Кухня в доме Бахар вдруг превратилась в его операционную: ножи были выстроены идеально, продукты рассортированы, движения были точными, хирургическими. Даже хлеб он резал одинаковыми ломтями, словно готовил не ужин, а делал шов на сердце. Но вся эта аккуратность прятала тревогу, которая внутри не отпускала ни на минуту.

Эврен знал, как управлять операционной бригадой, но не знал, как вписаться в ритм дома. Где всё шумело, двигалось, смещалось. Здесь не было протоколов и расписаний. Здесь была сама жизнь, и именно в этом он пытался не потеряться.

— Профессор Эврен, я закончил обход, — голос Юсуфа послышался из мобильного телефона, звонок Эврен перевел на громкую связь.

— Данные по Алье, — сразу же уточнил Эврен, прижимая ладонью хлеб к доске.

— Пациентка Алья: температура нормальная, дыхание ровное, показатели в пределах, — послышалось шуршание бумаг, — я пришлю вам.

— Конкретнее, — слишком резко произнес Эврен и выпрямился. — Как дренажи? Какой баланс жидкости? — затребовал он полные данные.

Слышалось только дыхание Юсуфа, а потом он продолжил.

— Минус двести за сутки…, — он явно сбился, листая записи в блокноте.

— «Минус двести» — это не ответ, — тон Эврена стал жестким, требовательным. — Скажи мне, из чего он сложился: инфузия, диурез, потери по дренажам. Ты должен видеть картину целиком.

Кухонный нож в его руке застыл, взгляд стал жестким, голос ровным, и при этом Эврен проявлял терпение, ждал, пока парень соберется.

— Инфузия 1500, диурез 1700, по дренажам 0,5, — ответил Юсуф после паузы.

Эврен слушал и кивал:

— Вот, теперь это ответ, — его голос стал чуть мягче. — Никогда не оперируй половиной данных, Юсуф. В хирургии «почти» — значит «потеряли пациента», — он положил нож на доску и вытер руки.

— Понял, — коротко ответил он.

— Нет, не понял, — Эврен не собирался отступать. — Повтори, — потребовал он.

— В хирургии почти — значит потеряли пациента, — отчеканил Юсуф.

Эврен почти улыбнулся, взгляд стал мягче.

— Молодец, — он размял плечи.

— Вы то хвалите, то ругаете, — пробубнил Юсуф.

— Так и должно быть, — сразу же ответил Эврен. — Я строгий не потому, что хочу тебя сломать, а потому что знаю — одна твоя ошибка и кто-то заплатит жизнью.

Эврен взял телефон в руки, выключил громкую связь и присел на любимый диванчик Бахар в углу кухни, рядом с аквариумом. Он взглянул на часы.

— Заканчиваешь, забираешь Бахар и домой, — распорядился он и замолчал.

В голосе его звучала та же твёрдость, что и на обходе: он задавал Юсуфу вопросы быстро, один за другим, не оставляя пространства для ошибок. Но стоило разговору коснуться Бахар, он сбивался, делал паузы, будто сам боялся услышать ответ.

— Она будет с тобой спорить, но ты должен настоять! — предупредил он его, и его голос стал чуть мягче, словно он шел из самого центра груди.

Умай проходила мимо и случайно услышала: «Заканчиваешь, забираешь Бахар и домой». Голос Эврена был твёрдый, даже жёсткий. Умай остановилась, на секунду в груди кольнуло — ей стало ясно, как сильно он держался за её мать. Но тут же её отвлекла Парла, и Умай ушла, так и не дослушав разговор.

Юсуф выдохнул… он хотел выполнять указание Эврена, но как он мог заставить Бахар, если она не захочет — он не понимал.

— Но она, — он все же попытался попробовать сказать ему об этом.

— Будет спорить, — сразу же ответил Эврен, — скажет, что занята, что еще много работы. Ты все равно должен будешь привезти ее домой, понял?

