так тихо, как будто бы ему было сложно говорить. — Ты не могла бы, — он кашлянул, — побыть с Лейлой и Мертом? — его голос дрогнул, и он поднял голову. — Я хотел бы присутствовать на операции, если профессор позволит. Пожалуйста.

Глаза Бахар наполнились слезами, губы задрожали, и она кивнула.

— Да, сынок, — прошептала она, еще крепче сжимая края пледа.

Ураз победно улыбнулся, взглянул на Эврена. Эврен, скрипнув зубами, слегка повел головой и неохотно кивнул ему. Юсуф все еще ловил его взгляд, и получив отмашку, чуть не подпрыгнул на месте.

Сердце Бахар сжалось… они все уходили. Сирен, Ураз, Юсуф… Эврен, а она оставалась. Как врач она все понимала, но как женщина, ее разрывала обида и горечь, и Эврен, он стоял между ее понятием врача и женщины, он протянул руку, почти коснулся ее щеки, но в последний момент остановился.

— Я вернусь, — прошептал он, словно давал ей клятву, но звучало как извинение, выглядело как очередная уловка побега от решения проблем.

Бахар кивнула, тихо улыбнулась, ее сердце разрывалось от отчаяния, но она не позволяла себе рухнуть.

— Эээ, — послышалось за спиной Эврена, и он обернулся.

Сирен села на переднее сиденье, Ураз за ней, а Юсуф, распахнув дверь и увидев детское кресло, застыл.

— Поздравляю тебя, Юсуф, — с легким смешком произнес Ураз, — ты почти уже сын Эврена, даже кресло для тебя подготовили.

Юсуф покраснел, схватил кресло и бросился в дом. Сирен прикрыла глаза, покачала головой.

— Бахар… — Эврен подошел ближе. — Ты приедешь завтра на работу на…, — он посмотрел на машину Юсуфа.

— Я сама решу, как мне добраться, профессор, — ответила она ровным тоном, и ее слова были холоднее, чем обычно. — Такси еще никто не отменял!

Слова прозвучали так, словно она молча кричала: ты обо мне не думай, я сама справлюсь! Эврен сжал пальцы так, что побелели костяшки.

— Бахар…, — он попытался хоть немного смягчить ее.

— Езжай, — прервала она его объяснения. — Там люди ждут. У вас операция!

— Мы потом обязательно поговорим, — прошептал Эврен, пытаясь посмотреть в ее глаза, но она упорно отводила взгляд.

— Эврен, — Бахар вздохнула и взглянула на него, — потом может не быть.

Он вздрогнул как от удара. Эврен на секунду задержал взгляд на ее лице, словно хотел запомнить, как она стояла на пороге, с пледом на плечах, слегка растерянная и в тоже время собранная. Она не плакала, но глаза покраснели. Ему хотелось обнять ее, но телефон снова предательски ожил, напоминая о том, что пациент нуждался в его внимании. Эврен повернулся, сел в машину и захлопнул дверь. Мотор загудел, машина тронулась и выехала со двора.

Он уехал, скрылся за поворотом в своем правильном и нужном деле, важном для других… а Бахар, укутанная в плед, осталась дома с Умай и двумя спящими малышами.

— Мама, — позвала ее Умай, — все хорошо? — осторожно спросила она.

— Конечно, милая, — вздохнула Бахар и повернулась к дому. — Идем.

Они зашли в дом, аккуратно закрыв за собой дверь… и дом принял их в свои объятия…

***

Она подарила ему свои объятия, свою нежность, а он просто промолчал, когда ее унижали. Машина двигалась очень тихо, слишком тихо было и внутри, будто Исмаил боялся лишним звуком спугнуть ее, нарушить то хрупкое чувство, которое только что зародилось, дало ростки… но эти ростки в любой момент могли растоптать, раздавить.

Невра сидела рядом, едва касаясь спиной спинки сидения. Она смотрела вперед, лицо бледное, губы сжаты, плечи напряженные. Она молчала, пока он не повернул, и она увидела старый чайный садик, где фонари уже стали реже, а на улице — еще темнее.

— Останови машину, — потребовала Невра.

Это была не просьба, не крик. Это было спокойное отчаяние, полное признания и принятия.

— Невра, — Исмаил взглянул на нее, не понимая.

— Останови машину, — повторила она.

Исмаил подчинился, резко надавил на тормоз, слишком быстро, и она по инерции наклонилась вперед, ремни больно впились в ее грудь, удерживая ее. Невра быстро отстегнула ремень безопасности, открыла дверь и вышла из машины. Она сделала шаг, второй и пошатнулась. Исмаил бросился к ней, подхватил под локоток.

— Невра, осторожнее, — воскликнул он.

— Не трогай меня, — она уперлась в его грудь рукой. — Ты не имел права хватать меня, сажать в машину и увозить! Не имел права, Исмаил! — ее голос дрогнул. — Я не вещь! Не ошибка, не та, о которой только что вспомнили! Я тебе вообще никто, Исмаил!

Он протянул руку, но она отступила, отшатнулась почти с отвращением… но не к нему… скорее к самой себе.

— Пойдем присядем, — тихо попросил он, видя, что она едва держалась на ногах.

— Ты такой заботливый, Исмаил, — усмехнулась Невра. — Тебе кажется, что ты умеешь спасать? — бросила она, не смотря на него, но все же повернулась.

Они подошли к чайному столику под навесом и присели за столик. Невра взяла салфетку и сжала ее в руках.

— Ну что же, Исмаил, давай, спасай! — она посмотрела ему в глаза.

Исмаил молча сидел напротив нее, впервые был настолько растерян, впервые он видел ее такой, без тени кокетства, без игривого взгляда.

— Два чая, — Невра вскинула руку, почти кокетливо-уверенным жестом, мальчику из чайной, но даже тень кокетства не скрыла дрожь в ее пальцах.

Мальчик ушел, Невра скомкала салфетку и бросила ее на стол, словно в одно мгновение слетели все маски, за которыми она пряталась годами, которые стали настолько ей привычными, словно стали ее вторым «Я».

— Ты хочешь поговорить? — спросила она, ставя локти на стол. — А о чем? — она немного наклонила голову. — Исмаил, ты не защитил меня.

— Невра, я, — он не договорил.

— Мерьем вошла в твой дом и раздавила меня одним взглядом! Одним, — ее голос стал тише. — А ты просто стоял и молчал. Ты позволил ей унижать меня на твоих глазах! — Невра прикрыла глаза. — Неужели ты не видел, что я больше не могу? Что мне нужна была всего одна твоя фраза — «хватит»?

Его дыхание стало тяжелее, на лицо легла тень, но он молчал, не зная, что сказать.

— Я была замужем за Азизом, — прошептала Невра. — Ты это знаешь. Азиз был твоим другом. Вы все приходили в наш дом. Вы работали ночами, планировали свои исследования. Помнишь?

Исмаил вздрогнул, побледнел.

— Вы привели в мой дом Кескинов! Вы поселили их у нас, — ее голос сел. — А я была рядом все это время, но меня никто не замечал, вы же творили великие дела, — она взмахнула руками. — И ты приходил в наш дом, но меня не видел. Никто из вас меня не замечал, я только приносила и подавала вам напитки, бутерброды. Вы превратили меня в служанку, в тень!

Исмаил сильнее сжал пальцы. Невра усмехнулась, взяла салфетку и приложила ко рту, словно сдерживала долгий крик, рвущийся изнутри.

— Красиво, правда, женщина, которой нет, — она пожала плечами. — Были только вы и они. Лейла и Мерьем.

— Невра, пожалуйста, — Исмаил судорожно сглотнул.

— Нет, я скажу, ты же хотел поговорить, так давай поговорим, — она смотрела в упор. — Вы решили провести эксперимент? — она слегка наклонилась к нему, смотрела в его глаза. —Только это был не единственный его эксперимент, — прошептала она, и слезинка покатилась по ее щеке.

— Что? — не понял Исмаил, слегка нахмурившись.

— Азиз поверил в себя настолько, что он не повез меня в больницу, когда у меня открылось кровотечение, — продолжила Невра, смотря ему в глаза, но она не видела его, перед ее глазами стояла их гостиная, стол посредине, ее муж в белом халате. — Он не справился, Исмаил, и удалил мне матку.

— Что? — Исмаил пошатнулся на стуле.

— Там, в гостиной, на том самом столе, на котором вы потом оперировали маму Эврена, на том самом столе, на котором он оперировал сестру Эврена… тот проклятый стол отнял жизни трех женщин, Исмаил. Трех! Только они мертвы, а я до сих пор живу, как насмешка, как наказание! Живу, но женщина во мне мертва. Он убил ее. Он хотел проверить метод…, — она горько рассмеялась. — Понимаешь, проверить метод. Я для него была просто методом, экспериментом! Он говорил, что спас мне жизнь, что просто вырезал все, что мне могло угрожать. Понимаешь — матка могла мне угрожать! — она опустила голову, смотрела на свои пальцы, сжимающие салфетку. — А потом он выставил меня виноватой перед ним, перед самой собой, потому что я не могла родить ребенка, потому что подвела его.

Исмаил закрыл глаза, словно удар пришелся по нему.

— Во мне что-то сломалось, — продолжила Невра, ныряя дальше, в то самое прошлое, которого она избегала, прячась за маской лицемерия и высокомерия. — Поэтому я не могла отпустить его, мы были связаны, поэтому я не захотела становиться его сиделкой, потому что я всю жизнь простояла в его тени, поэтому я хотела его сдать, а Бахар, — она прикрыла глаза, взяла новую салфетку и прижала ее к глазам, — а она сказала, что будет смотреть за ним. Она сделала то, что я не смогла.

Невра замолчала. Они смотрели на мальчика, который поставил чайник и чашки на их стол, потом наполнил их чашки чаем и отошел.

— Ты говоришь о нас, — Невра сжала двумя руками чашку и смотрела, как пар поднимался из чашки. — Исмаил, я жила в тени, в твоей тоже… и в эту же тень ты отправил меня сегодня утром у себя в доме после нашей ночи, — она подняла взгляд, — после нашей первой близости, о каком доверии ты можешь говорить? Как мне тебе верить?

Ее губы дрогнули, глаза блестели от невыплаканных слез, но она сидела с прямой спиной, смотрела ему прямо в глаза.

— Да, я отдала Эврена в детский дом, потому что испугалась. Да, я заигралась в сарказм, пряталась за высокомерием, — слезы покатились по ее щекам. — Я манипулировала, я старалась сделать так, чтобы никто не увидел и не узнал, что внутри я пустая, — она ударила себя в грудь, — что меня нельзя любить!

— Ты не пустая, Невра, — тихо произнес Исмаил, с трудом осознавая все то, что она ему рассказала.

— Я никто, Исмаил, — перебила она его. — Не жена, не мать, не любовница, — она глубоко вздохнула, уже давно смирившись, — я даже не член их семьи, Исмаил, но я до сих пор живу в их доме, смотрю Эврену в глаза. Я всю жизнь была одна, — ее губ слегка коснулась горькая усмешка, — и когда я немного поверила, ты не смог защитить меня, Исмаил. У тебя не получилось, — пожала она плечами.

Он хотел что-то сказать, но она подняла руку, молча останавливая его.