Сирен задержалась в дверях кухни, держа на руках спящего Мерта. Она увидела, как Эврен, держа телефон, отдал распоряжение Юсуфу. В этот момент его лицо было совсем другим. На нем не было уверенности профессора, это был просто мужчина, который до дрожи боялся за женщину. Сирен молча отвернулась, будто ничего не заметила, но внутри всё сжалось: они оба были куда более ранимыми, чем всем показывали.

Юсуф снова вздохнул. Он терялся от напора, не зная, что ответить. Для Эврена всё, что касалось Бахар, становилось проверкой на жизнь и смерть. В этот раз профессор явно дал ему задачку не по его силам.

— Понял, — и все же ему пришлось ответить то, чего ждал от него Эврен.

— Как ты сам? — вдруг спросил его Эврен, меня тему.

— Все в порядке, — удивился Юсуф, — учусь у вас.

— У меня? — Эврен невольно усмехнулся, встал и подошел к шкафу. — Я лишь контролирую. А ты видишь и слышишь. Ученикам нужны глаза, чтобы доверять учителю.

— Вы так доверяете мне, — в этот раз в голосе Юсуфа послышались неуверенные нотки.

— Возможно, — согласился с ним Эврен, — Я все равно вижу больше, чем ты говоришь.

— Профессор, сегодня одна пациентка, — начал он, но кто-то окрикнул Юсуфа. — Не успеваю вам рассказать, — быстро произнес он.

— Какая пациентка, — сразу же насторожился Эврен.

— Потом, профессор, — торопливо произнес Юсуф. — Меня зовут.

— Хорошо, — Эврен достал тарелку и поставил ее на стол. — Я запомнил, расскажешь. И помни — Бахар!

Он услышал, как Юсуф выдохнул, и Эврен улыбнулся. Он прекрасно понимал, что дал парню непосильную задачу.

— Я привезу Бахар, ой, — смутился он, — доктора Бахар, — Юсуф исправил свою оплошность.

— Обязательно, — твёрдо сказал Эврен. — Я хочу, чтобы она приехала домой!

Эврен отключил звонок. На кухне снова воцарилась тишина. Слышался только детский смех из гостиной.

Эврен закрыл глаза. Его ладони дрожали, он сжал их в замок, спрятав под полотенцем. Дом. Семья. Ответственность. Всё это было чуждо его прежнему ритму, и он учился этому — быть не только хирургом, но и мужчиной в доме.

Он держался как профессор, но сам понимал, что и он мог ошибиться. Он учился взрослым отношениям так же, как когда-то учился первым операциям: через страх, через дрожь в руках, которую никто не должен был увидеть.

Снова послышался смех Умай и Парлы, потом звонкий смех — Лейлы. Эврен закрыл глаза, и его губы дрогнули в улыбке. Руки всё ещё дрожали, под полотенцем, но в груди стало теплее. Ради этого смеха, ради этих голосов он учился заново — быть не только хирургом, но и мужчиной, которому можно доверять дом.

Эврен также боялся, что ничего не получится. Что они снова разойдутся, как когда-то. И этот страх он прятал глубже всего. Даже дома, среди кастрюль и тарелок, он прятал его за идеальной нарезкой хлеба и ровной сервировкой стола…

***

Ренгин сидела за столом. Дверь ее кабинета открылась без стука, и зашел Серт Кая Он не спешил сесть, просто подошел к ее столу и встал, заполняя собой все пространство ее кабинета.

— Обычно принято стучать, — спокойным тоном произнесла она.

— Когда речь идет о дисциплине, формальности лишние, — ровным голосом ответил он.

Серт положил на ее стол папку.

— С завтрашнего дня любые нестандартные решения должны быть согласованы с советом! Никаких исключений! — с особой категоричностью произнес он.