— Отвези меня назад, откуда забрал, — Невра медленно поднялась, так и не сделав ни глотка чая. — В дом Гульчичек!

— Невра, мы не закончили, — попытался остановить ее Исмаил.

— Мы и не начинали, Исмаил, — она посмотрела на него искоса, стоя к нему полубоком. — Вот и вся правда, уже слишком поздно для нас, Исмаил. Поехали.

Исмаил вдруг понял… она не просила… она прощалась с ним. Он вдруг почувствовал себя таким маленьким рядом с этой женщиной, которую считал очень удобной, но в тоже время такой хрупкой, он вдруг увидел ее силу и то, как она на самом деле всю жизнь простояла на обочине своих страданий в полном одиночестве с гордо поднятой головой. Да, она совершала ошибки, но все их совершали.

Исмаил подошел к ней, хотел коснуться ее плеча, но она отошла назад, не позволяя ему этого.

— Нет, — слетело с ее губ, всего одно короткое слово, и это стало честнее любого крика, который лишил его дыхания.

Она пошла первой к его машине. Шла, не оборачиваясь, зная, что он следовал за ней. Она больше не ждала от него слов.

Исмаил смотрел на ее спину, на линию плеч, и впервые в жизни почувствовал себя мужчиной, который не смог защитить… мужчиной, который не спас свою женщину…

***

Они приехали спасать пациента, которому требовалась пересадка, но попали в приемное, которое гудело как растревоженный улей, наполненный запахом крови, металла и мокрого асфальта.

Эврен зашел первым. Он шел быстрым шагом, уже на ходу оценивал ситуацию. Ураз держался рядом, внутренне напрягся, понимая, что с двумя пострадавшими, Эврен легко мог оставить его в приемном. Юсуф шел позади. Он все время оглядывался, невольно искал глазами Бахар, при этом понимал, что она осталась дома, ее просто здесь не могло быть.

— Два тяжелых, — Сирен уже взяла планшет, — один с разрывом селезенки, двое средней тяжести, и один… — она посмотрела в планшет. — Мужчина 50 лет, жалобы на боль в ноге. Сам пришел, без скорой. Похоже на нагрузку или ишиас.

— Я здесь, я уже здесь, — в приемное ворвался Дорук.

Эврен мельком взглянул на него.

— Дорук, травма живота! Я к тяжелым – в реанимацию! Сирен, ты готовишь операционную, — он повернулся. — Ураз, ты со мной. Мы должны быть готовы через десять минут, я найду бригады для тяжелых. А ты, — Эврен смотрел на Юсуфа, который вытянулся, ожидая его указания, — возьмешь этого мужчину, — Эврен указала на пациента.

— Этого? — весь энтузиазм Юсуфа мгновенно пропал. — С ногой? — разочарованно произнес он.

— Это твой пациент, Юсуф! — распорядился Эврен.

— Я хотел участвовать в операции, — предпринял попытку Юсуф. — Травма ноги? С ним все нормально, — даже не смотря пациента, отмахнулся Юсуф. — Я могу идти с вами.

— Нет! — Эврен сказал всего одно слово.

Это звучало не как нельзя, а словно как еще было рано, и именно это причинило ему боль.

— Почему он? — прошептал Юсуф. — Почему Ураз? — он даже не пытался скрыть обиду. — Почему ты выбрал его?

— Ураз —хирург! — взгляд Эврена стал жестким. — Сирен — тоже! — он смотрел Юсуфу прямо в глаза. — Я сейчас беру тех, кого могу поставить у стола, чтобы не потерять пациента!

Юсуф побледнел. Ураз растерянно обернулся, невольно чувствуя свою вину перед Юсуфом.

— А я? — выдохнув, спросил Юсуф. — Что со мной не так? — вся краска сошла с его лица.

— Ты — интерн, — Эврен сделал шаг в его сторону.

— Ты разрешил мне поехать с вами, — напомнил Юсуф.

— Я не говорил, что возьму тебя на операцию, — голос Эврена оставался строгим.

— Но ты даже не дал мне попробовать! — его голос сорвался. — Ты даже не посмотрел. Ты не доверяешь мне! — Юсуф сжал пальцы так, что побелели костяшки.

— Нет, — тихо ответил Эврен, — я не имею права играть твоей жизнью или чужой! — сказал он, и Юсуф опустил голову. — Тут нет родственных связей, Юсуф. Нет чужих или своих детей. Есть только пациенты и операционные! Я не выбираю! Я спасаю!

— Но ты выбрал! — глаза Юсуфа блеснули. — Ты выбрал не меня!

— Профессор, — к ним подошел Ферди, — пациент с ногой говорит, что ему хуже.

Эврен и Юсуф смерили друг друга взглядами.

— Я займусь, — слишком резко ответил Юсуф.

И они оба отвернулись друг от друга. Эврен взял перчатки и направился в сторону реанимации, словно и не заметил огорчения Юсуфа.

Юсуф побледнел. Он обернулся, посмотрел на спину Эврена, и это ударило его сильнее… да, с одной стороны он был рад, что ему дали пациента… но такой простой случай, даже не средней тяжести… и Эврен выбрал не его… он выбрал сына Бахар, невольно отодвигая его в сторону… задвинул за свою спину, не позволяя ему участвовать, словно не доверял…

***

Она не позволила ему проводить ее… и все же Исмаил шел следом, но остановился около столика во дворе, увидев Реху, сидящего на ступеньке.

Невра прошла мимо, она зашла, не раздеваясь сразу на кухню.

— Ты приехала? — Гульчичек медленно подняла голову, держалась из последних сил.

Невра остановилась на пороге кухни.

— Я вернулась, — просто ответила Невра, — куда я еще могу пойти?

Гульчичек кивнула.

— Садись, — прошептала она и встала.

Гульчичек включила плиту, поставила чайник. Шум газа, как слабый рык наполнил кухню. Невра присела на стул, сидела слишком прямо, словно готовилась получить еще одну пощечину от самой судьбы. Пока вода закипала, они сидели молча. Сидели в тишине, чувствуя друг друга без слов. Потом Гульчичек налила чай в два стакана, густой, терпкий, крепкий, практически черный. Один протянула Невре, а сама встала у окна, не вторгалась в ее пространство.

— Пей, — нарушила тишину Гульчичек. — Ты очень бледная.

Невра сжала стакан дрожащими пальцами, сделала маленький глоток и моргнула, кипяток обжог горло.

— Твой муж, — начала она, но голос ее сорвался.

— Не говори мне сейчас о Рехе, — попросила ее Гульчичек. — Мы сами с ним разберемся, — устало добавила она. — Ты расскажи, что у вас, — тихо попросила она.

— А что рассказывать, — слишком резко ответила Невра, будто защищалась, а потом ее губ коснулась тонкая усмешка, ранившая ее саму. — Что вся моя уверенность и высокомерие — декорации, которые я поднимала, чтобы никто не увидел, что я, — она замолчала и сделала еще один обжигающий горло глоток.

— Что ты? — спросила Гульчичек.

Невра смотрела на чай в чашке, будто в чашке плескалось все ее прошлое.

— Пустая, — наконец-то сказала она. — Азиз меня сделал такой.

Гульчичек вздохнула, впервые посмотрела на Невру другим взглядом. Впервые она увидела, что Невра могла испытывать боль.

— Он сделал мне операцию дома, — в этот раз озвучить было уже не так страшно. — Дома, Гульчичек, словно я была пластмассовой куклой, — она снова усмехнулась. — Он спас мне жизнь, а я не смогла родить, — она смотрела на темный чай в чашке. — Он сделал меня виноватой за мое собственное тело, которое искалечил.

Гульчичек медленно закрыла глаза и тут же открыла.

— Я всегда была в тени, пока он жил, подавала чай, как ты сейчас, — ее голос дрогнул. — А вы никто и никогда не спрашивали, почему я так держалась за Азиза. Почему меня никто не спрашивал, почему никто не видел, что мне больно? Мне нужно было кричать? — она подняла голову и посмотрела на Гульчичек.

— Невра, ты не обязана была кричать, — прошептала она и присела с ней рядом. — Тебя должны были услышать без твоего крика.

— Никто не слышал, — Невра едва заметно улыбнулась. — Даже Исмаил.

— Ты его любишь? — осторожно спросила Гульчичек.

— Я хотела… попробовать, — призналась Невра. — Он был первым человеком за много лет, с кем я почувствовала себя кем-то, а не просто мебелью, — она закрыла глаза, и слезинка скатилась по ее щеке. — А сегодня… я поняла, что снова никому не нужна.

Гульчичек слегка наклонилась к ней, но Невра отвела взгляд. Гульчичек положила ладони на стол.

— Ты нужна, — прошептала она.

— Кому? — Невра подняла на нее глаза — усталые, прожженные, как старый шелк. — Кому я нужна? — спросила она. — Я не жена. Не мать. Я даже не член семьи, тем более, когда вернулась она, — ее губ коснулась легкая усмешка.

— Ты нужна в первую очередь самой себе, — прошептала Гульчичек.

Это прозвучало просто. Невра вздрогнула и отвернулась.

— Я так устала, — едва слышно произнесла она. — Если бы я могла только искупить, если бы я могла исправить то, что сделала, — она всхлипнула. — Если бы я не отдала Эврена в детский дом.

— Перестань, — прошептала Гульчичек. — Просто дыши, — попросила она.

Невра медленно склонилась и положила голову на ее плечо. Они сидели в тишине, холодный свет фонаря с улицы освещал кухню. Гульчичек знала, что Реха находился за дверью, что он не ушел… не ушел скорее всего и Исмаил. Ночь становилась все глубже. Чай остывал, а две женщины, такие разные, и в тоже время такие одинокие впервые за долгие годы сидели вместе не как соперницы, не как обвинители, а как те, кто впервые увидел друг друга с открытыми ранами без масок…

***

Эврен открыл окно в своем кабинете… пока еще своем… завтра он должен был занять кабинет главного врача. Больница этой ночью казалась другой — бесконечной, полутемной, холодной, а сама ночь тянулась вязкой нитью.

Он сделал глоток кофе, который давно потерял вкус, но он все равно выпил, чтобы не упасть, чтобы не позволить себе лишнее.

Телефон моргнул сообщением. Эврен открыл его — «Как ты?». Он тут же набрал ее номер.

— Слушаю, — Бахар ответила мгновенно.

Он так рад был услышать ее уставший голос, тихий, живой.

— Я в больнице, — произнес он.

— Я знаю, — вздохнула она, обнимая гуся, которого он принес, но ему ничего не говорила, но с ним ей как-то становилось легче. — Ты бы сам не позвонил, — прошептала Бахар.

— Как ты? — Эврен усилием воли постарался не ответить на ее укол.

— Плохо, — призналась она. — Меня тошнит, я не могу спать.

— Ты ела? — осторожно спросил он.

— Нет, — коротко ответила она.

— Бахар! — Эврен тут же встал, прошелся по кабинету.

— Не ругайся, — прошептала она. — Я не могу, меня тошнит. Мерт просыпался три раза. Лейла тоже. Я еле уговорила Умай лечь спать. Мама не берет трубку, прислала сообщение, что все хорошо, не волнуйся. Как не волноваться, Эврен? Ты вообще понимаешь, что происходит?