— В экстренных ситуациях это может стоить пациенту жизни, — Ренгин встала и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы отвечаете за протоколы. Ваш личный авторитет здесь ничего не значит! — он подошел чуть ближе. Его глаза вспыхнули, но он не позволил себе сорваться.

— Вы хотите, чтобы мы все тут перестали быть врачами? — она задала ему вопрос, глядя в его глаза. — Хотите, чтобы я стала частью системы, которая будет убивать пациентов ради бумажки?

— Я хочу, чтобы вы были руководителем, а не женщиной, поддающейся эмоциям! Система держится на правилах, а не на ваших чувствах. Игра в спасителей всегда заканчивается трагедией! — он явно был доволен своей властью и упивался этим. — Женщины всегда думают только о себе! — его голос стал тише, взгляд цепким, он буквально прожигал ее насквозь. — Разрушают семьи ради своих прихотей, — его голос стал еще ниже. — Вы ведь это знаете лучше других, профессор Ренгин?! Шестнадцать лет — слишком высокая цена!

Он замолчал. Ренгин побледнела, потом ее щеки покрыл румянец. Она на секунду сжала кулаки, ее губы задрожали, но она молчала. На ее лице разом отразилась масса эмоций: стыд, боль, злость, но также он успел увидеть и решимость.

— Совет един, это не обсуждается, — он постучал пальцами по папке, повернулся и вышел.

Ренгин осталась одна. Она уперлась ладонями в стол, а потом почти упала в кресло, закрыла глаза. Ее дыхание сбилось. Как бы она не хотела, но слезы покатились по ее щекам, такого унижения она уже давно не испытывала. На столе лежала его папка. Ренгин захлопнула её с такой силой, что ручка скатилась на пол. Она подняла её, медленно положила обратно, выровняла бумаги. Она тут же стерла слезы тыльной стороной ладони, подняла голову. Лицо снова стало непроницаемым. Никто — ни он, ни кто-либо другой — не увидит её сломленной, никто…

***

Ее стол был завален бумагами. Бахар склонилась над протоколами. Она сидела в полумраке в своем кабинете, лишь лампа освещала часть стола и стопку бумаг. Локоть ныл, спина отдавала тупой болью в поясницу, напоминая о случившемся в приемном, а потом еще и муж второй пациентки схватил ее за этот же локоть. Она размяла шею и положила ладонь на место сгиба, будто это могло унять боль.

Бахар вновь склонилась над бумагами, но буквы начали сливаться, а строчки — прыгать. Она на секунду закрыла глаза и потерла плечо. Уже через час закончится ее смена, но домой она не спешила, и ее даже радовало то, что Серт Кая дал ей это задание.

Она понимала, что прикрывалась работой, но пока просто не знала, как себя вести дома при взрослых детях. Не знала, как смотреть им в глаза. С Тимуром все было иначе. 25 лет брака, но они жили в разных комнатах, а теперь ей казалось, что все смотрели на них с Эвреном и думали только об одном, что происходило за дверьми в ее спальне.

Она не понимала, как открыто проявлять любовь к Эврену, чтобы при этом не оглядываться, не чувствовать себя виноватой, не хотела видеть осуждения в глазах детей.

Бахар вздохнула и сжала голову руками, словно это могло ей помочь найти решение или какой-то оптимальный выход… а пока она снова бежала, от себя, и как не удивительно и от него тоже. Эврен был дома, а она — в больнице…. И все же она скучала. Они вчера только помирились, стали жить вместе, всего одна ночь, а ей катастрофически не хватало его объятий, его голоса, его поцелуев, даже его взгляда, от которого она вновь обретала уверенность. Тот самый взгляд, который придавал ей сил двигаться дальше.

Мелодия звонка заставила ее открыть глаза, и она улыбнулась, стоило ей взглянуть на экран — Эврен. Она замерла и просто смотрела. Эврен вновь ей звонил, после стольких месяцев тишины. Первый его личный звонок с момента ссоры, если не считать ту ситуацию с Умай. Вздрогнув, она взяла телефон и улыбнулась.

— Да? — ее голос прозвучал мягко, плавно, ее тело завибрировало, а она еще даже не услышала ни одного слова от него.

Бахар прижимала телефон к уху, но он молчал. Она слышала его дыхание, и оно волновало ее. Тяжелое, глубокое.

— Я ее целую, — она услышала то, что совсем не ожидала, и сердце кольнуло, она явно услышала звук поцелуя. — Я ее обнимаю, — продолжил он шепотом, и она откатилась от стола, сжимая ручку кресла так, что побелели костяшки, — я ею дышу.

И Бахар вскочила с кресла, невольно смахнув протоколы со стола, и они упали на пол, рассыплись у ее ног. Вся краска сошла с ее лица.

— Что? — едва слышно выдохнула она, не в силах сделать вдох. — Что ты…?

Она не могла договорить, сердце билось в висках. Бахар быстрым шагом подошла к двери, взялась за ручку и остановилась. Развернулась. Она заметалась по кабинету, не понимая, что ей делать. Ревность сдавила горло железной хваткой, сердце сжалось так, что она ничего не чувствовала, не понимала.

Бахар шагнула к окну, взгляд уперся вдаль, там, где продолжалась жизнь, а ее словно вновь остановилась в этом моменте. Она в одно мгновение представила его с другой. Его губы, целующие другую, его руки, обнимающие чужую женщину. Она невольно прижала руку ко рту, пыталась заглушить немой крик, рвавшийся с губ. Бахар смотрела в окно, словно могла преодолеть это расстояние, что их разделяло, чтобы что…?

— Она такая теплая, — он словно и не чувствовал, что творилось с ней, — спит у меня на руках, улыбается во сне, — его голос лишь разжигал огонь ревности в ее крови.

Это уже был не огонь, это был самый настоящий пожар.

— Она пахнет молоком, — она не сразу поняла то, что он сказал, а когда до ее воспаленного сознания дошел смысл сказанного, она прикрыла глаза и уперлась лбом в стекло.

Настолько сильной и острой была эта вспышка ревности, что она буквально подкосила ее, не оставив после себя ничего, выжгла все в едином порыве. Они словно находились в разных реальностях: он в полном умиротворении, она — будто бы на баррикадах.

— Когда я ее держу, качаю на руках, я представляю тебя, — Эврен улыбался, и она это почувствовала даже через расстояние.

— Ты сошел с ума, Эврен, — она наконец-то смогла что-то выговорить.

— Ты свела меня с ума, — Эврен снова чмокнул Лейлу, она услышала это и невольно улыбнулась, теперь она уже различала огни города, машины, деревья, дома… и при этом будто видела его, стоящего около ее бассейна, как в тот день, когда он пришел к ним в дом и рассказал про Алью. — Держу ее, а думаю о тебе, — долетели до ее воспаленного сознания его слова, — о нас.

Бахар прижималась лбом к холодному стеклу. Она буквально почувствовала его дыхание на своей шее, а потом будто бы он поцеловал ее. Щеки вспыхнули огнем.

— Мерту уже лучше, он уснул, Сирен с ним, а я забрал Лейлу, — он говорил с такой искренностью и непосредственностью, словно делал это каждый день, словно это было для него привычным делом. — Ужин готов. Ты же опять ничего не ела?

Почему ему все так легко удавалось, а она испытывала какие-то сложности. Да, она не ела, да, была голодна, но даже то, что он был дома и ждал ее, не могло пересилить ее страх посмотреть детям в глаза.

— Ты сам ел? — выдохнула она. — Устал?

— Она у меня на руках, но я не чувствую усталости, — снова она почувствовала, что он улыбался, — знаешь почему?

Бахар молчала, вглядываясь вдаль через стекло.

— Потому что жду тебя, — он снова прервался, но лишь для того, чтобы чмокнуть Лейлу.