— Ты не должна обо всех думать, — он перевел дыхание, старался держать себя в руках. — Тебе нужно думать о себе.

— Какой смысл думать о себе, — она замолчала, словно подбирала слова, — если все зависят от меня? Мама. Внуки. Умай. Ураз. Сирен, — она вздохнула. — Даже ты.

— Я завишу от тебя? — переспросил он.

— Ты звонишь мне, когда тебе плохо. Когда ты боишься. Когда хочешь оперировать. Когда хочешь молчать…, — перечислила она и замолчала, потом продолжила. — Но никогда, когда тебе хорошо, нет.

— Бахар…, — вздохнул Эврен и потер висок.

— Что? — ее голос не выражал никаких эмоций.

— Я хочу знать, как ты, — тихо спросил он.

— Ты спрашиваешь о ребенке, — тут же среагировала она.

— Ты несправедлива, — заметил он.

— Ты говоришь «осторожно», «не волнуйся», «ешь», — она уткнулась в шею гуся. — А я хочу услышать: «Как ты, Бахар?».

Он закрыл глаза, провел рукой по лицу.

— Хорошо, — согласился он с ней. — Как ты, Бахар?

Бахар молчала, и Эврен даже посмотрел на экран — не прервался ли вызов.

— Плохо, — наконец-то ответила она.

Она сказала это так тихо, как будто признавалась в слабости, которую никто и никогда не видел.

— Я приеду…, — тут же прошептал он.

— Не надо, — перебила она. — Зачем, уже скоро утро. У тебя впереди тяжелый день. Тебе нужно отдохнуть.

— Не говори так, — попросил Эврен.

— А как? — ее голос стал мягким, опасно мягким. — Ты же не можешь бросить все и приехать?

Эврен молчал, потому что он действительно не мог приехать, ему нужно было проверить пациентов после аварии. Проконтролировать пациента Юсуфа.

— Видишь? — спокойно продолжила она.

Эврен хотел объяснить, но в этот момент в дверь кабинета постучали.

— Профессор Ялкын! — голос Ферди был напряженным. — Срочный вызов! Пациент с ногой вернулся. Тяжелое состояние.

— Бахар, — Эврен нахмурился.

— Иди, — она еще крепче прижала гуся к себе.

— Это пациент Юсуфа, — попытался он объяснить. — Мы потом поговорим.

— Мы никогда не успеваем поговорить, — ответила она.

— Бахар, — Эврен стоял посреди кабинета.

— Иди, Эврен, тебя ждет пациент, — напомнила она и отклонила вызов.

Эврен даже не успел ничего сказать, не успел сказать, что перезвонит, и не успел услышать ее — не надо. Он опустил телефон в карман халата и вышел из кабинета.

Он шел по пустому коридору, и эхо его шагов отлетало от стен, и с каждым шагом он только увеличивал темп, почему-то сердце внутри сжалось, а ком подкатил к груди… пациент Юсуфа… пациент с ногой…ишемия… его прошиб холодный пот, и Эврен побежал… он бежал исправлять ошибку, понимая, что драгоценное время было уже упущено, что было уже поздно…

***

Поздно… или рано, Джем порой не понимал, сколько сейчас времени. Стерильный запах больницы смешивался с застывшей тишиной этого раннего утра. Джем мыл пол — наказание, которое он выполнял слишком усердно, слишком тихо, слишком виновато. Серт Кая заметил его издалека. Его глаза слегка сузились, как у человека, который видел удобную игрушку. Он бы прошел мимо него, если бы не обратил внимание на человека, сидящего около кабинета главного врача.

— Джем, — он подошел к нему.

Не смотря на то, что его голос был мягким, выглядел он немного опасно, но Джем словно не замечал этого, реагировал на мягкость в его голосе, которую путал с теплотой.

— Да, — он вздрогнул, оперся о швабру. — Я доделываю, немного осталось, сейчас уйду, — очень быстро произнес он, не поднимая голову.

— Ты молодец, — Серт немного наклонил голову, незаметно взглянул на Камиля, и стал говорить чуть громче. — Понял, что иногда, — он специально сделал паузу, — лучше забыть то, что ты видел в той операционной доктора Бахар Озден.

Серт Кая внимательно смотрел на Джема, но краем глаза увидел, как Камиль повернулся в их сторону, встал, но не приближался к ним.

— Да…, — Джем опустил голову. — Это была ошибка.

— Конечно, — улыбнулся Серт Кая. — Смотреть видео из операционной — это всегда ошибка, — он слегка наклонился в его сторону, продолжил чуть тише, но так, чтобы для Камиля долетели его слова. — Особенно то видео, с ребенком.

Джем нахмурился, посмотрел в его глаза, не понимая.

— Да, — коротко ответил он, — я удалил его.

— Удалил? — переспросил Серт. — Но ты же помнишь, что ты видел?

Его вопрос прозвучал очень мягко, будто бы он беспокоился и заботился о нем, но этого было достаточно, чтобы Камиль сделал несколько шагов в их сторону. Он не вмешивался, он просто стоял в стороне.

Серт Кая немного развернулся в его сторону. Он сделал это специально, словно хотел, чтобы Камиль услышал каждое слово, которое он собирался произнести.

— Это хорошо, что ты удалил то, что, — он сделал вид, что подбирал слово, — могло бы привести к серьезным последствиям для многих людей, особенно для доктора Бахар Озден.

— Я правда, — Джем покачал головой, — я не хотел никому зла. Бахар, — он начал и замолчал.

— Что она? — спросил его Серт Кая. — Что так пугает тебя, Джем? Что ты увидел в операционной доктора Бахар?

— Я же не врач, — Джем сделал шаг назад, — я не понимаю, — признался он.

— Скажи, что ты увидел? — настаивал Серт, держа в поле зрения Камиля.

— Что она вытащила ребенка, — продолжил Джем и посмотрел на Серта исподлобья.

Ему совсем не нравился этот разговор.

— Ребенка, — вздохнул Серт и покачал головой.

— Живой, — вдруг добавил Джем, словно вспомнил, — живой был ребенок. Он пискнул, — Ты правильно сделал, Джем, что удалил то видео, — Серт положил руку на его плечо. — Нельзя такое распространять, потому что это может разрушить человеческие жизни.

У Камиля перехватило дыхание. Он прислонился спиной к стене. Бахар Озден убила живого ребенка. Она убийца. Она сделала это раз, она снова и снова это будет делать… он должен ее остановить. Должен. Камиль смотрел на Серта, смотрел так, словно тот мог помочь ему. Камиль прижал папку с собранными документами к груди. Он пойдет до конца… до самого конца… от Бахар Озден ничего не останется…

***

Утро в ее доме началось не с шума, а с той редкой, тревожной тишины, которая оставалась после ночи, когда никто не смог сомкнуть глаз. Тишины, где каждый прислушивался к шагам, к звукам за дверьми, к чужому дыханию.

Гульчичек долго стояла перед зеркалом, не потому что сомневалась в себе, а потому что пыталась вспомнить, какое должно быть лицо у женщины, которую так легко ранить, но которая все равно должна была выглядеть так, будто ничто не могло ее сломить.

Она медленно уложила волосы, очень аккуратно, словно каждый локон возвращал ей часть ее достоинства. Нанесла помаду того самого оттенка, который ей нравился. Надела блузку, и она мягко легла на ее плечи. Она не наряжалась. Она возвращала себе равновесие.

Невра уже ждала ее на кухне, спокойная внешне, но в глазах угадывалась та самая бессонная ночь, от которой уже не спасала ни пудра, ни идеальная прическа.

Обе женщины встретились взглядами на короткое мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что обе держались из последних сил.

— Мы сопровождаем Чаглу на прием, — прошептала Гульчичек, убирая прядь с лица.

— Вдвоем, — согласилась с ней Невра. — Вместе.

— Да, — Гульчичек поправила блузку. — Мы не должны задерживаться.

Они понимали, что, направляясь в больницу, они невольно приближались к тем мужчинам, что перевернули их мир своими поступками. Они вместе вышли на улицу, и Гульчичек тут же столкнулась с Рехой.

Он замер, не ожидая увидеть ее в таком виде. Она не прятала следы бессонной ночи, но и не демонстрировала их. Она просто стояла перед ним: красивая, собранная, спокойная, как женщина, которая пережила очень многое, чтобы позволить себе сломиться. А на лице Рехи мелькнула та самая бесконечная растерянность.

— Гульчичек, ты сегодня особенно красивая, — произнес он так тихо, как признание, не как комплимент, он смотрел на нее с восхищением.

Гульчичек посмотрела на него спокойным взглядом, но так, что все внутри него задрожало, оборвалось.

Реха смотрел на Гульчичек. Он отметил ее прическу, новую блузку, легкий блеск губ, ровную кожу, прямую спину. Все мгновенно отразилось на его лице: удивление, боль, вина, гордость… и… ревность. Да. Жгучая, взрослая. Он даже машинально подошел ближе.

— Ты… прекрасно выглядишь, — выдохнул он, но молча задавал вопрос — для кого… для кого ты так оделась.

Он хотел сказать другое. Совсем другое. Хотел признаться, попросить, коснуться — хоть рукой, хоть взглядом, но не сделал ни шага ближе.

— Сегодня у нас у всех важный день, — произнесла она, сжимая ручку сумки. — Мы сегодня сопровождаем Чаглу, — сообщила Гульчичек, не собираясь ничего от него скрывать.

Исмаил с тревогой смотрел на Невру, осторожно приблизился к ним, не знал куда деть руки.

— Я могу вас отвезти, — предложил он, едва дыша.

Невра даже не повела бровью.

— Нет, Исмаил, спасибо, — ответила она ровным голосом, но в нем слышалось глубокое недоверие. — Тебе нужно на совет, нужно переодеться, — заметила она. — Не стоило тебе встречать рассвет во дворе чужого дома.

Его плечи опустились, он получил ожидаемый им отказ, ведь он знал, что она так скажет, и все равно ему было больно.

— Мы отвезем вас, — нахмурился Реха. — Так будет лучше.

— Нет, Реха, — Гульчичек посмотрела на него. — Ты поедешь домой. Приведешь себя в порядок и поедешь на работу. У тебя исследование, — напомнила она. — И Мерьем Озкан! Она ведь будет сегодня там!

Он напрягся, ее слова достигли цели, причиняя ему боль, но он не стал спорить, тем более, когда он услышал следующую фразу.

— Реха, хоть раз сделай все правильно, — закончила Гульчичек и прошла мимо него, не задержавшись больше ни на секунду. — Не заставляй меня бояться еще сильнее!

Когда она проходила мимо, Реха машинально попытался вдохнуть поглубже, чтобы почувствовать аромат ее духов.

— Нам пора, — Невра обошла Исмаила.

Исмаил почти коснулся ее руки, но она умело избежала его прикосновения, того самого, что еще вчера так страстно желала.

— Невра, — Исмаил медленно пошел за ней.

— Не нужно, Исмаил, — прошептала она, не оборачиваясь. — Мы оба слишком устали, — она вдруг задержалась и на мгновение обернулась, их взгляды встретились. — А может быть все было слишком, — закончила она и пошла вперед.