Бахар невольно ощутила укол ревности, словно все его поцелуи должны были доставаться только ей и никому более.

— Жду тебя дома, — закончил Эврен свое предложение.

— Эврен, — растерянно прошептала она, ведь эти слова были громче любых слов — я люблю тебя.

— Бахар, — его голос стал глубже, — если бы ты сейчас была дома, я бы поцеловал тебя вот сюда, — его слова мгновенно пробудили в ней желание, но она никак не могла понять — куда именно: щеку, шею.

— Эврен, — вспыхнула она, — щетина, смотри не поцарапай, — в ее голосе послышалось волнение. — Очень нежная кожа.

Эврен рассмеялся, и она невольно тоже улыбнулась.

— Такая же, как у тебя, — пробормотал он, целуя Лейлу в щечку. — Не волнуйся, — наконец-то ответил он, — я побрился еще раз.

Бахар прижала руку к груди, отшатнулась от окна и оперлась об стол, пыталась устоять. Она готова была рассмеяться, зажмуриться и спрятаться одновременно. Как у него получалось быть таким милым, а она до сих пор боялась собственных чувств, боялась открыто проявлять их по отношению к нему, тем более в собственном доме.

Она с трудом сдержала порыв, схватить сумку и выбежать из кабинета, чтобы поспешить туда, к нему… домой, но следующий его вопрос остудил ее порыв.

— Как день прошел? Всех спасла? — пошутил он в своей привычной манере.

— Эврен, — Бахар обхватила себя руками, — давай не будем говорить о работе, — попросила она.

— Тяжелый день? — сразу же насторожился он.

— Бывают дни, когда, — ее голос задрожал, и она замолчала.

— Ты же знаешь, что я могу слушать, — его голос стал другим, мягкость исчезла, появились твердые нотки, словно он готов был отодвинуть весь мир и просто обнять ее.

Бахар полусидела, полустояла, облокотившись о стол, опустив взгляд вниз, покачала головой.

— А я не могу пока говорить, — прошептала она, и ее ладонь прижалась к губам, она будто вновь отгораживалась, пряталась, не позволяя себе чувствовать, привыкла за эти долгие месяцы вдали от него, привыкла без него, привыкла не рассказывать.

— Бахар, ты меня пугаешь, — вот теперь в его голосе послышалось волнение.

И они замолчали, между ними вновь повисла тишина, но не гнетущая, просто тяжелая.

— Два ребенка, Эврен, — решилась она, — я сегодня потеряла двоих за один день, не спасла, Эврен, не получилось, — она прикрыла глаза, едва сдерживая дрожь, а пальцы сжали телефон так, что она почти не чувствовала их. — Не говори мне пожалуйста о спасении, не сегодня, — попросила она. — Наверное, у меня уже просто не получается быть сильной, делать вид, что не больно, — призналась она.

— Любимая, мы врачи, мы всех не спасем, — он явно встал, она будто видела его на расстоянии, — мы пытаемся. Мы порой возможно совершаем чудеса, может быть, даже верим в них, но не все нам подвластно, мы не боги. Ты не должна и не можешь винить себя.

— Эврен, — перебила его Бахар, — я же все понимаю, ты с Лейлой на руках, — она вдруг сменила тему, — ты хочешь своего ребенка от меня, и я…

— Я не давлю, — Эврен тоже перебил ее. — Я ничего такого не имел ввиду, — он словно не успевал оправдываться.

— Я знаю, — в ее голосе послышалась усталость, — но я не могу сейчас даже думать о об этом, не сегодня, пойми, — попросила она.

— Бахар, я не давлю, — его голос сорвался.

— Давишь, — прошептала она, — даже когда молчишь, — ее рука опустилась, она уперлась в стол, словно искала еще одну опору, чтобы устоять, чтобы не упасть. — Лучше говори про щетину, смейся, только не о работе, не о детях, — попросила она.

— Щетина значит, — услышала она его голос после паузы, он даже почти рассмеялся, но привкус был горьким, и ей совсем не хотелось улыбаться, как и ему. — Я же уже сказал, что побрился еще раз.

Она коснулась пальчиками уголков глаз, смахнула, навернувшиеся слезы, даже улыбнулась. Он что-то говорил в телефон, и она кивала, прикусывая губы.

Не сейчас, не сегодня, но они вновь вернутся к этому разговору. Это понимал он, это знала она. Он ждал ее дома — и для него это было тепло и уют, то что он никогда не имел, и только с ней обретал. А для нее снова — бесконечный цикл стирки, уборки, глажки. Он хотел ребенка. Каждое его слово звучало для нее как приговор, а она не хотела давать пустых обещаний. Она не хотела, чтобы ее дети, Ураз и Умай, чтобы сам Эврен прошли через то, что сегодня проживала семейная пара, она не хотела ставить их перед выбором. Ей хотелось застонать в голос, но она сдержалась, выпрямилась.

— Я уже соскучился, — пробился его голос в ее воспаленное сознание. — Мне нужны твои объятия.

— Говоришь так, — она подошла к окну, — чтобы я тебе поверила, а сам обнимаешь ее, Лейлу, мою внучку.

— Ты ревнуешь и ошибаешься, — улыбнулся Эврен, его голос на миг стал довольным, словно он добился своей цели. — Я всегда говорю о тебе, думаю только о тебе, мечтаю только о тебе, приезжай скорее, — попросил он.

— Эвреееен, — протянула Бахар, невольно улыбаясь, — мне нужно работать, — она посмотрела на документы, лежащие на полу у ее ног.

— А я жду тебя дома, — не унимался он. — Жду так, что считаю минуты. Приезжай скорее, пока я не начал ревновать тебя к этим протоколам, — и он явно не шутил.

— Ты сумасшедший, — и она рассмеялась, коротко, звонко, и тут же прикрыла рот, обернулась, словно боялась, что ее могут услышать.

— Схожу с ума по тебе, — он даже не отрицал этого.

Бахар наклонилась, собрала протоколы с пола и положила их на стол. Выпрямившись, слегка нахмурилась, боль в спине и локте напомнила о себе. Она вдруг почувствовала, что очень хотела домой, туда, где он ждал, туда, к нему, Она присела в кресло и выдохнула.

— Позже, Эврен, — прошептала она.

— Я тебя все равно дождусь, — ласково произнес он, почти мурлыкая.

И она даже представила эту кошачью улыбку на его лице, от которой ей сразу же стало тепло, и кровь быстрее побежала по венам.

— Люблю тебя, целую, — улыбаясь, сказала она.

— Приезжай и поцелуй, — в его голосе послышались упрямые нотки, — тем более, что царапать твою нежную кожу я не буду, — напомнил он. — Можем поужинать в спальне, вдвоем, принять вместе душ. Последовательность может быть любая, — его голос стал глубже.

— Эврен! — ее глаза заблестели, а страх уже царапал горло, ведь она просто не понимала, как такое было возможно, чтобы при всех уйти в спальню и ужинать там вдвоем.

— Люблю тебя, жду, — теперь и он выдохнул, пытаясь успокоиться, — целовать буду только в живую, по-настоящему, — в его голосе послышалась привычная ему категоричность.

Он все же заставил ее рассмеяться, и она рассмеялась, покачала головой, попрощалась и выключила телефон. Она прижала ладони к щекам, пыталась понять, чего в ней преобладало больше: страха показаться дома или желания оказаться с ним рядом…

***

Он смотрел на дома. Серт Кая стоял у окна, держал мобильный телефон около уха.

— Да. Они в больнице, — его голос был низким. — Да, всё ожидаемо, — он говорил практически без интонаций. — Да, под контролем.

Он замолчал, внимательно слушал и смотрел вдаль.