Реха и Исмаил вышли со двора за ними следом. Оба смотрели, как они сели в такси, как такси плавно тронулось, как скрылось за поворотом. Обе женщины уехали… и не было тут ни победителей, ни проигравших… одна только боль, разрывающая душу на части…

***

Ее душа болела, а больница гудела низким тяжелым звуком. Бахар шла быстрым шагом, чуть быстрее, чем нужно было. Она прижимала костюм Эврена, держала его так крепко, словно это была не ткань, а последняя возможность вернуть контроль над чем-то.

Уже практически у входа, она столкнулась с Ренгин. Она сразу же отметила ее бледное лицо, тени под глазами, и словно что-то в ее походке было не так, словно она слегка задерживала шаг, будто бы ноги искали опору.

— Как ты? — первой ее спросила Ренгин, пытаясь улыбнуться.

Это был ее первый рабочий день в должности простого обычного врача, уже не главного.

— С переменным успехом, — устало отозвалась Бахар.

Они вместе зашли, вместе пересекли холл больницы и дошли до лифтов. Уже у самого лифта, Ренгин вздрогнула всем телом.

— Осторожно, — Бахар подхватила ее под локоток.

Ренгин хотела сказать, что все хорошо, но на лице на мгновение показалась гримаса боли, едва заметная, но Бахар увидела ее.

— Что с тобой? — они вместе зашли в лифт.

— Просто … тянет, — призналась Ренгин, — низ живота со вчерашнего вечера, — сказав, она положила руку на живот, словно пыталась защитить. — Терпимо, — добавила она.

— Терпимо — это плохо, — слегка хмурясь, ответила Бахар, чувствуя, как в груди зарождалась тревога. — Скажи честно, — попросила она.

— Как будто нить внутри натянулась, — призналась Ренгин, — и стягивает.

Бахар на секунду замерла. Рука с костюмом дрогнула, как будто Ренгин задела что-то очень личное.

— Ты сказала Серхату? — тихо спросила ее Бахар.

— Нет, — слишком быстро ответила она.

— Почему? — Бахар внимательно смотрела на нее.

— Он весь в Эсре, — пожала она плечами, — у него операции и дочь. Еще внучка, — она замолчала. — Я не хочу быть еще одной тревогой.

Лифт мягко дернулся и остановился. Двери открылись, и они вышли.

— Ты в больнице, — они медленно пошли по коридору, — у тебя тянет живот, — Бахар взяла ее за локоток и развернула ее к себе. — Ты же понимаешь, что тебе нужно сказать?

— Я боюсь, — прошептала Ренгин. — Ты это понимаешь?

— Понимаю, — согласилась с ней Бахар. — Слишком хорошо понимаю.

Они вновь пошли вперед по длинному коридору, в котором в этот раз свет казался ярче, чем обычно. Их шаги отдавали эхом еще пока в пустом коридоре. Каждый их шаг казался им словно началом отсчета времени.

— Сегодня результаты, — напомнила Бахар, — ты же придешь?

— Приду, — вздохнула Ренгин.

— Сегодня будет тяжелый день, но мы справимся, — улыбнулась Бахар и сжала ее руку. — Со всем справимся, верь в это, Ренгин!

Они дошли до поворота, именно там они разошлись. Бахар направилась в кабинет Эврена, а Ренгин поспешила в палату к Эсре…

***

Дверь кабинета была приоткрыта. Бахар остановилась в коридоре на секунду, чтобы поправить костюм Эврена, который тянул руку, но ее внимание привлек голос, и она задержалась у входа.

Юсуф говорил сбивчиво, торопясь, как человек, который словно пытался отмотать назад.

— …мужчина, диабет второго типа, пятьдесят лет, — он говорил очень быстро, — жалобы на боль в голени.

— Какая боль? — тихо спросил Эврен голосом, в котором напрочь отсутствовали все эмоции.

— Тянущая, ноющая и еще онемение, — пробормотал Юсуф, — Он говорил, что много ходил, что, наверное, свело мышцу.

— Ты измерил давление? — голос Эврена был очень низким, очень ровным.

— Да. Сто тридцать на восемьдесят… пульс… девяносто два, — Юсуф сглотнул. — Температура нормальная.

— Провел осмотр? — Эврен слегка наклонился вперед.

— Осмотрел… — Юсуф запнулся, словно пытался вспомнить все свои действия. — Попросил закатать штанину, посмотрел цвет кожи… да… бледнее, чем другая нога, но я подумал, что это из-за холода в приемном. На ощупь… да, холоднее.

— Пульс? — спросил Эврен. — Конкретно. Где пальпировал?

— Попробовал на стопе… — Юсуф потер переносицу. — Плохо прощупывался. Но… был. Мне показалось, что был, — он замолчал. — На другой ноге я не сравнил, — признался он.

Стул заскрипел, Эврен еще больше поддался вперед.

— Ты не сравнил, — тихо повторил он. — У диабетика. С односторонней болью. С холодной, бледной ногой.

— Я… подумал, что это ишемия, — Юсуф зажмурился. — Или мышечный спазм…

— Ты думал? — тон голоса Эврена стал холоднее. — Или ты хотел, чтобы это была ишемия, потому что так проще?

Бахар прижала костюм Эврена к груди и оперлась спиной о стену. Ее угнетала тишина, наступившая в кабинете.

— Ты проверил чувствительность? — продолжил Эврен. — Пощекотал, уколол булавкой?

— Спросил, немеет ли, — выдохнул Юсуф. — Он сказал, что нога, как ватная… я подумал, что это от усталости.

— Ты сделал УЗИ артерий? — Эврен ни на йоту не отступал.

— Нет, — голос Юсуфа надломился.

— Вызвал ангиохирурга? — Эврен задавал вопросы, словно читал чек-лист.

— Нет…, — Юсуф опустил голову.

— Назначил гепарин? Любой антикоагулянт? — Эврен говорил без повышения тона, и от этого становилось еще хуже.

— Нет… — голос Юсуфа сел. — Я дал НПВС и отправил его домой с рекомендацией покоя.

Эврен откинулся на спинку кресла, провел пальцами по подбородку. Внутри него все кипело, но снаружи он казался собранным, холодным и отстраненным, и только Бахар, стоя за дверью, понимала, что происходило с ним. Он вновь и вновь проживал ошибку Юсуфа, признавая ее за свою собственную, но Юсуф-то этого не понимал, он думал, что Эврен отчитывал его.

— А теперь скажи мне, — произнес Эврен, — что было, когда его привезли второй раз.

Юсуф схватился за край стола, будто это стало его последней опорой.

— Он… не чувствовал ногу. Совсем. Цвет… серый. Холодная. Пульса не было. Я вызвал травматолога, — дыхание Юсуфа сбилось, сердце клокотало в груди. — Он сказал, что это острая ишемия, тромбоз подколенной артерии. Сразу в сосудистую… но…, — его слова застряли в горле.

— Некроз, — закончил за него Эврен. Спокойно. Без эмоций. — Ампутация средней трети голени.

— Да, — Юсуф кивнул. Его лицо стало пепельным.

Бахар у двери инстинктивно прижала костюм к себе еще ближе, словно как щит. Каждая их реплика резала по живому.

— Теперь давай еще раз, — сказал Эврен. — Медленно.

Он подался вперед, уперев локти в стол.

— Мужчина. Диабет. Односторонняя боль в ноге. Холодная кожа. Бледность. Ощущение — как ватная. Слабый пульс, — Юсуф говорил уже на автомате.

Бахар закрыла глаза, понимая, что это уже продолжалось очень долго, что это не начало разговора и не конец.

— Это классика, Юсуф, — Эврен смотрел в его глаза. — Острая артериальная окклюзия. Окно — четыре–шесть часов. А ты отпускаешь его. Без обследования. Без консультации. Без антикоагулянта.

— Я… — Юсуф пытался говорить, но горло сжимало тисками. — Я… хотел справиться сам…

— Ты хотел доказать мне, что ты взрослый, — жестким, но ровным тоном сказал Эврен. — Что ты не нуждаешься в помощи. Что можешь работать один, пока я в операционной, и ты поспешил в операционную ко мне, — он не повышал голос, и от этого было только хуже. — Эмоции, — продолжил Эврен. — Самолюбие. Обиды — все это ты поставил выше пациента, — он замолчал. — Результат — ампутация ноги.

— Ты говоришь так, как будто я хотел ему зла! — сорвалось с губ Юсуфа. — Как будто я нарочно не посмотрел! — его глаза покраснели.

— Я говорю, как это будет выглядеть в протоколе, — отрезал Эврен. — И как это потом будет звучать на комиссии, — он сжал пальцы в замок. — Ты не имел права быть один с этим пациентом, если не чувствовал себя уверенно.

— Ты меня там оставил! — напомнил Юсуф. — Ты меня там оставил одного с этим несложным пациентом!

— Ты должен был позвать, — Эврен смотрел в его глаза. — Сказать: “Я не уверен”, но ты промолчал. Знаешь — почему?

Бахар зажала рот рукой, понимая, что они достигли предела… и действительно внутри Юсуфа что-то лопнуло. Он не выдержал.

— Потому что ты уже решил, что я не готов! — закричал он. — Потому что с самого начала ты выбрал не меня!

Кабинет будто вздрогнул. Эврен замер.

— О чем ты сейчас? — его голос стал опасно тихим.

— Об этой ночи! — Юсуф уже не сдерживал слез, застилающих его глаза, и злости, что охватила его. — Об этой чертовой ночи, когда ты пошел на пересадку с Уразом и Сирен, а меня оставил на простого пациента! — он уперся руками о стол, едва сдерживая свои эмоции. — Ты даже не посмотрел на меня!

— Мы сейчас говорим о тактике лечения или о твоем уязвленном самолюбии? — Эврен слегка прищурился.

— О том, что ты меня не выбрал! — бросил Юсуф, глядя ему в глаза. — Как двадцать лет назад!

— Юсуф, — Эврен медленно встал со стула.

— Ты ушел тогда, — Юсуф тяжело дышал. — Ты ушел этой ночью, — он выпрямился и прижал пальцы к вискам. — Ты взял с собой сына Бахар. А меня… оставил возле двери, ты решил, что я справлюсь с тем, что попроще, — усмешка коснулась его губ. — А я не справился, профессор Эврен Ялкын, так казните меня! — очень тихо, уже практически без эмоций произнес Юсуф.

Эврен молчал. На его лице на долю секунды мелькнуло что-то слишком живое, слишком человеческое, слишком больное. Он опустил взгляд на стол, потом снова посмотрел на Юсуфа.

— Ночью, — произнес Эврен тихо, — я выбирал не между вами. Я выбирал, кого могу поставить к операционному столу, — его голос сел. — Это была медицинская логика. Не отцовская. Не человеческая. Медицинская!

— А потом… пришел этот мужчина. Я был один, — Юсуф с трудом стоял перед ним. — Ты уже решил, что я не справлюсь. Я хотел доказать, что ты можешь ошибаться.

— И доказал, — голос Эврена стал снова ледяным. — Только ценой чужой ноги.

Юсуф зажмурился, будто по нему прошлись скальпелем.

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю это лучше тебя.

Он начал рушиться прямо на его глазах. Юсуф задрожал, глаза наполнились слезам. И в этот момент дверь кабинета тихо скрипнула. Бахар больше не могла стоять снаружи. Она вошла, не спрашивая.

— Достаточно, — тихо произнесла она

Юсуф чуть не упал, и она, бросив костюм на стол Эврена, тут же обняла Юсуфа. Она так крепко прижала его к себе, смотрела Эврену в глаза, молча спрашивая его, почему он не сделал этого раньше. Почему просто не проявил человечность, почему отчитывал… да, она понимала почему, но сначала он мог бы просто успокоить, а потом уже спокойно объяснить.

— Бахар, — Эврен впился в нее взглядом, а она просто гладила волосы Юсуфа, его спину.

— Вы закончили? — спросила она, глядя на него так, будто видела не только врача, но и мужчину, которого любила, и мужчину, который сейчас, не осознавая, ломал парня.

Юсуф крепко обнимал ее, не в силах отпустить, прижимался еще сильнее.

— Мы еще не… — начал Эврен.

— Вы сказали главное, — мягко, но жестко прервала она его. — Он допустил ошибку. Он это понял. Теперь нужно не добивать, Эврен, а вытаскивать.

— Ты слышала, что он пропустил? — сквозь зубы произнес он.

— Я слышала, — сказала Бахар. — И его, и тебя.

Она слегка отклонилась, поправила его волосы. Ее сердце разрывалось от того, что сделала ночь с этим парнем, всегда таким уравновешенным, вразумительным, он оказался полностью разбитым, лишенным опоры, словно весь свет погас в его глазах.

— Пойдем, — тихо произнесла она, найдя его руку, сжала. — Выйдем. Ты подышишь, — она улыбнулась. — А потом будем разбирать вместе. Не сейчас.

Юсуф смотрел на нее, как утопающий на берег.

— Простите, профессор, — он нашел в себе силы, произнес спокойно, словно присутствие Бахар дало ему ту самую опору, что он утратил. — Я потом.

Они вместе подошли к двери, и уже практически вышли, но Бахар задержалась, обернулась, посмотрела в его глаза.

— Ты принесла мне костюм, — сказал он, и его фраза показалась почти нелепой в ходе всего разговора.

— Да, — она слегка кивнула, попыталась улыбнуться. — Чтобы ты хотя бы внешне выглядел так, будто контролируешь свою жизнь.

— Бахар, — он вышел из-за стола, — нам нужно поговорить

— Потом, — прошептала она, сжимая пальцы Юсуфа.

— А если, — он запнулся, — а если не будет потом, — он вернул ей ее слова.

— Сейчас Юсуф важнее, — ответила она. — И твой пациент без ноги тоже, — ее плечи слегка дрогнули. — И Алья, и твоя должность. Не все крутится вокруг нас двоих, Эврен.

Она на секунду прикрыла глаза, и в этот момент в проеме показалась голова Аху.

— Профессор, вас ждет Серт Кая, — сообщила она. — Он готов обсудить с вами выписку Альи. Скоро уже подъедут журналисты.

— Тебя ждут, — кивнула Бахар, задержав взгляд на костюме, который она с утра отгладила.

Эврен медленно выдохнул. Две реальности внутри него столкнулись: личная, хрупкая, и другая — публичная, глянцевая.

— Иди, — прошептала Бахар, — город любит своих героев

— Но я не герой, Бахар, — прошептал Эврен.

— Ты мой герой, — ее рука опустилась на живот, — наш. И ничего, что мы потом.

Сказав, она прикрыла дверь, и они вместе пошли с Юсуфом по коридору. Эврен остался в кабинете, смотрел на костюм, который лежал на столе, думал об ошибке Юсуфа, мужчине без ноги, прессе и женщине, которая снова выбирала «потом», а их хрупкий мир трещал по швам…

***

Аппараты в палате Эсры слегка потрескивали, нарушая гнетущую тишину. Эта тишина уже не казалась спокойной, она становилась густой и напряженной. Эсра лежала на боку, ее лицо побледнело, а дыхание стало частым, поверхностным, она с жадностью хватала ртом воздух.

Монитор, показывающий сердечный ритм, изредка издавал короткие тревожные сигналы, пока еще не аварийные, но настораживающие.

Дорук стоял около кровати и вносил показатели. Сатурация падала, давление плавало, пульс уходи то вверх, то падал вниз… и все это было катастрофически опасно для беременной.

— Эсра, милая, — тихо произнес он, — дыши ровнее… хорошо? — в его голосе звучала такая нежность и забота, что Дорук даже не замечал этого.

Девушка едва заметно кивнула, ее пальцы сжали простынь. Дверь палаты распахнулась, и зашел Серхат.

— Что с ней? — сразу же спросил он, не сводя взгляда с монитора.

— Показатели не стабильны, — сообщил Дорук, он буквально ощущал нарастающий страх. — Стресс провоцирует тахикардию, и сердцу тяжело.

Их взгляды встретились. Серхат побледнел, покачнулся, его глаза наполнились слезами… он покачал головой, отказываясь верить.

— Нет, — прошептал он. — Нет, не говори мне этого, не смей!

Именно это и услышала Ренгин, зайдя в палату. Она шла медленно, потому что ее беспокоила ее собственная боль внизу живота, она становилась пульсирующей, замирала порой, но совсем не отпускала. Она шла, чтобы поговорить с ним, но замерла посреди палаты. Взгляд упал на Эсру. Бледное лицо, дрожащие пальцы, сминающие простынь. Она посмотрела на монитор, мигающим желтым сигналом.

— Дорук, дай мне манжет, — она мгновенно забыла о своем недомогании.

— Уже, — он передал.

Ренгин надела манжет, взяла тонометр. Она работала уверенно, быстро, но внутри нее все холодело. Позади нее едва дышал Серхат, держась за стену, он просто стоял.

— Эсра… папа здесь… слышишь? — Ренгин наклонилась к ней. — Слышишь, девочка, ты просто дыши, не сдавайся, только не сейчас, когда мы в шаге от, — и ее голос сбился.

У них не было донора для нее, даже если они бы сейчас взяли ее на операцию, даже если бы прокесерили вместе с Бахар, у них не было сердца для Эсры… они бы смогли спасти ребенка, но не Эсру.

— Почему… почему хуже? — она посмотрела на Дорука.

— Сердце перегружено, — спокойно пояснил он. — Вы же понимаете, стресс, аритмия… и ребенок давит диафрагму, ей тяжело дышать.

Дорук поднял голову и посмотрел на потолок, словно пытался получить решение от высших сил.

— Нам нужно ее стабилизировать. Немедленно, — Ренгин погладила волосы Эсры. — Где Эврен? — она искоса посмотрела на Дорука.

— Его нет, — он потупил взгляд.

— Как нет? — не поняла Ренгин. — Кто ведет Эсру? Кто наблюдает ее сердце? Что происходит, Дорук?

Дорук взглянул на Серхата, потом посмотрел на Ренгин.

— Серт Кая отдал распоряжение, — он вынужден был сказать это. — Что профессор Эврен Ялкын, — он выдохнул и только потом продолжил, — занимается только административными вопросами. Не клиническими.

Его слова словно замерли в воздухе… а потом осели, как пепел. Серхат даже не сразу понял, что услышал. Он моргнул, будто бы смысл сказанного не проходил через его сознание.

— Эврен — ее врач! — он смотрел на Ренгиг. — Он ведет ее, — его голос сел. — Это же моя дочь. Он дал мне слово!

— Я знаю, но у меня приказ, — Дорук кивнул, чувствуя вину за чужие решения, опустил голову. — На фоне сегодняшней комиссии, прессы, ошибки интерна… Серт Кая хочет, чтобы профессор Эврен отошел от операционных и пациентов до выяснения всех вопросов.

Слова летели в Серхата постепенно, как стрелы, словно кто-то запускал их медленно, одна за другой, и все они попадали прямо в его грудь.

— Это… — он не мог подобрать слов, вдохнул через боль. — Я найду его.

— Не нужно, — тихо произнесла Ренгин, проверяя температуру Эсры, она даже сама не понимала, что ее пальцы дрожали. — Если ей станет хуже, он придет, Серхат. Даже если Серт Кая будет стоять у входа, даже если камеры будут направлены на него, Эврен придет, Серхат!

Серхат впервые посмотрел на нее. Их взгляды на секунду встретились. В этом взгляде было все: страх за дочь, тревога за женщину, незаданное «ты хотела поговорить?» и несказанное «пока не время». Ренгин опустила голову, первая отвела взгляд,

— Сейчас главное — Эсра, — тихо сказала она. — Потом все остальное.

Серхат кивнул. Каждый вдох давался ему тяжело, словно шаг по льду… и в этот самый миг, когда Серхат с трудом выровнял дыхание, Эсра начала дышать быстрее, она хватала ртом воздух.

— Папа… — прошептала она. — Мне… плохо.

Впервые она сказала это вслух, впервые не пряталась за улыбку, впервые она словно утратила все силы. Дорук отвернулся к окну, сжал планшет так, что костяшки его пальцев побелели.

— Я здесь, родная моя, — Серхат склонился к дочери. — Здесь, слышишь. Ты только дыши. Смотри на меня. Мы рядом. Здесь Ренгин, Дорук, ты не одна, слышишь, меня. Эсра, пожалуйста, только не сейчас, мы еще не нашли для тебя сердце. Пожалуйста, еще немного, нам еще нужно время, дай его нам, я тебя умоляю, — он встал на колени перед ее кроватью.

Он опустил голову на ее руку, сжал ее холодные пальцы. Ренгин смахнула слезы, катившиеся по ее щекам.

— Эсра, слышишь меня? — прошептала Ренгин, присаживаясь на ее кровать, она сжала ее другую руку. — Давай вместе. Вдох… выдох… маленькими порциями, — она перевела взгляд на Дорука. — Позови анестезиолога, сейчас же, — прошептала она. — Вдох, милая, выдох, чуть-чуть, не торопись.

Серхат сжимал пальцы дочери, словно передавал ей свою силу. Шум монитора стал ниже — сигналы тревожнее. Ренгин посмотрела на живот Эсры, на ее бледные губы, на дрожащие ресницы — и почувствовала прилив страха, который шел изнутри тянущей болью внизу живота. Она сделала вдох, пытаясь не показать этого. Она понимала, Эсра на грани. Серхат тоже. И она сама находилась на грани своих признаний. Сегодня слишком много трещин. Слишком много боли. И слишком мало времени.

— Держись, милая, — шептала Ренгин, — держись. Дышим вместе. Вдох, выдох.

— Я держусь… — выдохнула Эсра. — Только… боюсь…

И в эту секунду Серхат, впервые за долгое время, выглядел так, будто и его сердце тоже нуждалось в пересадке…

***

Ему нужно было с ним поговорить. Это было очень важно. Камиль увидел, как Серт Кая вышел из лифта и бросился к нему.

— Господин, — Камиль догнал его, его голос прозвучал грубее, чем он хотел этого.

Серт поднял глаза, мгновенно оценил: состояние плохое, взгляд острый, челюсть сжата.

— Я вас слушаю, — он выключил телефон. — Мне доложили, что вы снова здесь. Чем могу помочь? — он даже не остановился, шел дальше, и Камиль вынужден был идти рядом.

— Мне сказали, что главный врач другой, — он сбился.

Серт слегка улыбнулся — профессионально, с сочувствием, которое ничего не значит.

— Да, — он спрятал телефон в карман. — Сегодня профессор Эврен Ялкын вступил в должность. Теперь он — главный врач нашей больницы.