— Нет… ребёнка больше нет, — пальцы сжали подоконник.

Он не опускал взгляда, словно говорил не вслух, а в пустоту.

***

Бахар отвела взгляд от монитора. Она долго собиралась с мыслью, но все же она не могла больше откладывать. Она встала и вышла из кабинета. Практически целый день она избегала Гульчичек и Реху, да, она забежала с утра, но быстро, во время обхода, что они ничего не успели спросить, а она и не попыталась ничего рассказать.

Тихо постучав, она выждала пару секунд и лишь потом открыла дверь и зашла в палату. Реха полусидел в кровати и читал журнал. Гульчичек хлопотала рядом. Бахар улыбнулась, глядя на эту картину, остановилась и просто смотрела на них. Ей казалось, что ее мама вообще не сидела на месте. Она то поправляла мужу подушку, то бросала взгляд на капельницу, Гульчичек умудрилась даже попросить медсестру опустить жалюзи, чтобы лучи заходящего солнца не беспокоили ее мужа.

— Бахар, — первым ее заметил Реха, и тут же отложил журнал в сторону, улыбнулся, — проходи, присаживайся, мы тебя не видели целый день, — он смотрел на нее внимательно.

Бахар кивнула и подошла ближе. Она переводила взгляд то на маму, то на Реху, не зная, как и что сказать.

— Ты опять ничего не ела, да? — взмахнула руками Гульчичек и подошла к ней.

Она слегка прищурилась, всматривалась в глаза дочери.

— Я же вижу, бледная, уставшая, ты хоть спишь? — сыпала она вопросами.

— Мамочка, пожалуйста, — Бахар сжала ее руки и улыбнулась.

— Оставь ее, Гульчичек, — вмешался Реха. — Пусть присядет, — он указал на стул рядом со своей кроватью.

— О нет, — сразу же среагировала Гульчичек, — никаких медицинских расспросов, знаю я тебя, сейчас начнется.

Улыбка с ее губ исчезла так же быстро, как и появилась.

— Сегодня мы потеряли ребенка, — вдруг произнесла она, смотря в окно, — мать выжила, — она замолчала, и Гульчичек стала серьезной, сделала шаг назад, невольно посмотрела на мужа, но тот направил все свое внимание на Бахар. — Я все время слышу собственный голос, профессор Реха, — призналась она, — приоритет — мать.

— Бахар, — Реха протянул руку, и она подошла ближе, он сжал ее ладонь, — это и есть медицина, — его голос был ровным, взгляд спокойным. — Мы учимся жить с этими словами. Это звучит страшно, понимаю, но именно такие холодные решения и спасают.

— Только они остаются в сердце, — Бахар прижала другую руку к груди.

— Бахар, — Гульчичек взмахнула руками, — ему нельзя волноваться. Зачем ты ему все это рассказываешь?

— Оставь ее, Гульчичек, — Реха стал серьезным, — она была в операционной, у нее свои шрамы. Присядь, — снова предложил он.

Бахар снова отказалась.

— У него шунт, Бахар, — голос Гульчичек дрогнул, — ему нужен покой! — она вдруг подошла и обняла дочь, — и тебе нужен покой, — она прижала свою взрослую дочь к своей груди. — Давай, я тебя покормлю, — предложила она.

Бахар вздохнула, неловко улыбнулась, уткнулась в ее плечо и промолчала. Реха покачал головой, глядя на жену, словно она вмешалась в самый неподходящий момент со своей заботой.

— У нас настоящая команда, — улыбнулся он, поправив одеяло на коленях, — одна ругает, вторая молчит, а я держу баланс, — он старался шутить.

— Мама, — Бахар не поднимала голову, — Эврен, я… мы живем вместе, — тихо прошептала она.

Гульчичек еще крепче обняла ее.

— Ну и правильно, — выдохнула Гульчичек со слезами на глазах, — хватит прятаться по углам.