— Главный… врач? Он? — он споткнулся, услышав это имя. — Но ведь он даже не пришел… к моей жене…

В его голосе уже не было крика, просто тихая, давящая боль, плавно переходящая в ярость. Серт чуть наклонил голову, будто пытался понять, проникнуться.

— Каждая трагедия — отдельная история, — произнес он мягким тоном. — Я не могу комментировать медицинские решения прежних смен, — он сделал паузу. — Но, конечно… такие вещи должны звучать в правильный момент.

Камиль напрягся до хруста в пальцах. Серт продолжал идти — быстро, как человек, у которого не было ни времени, ни интереса. И это ощущение поспешности только сильнее давило на Камиля.

— Сегодня, к сожалению, у нас времени мало, — озвучил Серт. — ТВ-группа уже приехала, — как бы между делом сообщил он. — Официальный репортаж. Прямая трансляция. Выписка пациентки после двойной трансплантации. Большое событие.

Камиль остановился, замер, смотрел ему в спину. Серт сделал еще два шага — и тоже остановился, будто только сейчас понял, что потерял спутника.

— ТВ…? — прошептал Камиль.

— Конечно, — Серт развернулся к нему. Он говорил мягко, без нажима, почти доверительно. — Трансляция по центральным каналам. Пресса, — он сделал паузу. — Главный врач будет давать комментарии.

Камиль замер. Его лицо болезненно изменилось.

— Он… будет говорить… перед камерами? — переспросил он.

— Да, — Серт словно выдохнул и сделал вид, что собирался идти дальше. — И если у кого-то есть вопросы… претензии…, — он снова не договорив, замолчал, а потом продолжил. — Это лучшее место, чтобы быть услышанным.

Он произнес это ровно, профессионально, не глядя прямо, без намека на подстрекательство, но так, чтобы смысл был понятным, услышанным. Сказав, Серт пошел дальше, оставив Камиля в коридоре с папкой документов, которые никто так у него пока не посмотрел. Его так никто еще не принял. Все вокруг суетились, бегали, со всех сторон звучало — ТВ, репортаж… Эверн Ялкын… доктор Бахар Озден… беременна.

Камиль побледнел. Бахар Озден беременна. Она тоже после пересадки печени, и она была беременна, и профессор Эврен Ялкын не отходил от нее… он заботился о ней, в то время, как игнорировал его Айше.

Его пальцы судорожно сжались, плечи напряглись, вены вздулись на шее. Он услышал то, что хотел ему сказать Серт Кая.

Главный врач — Эврен Ялкын. Тот самый врач, который не пришел. Этот врач будет в прямом эфире. И именно там… можно сказать правду.

Коридор вокруг него гудел, но для Камиля звуки стали глухими. Он смотрел в спину Серта, который уходил быстро, уверенно, не оглядываясь…

***

Коридор гудел, как провод под напряжением. Люди проходили быстро, все куда-то спешили… и лишь они, встретившись посреди этого хаоса, замерли на мгновение, а потом одновременно пошли.

Бахар держала Юсуфа за руку. Его глаза все еще были красными, а лицо бледным, он прижимал конверт к груди, словно боялся потерять пульс. Ренгин шла рядом с ними, двигалась медленнее, чем обычно, каждый шаг отдавался болью внизу живота. Серхат был настолько напряжен, что казалось поднеси спичку, и он вспыхнет. Эврен тянул ворот рубашки, который сдавливал его горло, да еще галстук давил как удавка. Он носил костюмы, но не привык находиться в них постоянно.

— Где ты был? — тихо, срывающимся голосом спросил Серхат.

— Меня не вызывали, — коротко ответил Эврен.

— Не вызывали? — Серхат чуть ли схватил его за плечи. — Ты сейчас серьезно? Или тебе отдали приказ, и ты его беспрекословно выполняешь? Тебе что запретили входить в отделение? В ее палату? Чего ты ждешь, Эврен? Кризиса? Остановки сердца? Еще большего падения сатурации?

— Ты отлично знаешь, что, — начал Эврен.

— Я знаю одно, — Серхат чуть не толкнул Эврена, — что моя дочь нуждалась в тебе, а тебя не было рядом! — он практически ткнул пальцем в его грудь. — В тебе! Не в администраторе, не в главном враче, не в красивом костюме для камер, а во враче, который знает, как ее лечить лучше всех!

— Я ее лечу! — Эврен с трудом держал себя в руках. — Я знаю ее сердце. Я знаю, что Дорук ее стабилизировал. Я все контролирую!

— Ты не контролируешь! — сорвался Серхат. — Ты прячешься за протоколами в своем кабинете, — он тяжело дышал. — Ты дал мне слово, — чуть тише добавил Серхат. — Ты дал мне слово, что моя дочь будет жить! Но тебя не было рядом!

— Не смей мне говорить, что я ее бросил! — голос Эврена стал тихим.

Бахар почувствовала, как Юсуф дрогнул рядом. Он чуть не выронил конверт.

Ренгин тихо охнула, ее рука опустилась на живот.

— Осторожно. Тебе сесть нужно, — Бахар повернулась к ней сразу же.

— Я в порядке… — прошептала Ренгин, но голос ее сорвался. — Просто… тянет…

— Подожди минуту, — прошептала Бахар, сжимая ее ладонь. — Подожди со мной, хорошо?

А мужчины, будто бы ничего не слышали, не видели.

— Ты врач, Эврен! — Серхат смотрел ему в глаза. — Если сердце моей дочери остановиться, ты первым посмотришь в мои глаза!

— Оно не остановится, — выдохнул Эврен сквозь зубы.

— Почему? — Серхат сжал кулаки. — Потому что это ты так сказал? Потому что ты веришь, что ее сердце будет ждать тебя?

Эврен молча смотрел в его глаза.

— Вот именно, — этой замешки хватило, чтобы Серхат продолжил. — Тебя не было в ее палате, когда случился кризис! Это моя дочь, Эврен, пойми ты наконец, это не просто пациентка!

— Если бы меня вызвали, — Эврен подошел ближе к нему, — я был бы там через две минуты.

— Скажи это врачу, когда будет считать удары ее сердца, — бросил Серхат. — Ты теперь опираешься на протоколы, а я жду чуда, — он смотрел ему прямо в глаза. — И знаешь, что страшнее? — Чудо приходит. А врача рядом нет.

И в этот момент Бахар услышала свой собственный пульс, резкий, болезненный.

Голова закружилась. Она на секунду уперлась ладонью о стену.

— Бахар, что с тобой? — Юсуф сразу же заметил это.

— Все нормально… — она вдохнула резче, чем нужно. — Просто…, — она не договорила, тихо улыбнулась. — Парадокс, да? Мы пришли ради тебя, а я сама как будто сейчас упаду.

Юсуф мгновенно обнял ее. Крепко. По-настоящему.

— Не надо падать. Только не ты, — прошептал он.

От этих слов у Бахар дрогнули ресницы, это было впервые за день, когда кто-то думал о ней, а не о том, что она носила ребенка. Эврен качнул головой и увидел их. Он сделал шаг к ним, но Серхат перегородил ему дорогу.

— Ты никуда не пойдешь, — прошептал он. — Пока не скажешь мне.

— Серхат… хватит, я не могу…, — Эврен рвался к Бахар.

— А что ты можешь?! — сорвался Серхат. — Приказы выполнять?! Выписки подписывать?! На камеры улыбаться?!

Он бил словами, нанося точные удары, разрушая самоуважение Эврена, и Бахар поняла, что если они не остановятся, то случится непоправимое.

Она сделала шаг, держась за руку Юсуфа:

— Хватит, пожалуйста, — попросила она. — Мы тут из-за Юсуфа, — напомнила она. — Не из-за вашего спора.

— Из-за меня? — Юсуф проглотил воздух. — Нет… пожалуйста… не из-за меня…

Он уже готов был порвать конверт, настолько его нервы были на пределе. Бахар сжала его руку вместе с конвертом.

— Подожди, — попросила она.

— Я не могу больше… — выдохнул он. — Они… даже сейчас…словно я… никто. Словно им не важно.

— Юсуф, — Бахар посмотрела ему в глаза, — я рядом, я с тобой.

И он замер. Медленно вскрыл конверт дрожащими руками. Бахар перехватило дыхание. Ренгин опустилась на диванчик, она не в состоянии была больше стоять. Юсуф прочитал, и его лицо побледнело, слезы выступили на глаза… он не смотрел на мужчин, он повернулся к Бахар и просто обнял ее, очень крепко прижал к себе.

— Я его сын, — прошептал Юсуф, — понимаешь, его.

Эврен стукнулся спиной о стену и прикрыл глаза.

— Что там? — шепотом спросила Ренгин, слегка наклоняясь вперед, словно это могло облегчить боль.

Серхат смотрел исподлобья. Ему словно стало в этот момент все равно, настолько он был поглощен состоянием Эсры.

— Я его сын, его, — шептал Юсуф, сжимая Бахар. — Эврен Ялкын — мой отец.

Серхат выдохнул, но он не чувствовал облегчения, скорее горечь и осадок от всей этой ситуации. Эврен не успел даже сделать шаг. Ему нужно было одно лишь движение, чтобы обнять их двоих. Бахар и Юсуфа, своего взрослого сына. Как просила его Бахар, стоя у него в кабинете, и то, что он не сделал до сих пор.

— Профессор Эврен, — Аху выскочила из-за угла. — Вас уже все ждут.

Она буквально схватила его за рукав и потащила за собой. Он обернулся, встретился взглядом с Бахар, которая прижимала к себе Юсуфа, смотрела на него из-за его плеча.

— Бахар, — выдохнул он.

— Потом, — прошептала одними губами.

Он изменился в лице, словно весь его вид кричал — а если не будет этого потом… он ушел не потому что хотел, его поглощала система… медленно, словно раковая опухоль она запустила свои клешни, отрывая его от людей, которых он любил, не позволяя ему быть с ними…

***

Они были с ней. Все время кто-то находился рядом, а он не мог к ней подойти. Не мог ничего высказать. Бахар Озден стояла рядом с ними, держала парня за руку. Лицо было бледным, слегка усталым, но оно было полно заботы, она все свое внимание отдавала тем, кто находился с ней рядом, всем, но не его Айше.

Камиль смотрел на нее со стороны. Смотрел издалека. Смотрел на человека, который украл у него весь мир.

Его раздражало в ней все. Ее спокойствие. Ее голос, ее мягкая ладонь на плече… она была живая. Она была нужной. Ее любили. Ее слушали. Ей доверяли. Ее защищали. Даже сейчас парень обнял ее на его глазах… а его Айше лежала в сырой холодной земле.

Кровь толчками поднималась к вискам. Одиночество сжимало горло.

Бахар улыбнулась, коснулась волос парня.

— Ты не один. Я рядом. Я всегда рядом.

Он словно прочитал по губам, и это рядом ударило по Камилю. Пульс стал быстрым. Тело задрожало, но лицо при этом оставалось каменным… и он понял, что должен добраться до правды, чтобы показать всем ее истинное лицо… и он увидел его, того самого, кто мог помочь ему в этом.

Джем шел с ведром и шваброй, увидев, как Бахар обнимала Юсуфа, изменился в лице и быстро свернул, скрылся на лестнице. Камиль тут же поспешил за ним. Его шаги были точными, ровными, никакой паники. Только уверенность в своей правде двигала им, словно он уже все рассчитал. Камиль даже сам не осознавал, что переступал черту, когда толкнул дверь и вышел на лестницу.

— Парень, — окрикнул его Камиль, вынуждая его остановиться, обернуться.

— Да? — спросил Джем, — вам чем-то помочь?

Камиль медленно спустился, подошел к нему вплотную.

— Мне нужно видео, — сказал он, смотря в его глаза.

— Какое видео? — растерялся Джем. — Я не, — начал он.

— То самое, — резко перебил его Камиль. — Из операционной! Достань!

— Оно удалено, — Джем сделал шаг назад. — Я не храню такое. И мне нельзя.

— Ложь! — воскликнул Камиль.

— Нет! — Джем даже попытался улыбнуться. — Я не понимаю, о чем вы.

Камиль схватил его за предплечье.

— Покажи мне, — требовал Камиль. — Покажи, как она достала живого ребенка и убила его! — он тянулся к его телефону.

Джем дернулся, телефон выпал из его рук. Камиль потянулся за телефоном, отпустил Джема, и его пятка соскользнула. Джем взмахнул руками, пытался ухватиться за Камиля, но он отклонился назад, слегка подтолкнул его в грудь, словно парень мешал ему. Мешал ему посмотреть то самое злосчастное видео.

И Джем накренился назад. Тело потянуло вниз, и он упал… ударился затылком о край бетонной ступени… щелчок, словно яблоко переломили пополам. Джем дернулся и замер. Его глаза были открыты, но взгляд пустой, тело мгновенно обмякло.

Камиль бросил взгляд. Парень дышал, грудная клетка медленно приподнималась и опускалась. Камиль наклонился и схватил телефон.

— Ей, ты живой? — он толкнул его ногу, но Джем не реагировал. — Эй вставай, — он заглянул в его глаза, но зрачки Джема не реагировали… и Камиль отшатнулся, зажав телефон в руках, он поспешил вниз, перепрыгивал через две ступеньки. Внутри него все дрожало — парень был мертв.

Камиль остановился, перевел дыхание и нажал кнопку… но экран оказался заблокированным. Телефон не реагировал. Со злости Камиль бросил телефон на пол, и он упал, экран треснул.

— Эй, — на громкий звук обратил внимание охранник, вышедший на лестницу, чтобы проверить. — Что тут происходит? — он поднялся и увидел Камиля.

Камиль вздрогнул, побледнел. Он обернулся и взглянул на торчащую ногу Джема. Его руки сжались в кулаки. Он больше не думал. Охранник потянулся к рации, а Камиль двинулся на него, ударил так, как умел. Охранник упал, ударился виском о ступеньку, и на мгновение потерял сознание. Камиль, пользуясь этим моментом, уже открыл кобуру, выдернул пистолет.

— Эй, — охранник медленно открыл глаза.

Камиль занес руку и ударил его в висок одним точным ударом, и потом выпрямился, пистолет удобно лег в его руку. Он смотрел на свою руку, на пистолет в ней, и его губы растянулись в улыбке.

СМИ. ТВ. Камиль опустил пистолет в карман куртки… он уже знал, что он сделает… раз ни у кого не было времени на него, он сам найдет время для себя. Он заставит их обратить на него внимание. Доктор Бахар Озден ответит за все. Камиль толкнул дверь и вышел в коридор…

***

Они зашли в больницу и попали словно в улей. Камеры мигали у входа. Пресса толкалась, а они пробиралась сквозь этот хаос втроем. Гульчичек, Невра и Чагла. Чагла казалась девочкой между ними, случайно попавшей в центр воронки.

Гульчичек и Невра старались не выражать никаких эмоций, но не могли скрыть усталость. Чагла держала руку на животе, уже не жалуясь, полностью смирившись с тем, что оказалась на попечении Гульчичек и Невры.

Женщины направлялись к лифтам, но увидев около них Мерьем, резко затормозили. Мерьем нажала кнопку, свет падал так, словно она стояла под прожектором, выделяясь на фоне всей толпы. Они не хотели ее больше видеть, слишком много боли они принесла своим появлением в их жизнь, и все же не могли избежать этого.

Невра затаила дыхание. Гульчичек вздохнула. Чагла мечтала только об одном, чтобы поскорее сдать анализы и уйти из больницы.

Двери лифта распахнулись, и она зашла в лифт, а из другого вышел Исмаил, следом за ним Реха. Не хватило пары секунд, чтобы они пересеклись, но женщины все видели. Мерьем пришла в больницу. Она теперь будет рядом с ними. С Исмаилом и Рехой.

— Невра, — Исмаил первым заметил их и направился в их сторону.

Он уже переоделся, побрился… словно и не было этой бессонной ночи во дворе дома Гульчичек. Он смотрел на Невру так, словно только что нашел то, что когда-то потерял.

— Пожалуйста, не надо! — Невра подняла руку, останавливая его. — Не здесь и не сейчас!

Он хотел возразить, но слова никак не складывались в предложения. Невра повернулась и пошла вперед, а он шел следом за ней.

— Ты в больнице? — Реха, волнуясь, подошел к жене. — Здесь столько врачей в белых халатах, — начал он, и она тут же смерила его напряженным взглядом, — это… ты знаешь, я.

— Не начинай, — оборвала Гульчичек его попытку пошутить.

Чагла, пользуясь моментом, пока они отвлеклись на мужчин, скользнула за угол и только повернула, тут же врубилась в большую высокую фигуру. Она воскликнула, и он придержал ее, не позволяя упасть, держал, как самое ценное и дорогое.

— Вы в порядке? — услышала она уже знакомый голос и подняла голову. — Ваш ребенок? — испугался Картер, он уже готов был подхватить ее на руки, еще больше пугая Чаглу.

— Все хорошо, просто вы чуть не сбили меня с ног, — она попыталась оттолкнуть его, но чем больше предпринимала попытку освободиться, тем сильнее он прижимал ее к себе, невольно спасая ее от снующей толпы.

— Аккуратно, — Картер буквально приподнял ее и вынес из потока людей, поставил около стены и встал рядом. — У вас же нет с собой кота? — спросил он, прижимаясь спиной к стене.

— А вы уже все деревья проверили в округе на прочность? — не удержалась Чагла.

Они посмотрели друг на друга и невольно улыбнулись. Буквально на секунду все звуки в холле стихли, стало слишком тихо для коридора гудящей больницы… и тут же снова все звуки обрушились на них.

Чагла увидела, как Реха неуверенно протянул руку, пытаясь коснуться жены, но она невольно отклонилась.

— Гульчичек… я не хочу, чтобы ты думала… что то, что случилось… что это что-то значит, — прошептал он, не позволяя ей отдалиться, шел рядом с ней.

— Я знаю, что это значит, — ее голос был ровным, как линия кардиомонитора в момент смерти. — Ты не забыл, а я — помню.

— Ты — самое важное, что есть в моей жизни, — тихо сказал Реха, и это было уже не оправдание, а попытка удержать хотя бы что-то. — Ты — мое настоящее. Гульчичек, что я должен сделать, чтобы ты поверила мне? — почти с отчаянием произнес он.

Она словно не слышала или не хотела слышать, уже почти догоняла Невру.

— Прекрати меня преследовать, — Невра резко остановилась, и Исмаил чуть не врубился в нее. — Ты не защитил меня. Мерьем обвиняла, а ты просто стоял и молчал.

— Я пытался, — начал Исмаил.

— Ты не пытался, — перебила его Невра. — Ты просто смотрел! У тебя совет, пресса, Исмаил, оставь меня в покое!

И она пошла вперед, не оборачиваясь. Исмаил не двигался какое-то время, а потом, вздрогнув, пошел следом, словно не мог отпустить, не мог позволить ей, чтобы ушла… не в этот раз.

Гульчичек увеличила шаг, невольно догнала Ферди, идущего впереди нее.

— Да, я сам все видел. Профессор Эврен сам сделал УЗИ Бахар, у них будет ребенок. Но эта парочка не угомонится, — в своей привычной манере выпалил он, кому-то что-то объясняя по телефону. — Как думаешь, что на этот раз они устроят по этому поводу?

— Что? — Гульчичек затормозила и Реха буквально врубился в нее, чуть не сбил с ног. — Бахар беременна? — она повернулась к Рехе и посмотрела на него. — Где она? — ее рука опустилась на грудь. — Где моя девочка?

Гульчичек на мгновение сжала запястье мужа, оперлась о него, в ее глазах мелькнули слезы, и Реха улыбнулся ей… а она уже отпустила его руку, рванула вперед, позабыв обо всем, лишь сердце гулко билось в груди, она прямо сейчас хотела увидеть свою дочь…

***

Она увидела его, как только зашла. Серт стоял посреди кабинета, как человек, которого держала одна единственная эмоция, разъедающая его изнутри.

Мерьем же зашла тихо, почти скользя, как человек, который давно привык носить боль под кожей и не показывать ее никому. Каждое ее движение отдавало усталостью, не внешней, только внутренней, той самой, которая росла с осознанием ограниченности ее собственных дней. Рак ел ее легкие, но не тронул ее волю. Наоборот, он сделал ее взгляд прямее, яснее, острее.

Она смотрела Серту в глаза и видела перед собой холодного администратора, который прятался годами за идеальной выправкой, но глаза при этом оставались слишком живыми, горячими для такого человека… и он улыбнулся, будто в нем образовалась трещина, и огонь вырвался наружу.

— Наконец-то, — сказал он, и голос его дрогнул, будто струна. — Наконец-то я могу сказать тебе это в лицо.

Мерьем лишь слегка нахмурилась. Это был совсем не страх, скорее удивление, смешанное с усталостью. Она слишком много видела в этой жизни, чтобы испугаться чьей-то ярости.

— Что сказать? — спокойно, почти равнодушно спросила она.

Серт сделал шаг вперед. Его движения были нервными, но уверенными, как у человека, который повторял этот монолог много лет, бесконечно долго, до боли.

— Я столько лет мечтал тебе отомстить. Ты даже не представляешь… сколько, — он подошел ближе, и дыхание его стало чаще, тяжелее. — Ты увезла мою любимую. Лейлу. Ты разрушила мою семью. Раздавила мою жизнь, ничего от нее не осталось, — и он одним махом смел все документы со своего стола.

Мерьем не пошевелилась и не отвела взгляд. Она оставалась спокойной, неподвижной, только лишь оперлась рукой о стол, словно нуждалась в небольшой опоре.

— Я? Разрушила твою семью? — она почти усмехнулась, наблюдая за сменой его эмоций на лице.

— Не притворяйся! — почти закричал Серт. — Ты сказала ей уехать. Ты внушила ей, что я не для нее! Что я не достоин ее! Ты забрала ее у меня. Забрала все и даже нашего ребенка, которого мы так хотели!

Брови Мерьем слегка приподнялись. Серт говорил, как человек, который долго молчал и теперь не мог остановиться.

— Я ждал этого дня, — он ударил себя в грудь рукой. — И теперь я разрушу твою жизнь так же, как ты разрушила мою. Я отберу у тебя все!

Мерьем стояла ровно, как ствол старого дерева, пережившего несчетное количество ветров.

— И что ты собираешься сделать? — она кашлянула, но салфетку не достала.

Серт прошелся по кабинету быстрым шагом, будто расставлял невидимые фигуры на шахматной доске.

— Для начала я заберу у твоего племянника все. Все, что у него есть, — он остановился посредине кабинета и повернулся к ней. — Каждую его опору. Каждую иллюзию, — его глаза блеснули. — И в первую очередь — Бахар. Его любовь. Его воздух.

— Бахар? — тихо уточнила она.

— Да, Бахар, — подтвердил Серт. — Она больше не поднимется. Я сделаю из нее врача, которого будут ненавидеть пациенты. Жалобы за жалобами, ошибки за ошибками. Я разрушу ее имя, ее репутацию. И когда она падет, ты вспомнишь этот момент, этот разговор! — он слегка наклонился в ее сторону и продолжил шепотом. — Я уничтожу эту больницу так же, как вы растоптали мою жизнь.

Он замолчал, вдохнул глубоко, почти торжественно преклонил голову, как перед собственным приговором.

— А в конце я нанесу последний удар! — он усмехнулся. — По самому Эврену. По твоему дорогому племяннику. По твоему первому триумфу!

В кабинете стало так тихо, что было слышно, еще чуть-чуть и можно было услышать бы, как билось сердце в груди Серта.

— Серт… ты хоть понимаешь, кому мстишь? — тихо спросила Мерьем.

— Прекрасно понимаю! — он вскинул подбородок. — Семье Явозоглу. Всем вам. Ничего от вас не останется. Ни от твоей репутации, ни от репутации твоего племянника, Бахар забудут, как страшный сон, Ренгин не поднимется! Никого не останется от семьи Явозоглу! Никого! — он провел рукой, словно саблей срубил всех под корень.

— Вы такие мужчины странные, Серт, — тихо ответила Мерьем. — Кричите, бьете себя в грудь, но вы ничего не делаете при этом, чтобы вернуть своих женщин. Лейла уехала, — согласилась она с ним.

— Она сделала аборт! — закричал Серт. — Она убила нашего ребенка! Она предала нашу любовь!

— Лейла родила вашего ребенка! Она испугалась и отдала своего сына брату, — Мерьем сказала то, что стало ударом для него. — Тимур Явозоглу — твой сын.

Серт побледнел. Губы дрогнули, но он не смог издать ни звука. Его руки слегка тряслись, дыхание сорвалось. Все, что было до этого — слова, планы, месть — все превратилось в пепел, растворилось, рассыпалось в прах.

Мерьем смотрела на него спокойно, как врач, объявляющий диагноз.

— Ты мстишь Бахар — матери твоих внуков? Ураз и Умай — твой внуки. Ты ударил по Ренгин — матери твоей внучке Парле. Кому ты мстишь, Серт? Женщинам, давшим жизнь твоим внукам? Ты разрушаешь свою собственную семью. Не меня. Ты уничтожаешь свою кровь и плоть, продолжение самого себя!

Он отступил на шаг, вздрогнул, как от физического удара. Перед его глазами показалось лицо Лейлы. Она улыбалась, и солнце плескалось в ее глазах. Тимур… мальчик, которого он никогда не держал на руках. Внуки, которых он даже не знал… и он стоял посреди этих руин, которые сам же воздвиг.

— Мы затеяли это исследование, — продолжила Мерьем, — мы столько совершили ошибок, может быть уже хватит, Серт? — тихо спросила она. — Вы не прожили свою любовь с Лейлой, ты был женат, и ты оставался женатым, пока твоя семья не погибла в автокатастрофе. Лейла много раз прилетала в Стамбул, но ты никогда не выражал желания с ней встретиться или изменить что-то в своей жизни. Так с кого нужно спросить? — она смотрела в его глаза. — Со своей семьи, будто бы они виноваты в том, что ты не смог сделать? Ты не смог решиться! Лейла давала тебе миллионы возможностей, но ты ни одной не воспользовался.

— Почему я должен тебе верить? — сомнение мелькнуло в его глазах.

— Не верь, иди и уничтожай дальше, — прошептала Мерьем.

Серт не сказал больше ни слова. Он просто развернулся и вышел. Коридор встретил его гулом, вспышками камер, голосами журналистов, но он их не слышал. Серт шел быстро, почти бегом, иногда спотыкаясь, словно терял почву под ногами.

Мерьем стояла в его кабинете, держась за стол. Боль вырвалась наружу, не физическая, другая, та, что копилась десятилетиями. Она еще крепче сжала столешницу, голова закружилась, и она зажмурилась, выровняла дыхание и подняла голову… теперь она могла идти. Она должна была идти. Она вышла из его кабинета, тихо медленно пошла вперед, словно каждое ее движение требовало колоссальных сил, которых у нее практически не осталось…

***

Коридоры больницы издавали свой собственный шум — глухой, набухающий, похожий на сердцебиение города, который не успевал переварить количество боли, скопившейся в его стенах. Люди двигались быстро, нервно, никто никого не слышал и словно не видел. В этом суетливом потоке сходились жизни, судьбы, грехи, тайны — все, что годами копилось только сейчас вдруг нашло выход.

Гульчичек шла слишком быстро, почти бежала, и Реха едва поспевал за ней.

— Подожди… пожалуйста… — он тянулся к ее руке, но она отдергивала руку, не позволяя прикоснуться.

— Иди к ней, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты же вернулся на работу ради нее? Ради этого исследования? Ради своей Мерьем! Теперь вы будете вместе, наконец-то станете счастливы!

Тон ее голоса был ровным, но в нем звенел металл, и этот звук резал Реху сильнее любого удара.

— Это не так, — прошептал он, не отставая от нее, он ощутил чужую вину, которая вдруг стала его собственной.

Недалеко от них тихо спорили Невра и Исмаил. Ему удалось сжать ее ладонь, и теперь он крепко держал ее, не отпускал.

— Невра, дай мне объяснить, — просил он.

— Исмаил, зачем мне мужчина, который не может защитить свою женщину? — спросила она в очередной раз.

Они все устремились в конференц-зал, куда уже стекались журналисты, техника, то тут, то там мелькали вспышки камер. Зал гудел, как рой. На подиум зашел Эврен, поверх его идеально выглаженного костюма был накинут белый халат. Аху что-то шептала ему на ухо, вложила в его руки документы. Он слушал, но его взгляд скользил по залу, пока он не увидел ее. Бахар стояла в стороне, чуть в тени, на приличном от него расстоянии. Он долго смотрел в ее глаза, пока не поймал ритм ее дыхания, и его плечи слегка расслабились.

Это расстояние между ними, и ночь вдали друг от друга и боль от недоговоренности, и боль от того, что слишком много сказали, почему-то всегда было всего слишком… и это потом, словно невольно они все откладывали. Они смотрели друг на друга, не в праве подойти ближе.

Мерьем остановилась у входа, не решаясь пройти дальше. Эврен изменился в лице, увидев ее, а она смотрела ему прямо в глаза и словно никого больше не существовало в этот миг. Мерьем покачнулась, уперлась спиной о стенку. Эврен вздрогнул и сжал документы так, что чуть не смял их.

Гульчичек, стоило ей заметить Мерьем, невольно сжалась.

— Иди к ней, — рассердилась она, подталкивая мужа в ее сторону. — Иди к ней, раз глаз отвести не можешь.

Реха смотрел на Ренгин… она стояла в той же стороне, чуть дальше. Он первый увидел, как она побледнела, как покачнулась, как схватилась за Серхата, но Реха все же дернулся в ее сторону… а Гульчичек видела совсем другое, как пошатнулась Мерьем, и как ее муж сделал попытку ей помочь.

— Серхат, — прошептала Ренгин, в ее глазах потемнело, рука опустилась на живот, а боль полоснула так, что она едва не упала.

— Ренгин? — Серхат успел поймать ее. — Что с тобой?

— Я… беременна… — прошептала она, — мне… плохо… что-то не так… очень плохо, Серхат, — сказав, она практически лишилась чувств, обмякла в его руках.

— Что? Как? — он понимал, но осознать не мог.

— Палата 333. Немедленно, профессор Эврен Ялкын, — в ту же секунду взревел динамик.

Серхат удерживал Ренгин, посмотрел на Эврена, который не сводил взгляд с Мерьем. И Серхат вдруг осознал, что оба его ребенка под угрозой…. и он не хотел терять ни одного их них. Он не понимал, что удерживать, когда все рушилось на его глазах. Он не знал, куда бежать. Он не знал, кого спасать. Он не знал, кого мог потерять первым.

Сирен, услышав вызов, не дожидаясь лифта, выскочила на лестницу, понимая, что Эврен физически не мог сейчас быть в палате Эсры, и она чуть не упала, споткнувшись о ногу.

— Джем?.. Джем! — она опустилась рядом на колени, ее руки дрожали. — Слышишь меня… пожалуйста…, — шептала она, осознавая, что не могла докричаться до туда, где он уже находился. — Джеееееем!

В эту минуту зал вдруг замер, мелькали вспышки. Эврен пытался начать речь, но слова не шли, горло сдавило так, что он едва дышал… все это было не то, не так… он не хотел всего этого.

Его сердце рвалось в палату к Эсре, так почему он стоял перед камерами и что-то хотел сказать… его руки дрогнули.

Бахар посмотрела на него из глубины зала, она уже почти повернулась… не мог пойти он, значит пойдет она… всего один короткий взгляд.

И в этой тишине, когда все замерли, чтобы услышать речь Эврена, раздался голос Камиля.

— Доктор Бахар Озден виновна в смерти моей жены и моего сына! — он зашел в зал, и все ахнули, невольно расступились, увидев в его руке пистолет.

А он уже никого не видел, кроме нее. Она оказалась практически перед ним, ведь она уже повернулась, чтобы выйти из зала, чтобы попытаться спасти Эсру. Камиль поднял пистолет и направил прямо на Бахар.

— Виновна! — объявил он свой приговор, и время словно сжалось… замерло, остановилось…

— Нет, — воскликнула Гульчичек, среагировав первой, она бросилась вперед к Камилю, заслоняя собой дочь.

— Гульчичек, —закричал Реха… и раздался выстрел.

Он прозвучал, как разрыв сердца… а потом послушался глухой звук... и кровь потекла по полу. Чей-то крик прорезал зал.

— Виновна! — Камиль сделал шаг вперед.

— Нет, — Невра оттолкнула Исмаила и кинулась с другой стороны, а он за ней следом.

— Невра, — закричал Исмаил… и раздался второй выстрел.

Эврен выронил документы, он рывком перепрыгнул через стол. Юсуф бросился с другой стороны зала.

— Юсуф, нет, — закричал Эврен, вытянул руку, словно мог остановить его. — Стой.

— Палата 333. Немедленно, профессор Эврен Ялкын, — неслось из динамика.

— Серхат, — прошептала Ренгин и потеряла сознание.

— Эврен, — закричал Серхат, опускаясь вместе с ней на пол, удерживал ее.

— Доктор Бахар Озден, ты виновна в смерти моей жены, — Камиль практически подошел к ней, направил пистолет прямо в ее грудь, а она смотрела в его глаза. — Виновна! — сказал Камиль и нажал на курок.

— БАХАААААР! — крик Эврена прорезал зал.