— В вашем возрасте прятаться смешно, — согласился с ней Реха. — Жить надо честно.

Гульчичек слегка отклонилась и вытерла выступившие слезы на глазах.

— Я потом зайду, — смутилась Бахар, понимая, что дальше разговор просто пошел бы по кругу… момент был упущен, она так и не озвучила то, что хотела.

Реха смотрел на нее очень внимательно, словно понимал, что она не договорила. Бахар быстро поцеловала Гульчичек в щеку, сжала на мгновение его руку и почти выбежала из палаты.

***

Она закрыла дверь и выдохнула. Самое трудное позади, пусть и не все сказала. Она не успела сделать и шагу, как в ее кармане завибрировал телефон.

— Сирен? — Бахар прижалась спиной к стене. — Что-то с Мертом? — ее дыхание снова сбилось, рука опустилась на грудь.

— Уже лучше, — услышала она ее голос и прикрыла глаза. — Эврен… он помог. Он умеет быть и мягким, и врачом одновременно, — ее слова вызвали улыбку на губах Бахар.

Она слегка обмякла, словно эта пара фраз придала ей сил.

— Я сама не ожидала, — призналась Сирен, — что он может так себя вести с детьми.

Бахар судорожно сглотнула… снова дети…почему сегодня только дети?

— Спасибо, Сирен, — Бахар прижала телефон крепче, ее дыхание сбилось. — Береги его, — прошептала она и отключила звонок.

Ещё постояв пару секунду в коридоре, она просто глядела на белые стены. Бахар вздохнула, вытерла уголки глаз и постаралась взять себя в руки.

Тишину в коридоре нарушили шаги. Серт Кая будто возник из ниоткуда. Он появился перед ней и остановился.

— Доктор Бахар, — он заставил ее невольно вздрогнуть, в его голосе не было ни тепла, ни злобы — только сухая констатация. — Я наблюдал за вашей сегодняшней операцией. Вы проявляли эмоции!

— Женщина жива, — парировала она.

— Пока, — спокойно произнес он, — или еще, — он слегка наклонил голову, всматривался в ее глаза. — А вот ребёнок — нет!

Бахар выпрямилась, подбородок дрогнул, но она выдержала взгляд.

— Вы не вправе принимать решения сердцем, — он словно приказывал ей!

В горле Бахар запершило, ей хотелось прокашляться. Она не ответила, лишь сжала руки в карманах халата, чтобы скрыть дрожь.

Серт слегка кивнул, будто уже вынес вердикт, повернулся и ушёл, оставив её в пустом коридоре одну.

Только она была не одна, за углом стоял муж той самой пациентки, Камиль. Вся краска сошла с его лица. Он стал невольным свидетелем этого странного разговора.

Бахар растерянно обернулась, посмотрела на закрытую дверь и просто пошла по коридору. Ей хотелось коснуться стены, словно нащупать опору, чтобы двигаться дальше, но она просто шла вперед.

***

— Она ушла, — Гульчичек посмотрела на закрытую дверь и повернулась к мужу. — Ты же понимаешь, — она указала на дверь.

— Она не все сказала, — согласился он с ней. — Сейчас она сказала ровно столько, сколько смогла, — сказал он и поправил очки, откинулся на подушку.

— Она боится, — Гульчичек заламывала руки, стоя около его кровати, не знала, как ей поддержать дочь, она не могла оставить мужа, не могла пойти за ней, — а я боюсь за нее.

Реха бросил взгляд на планшет, но не открыл его, не стал смотреть данные пациентов при Гульчичек, она, и так, постоянно его ругала, если он только начинал думать о медицине, но почему-то он был уверен, что то, о чем промолчала Бахар, он мог узнать именно там.

— У каждого своя ответственность, дорогая, — Реха протянул руку, и Гульчичек подошла к нему, присела на стул около его кровати. — И у неё теперь тоже есть тот, на кого она всё-таки решила опереться. Они справятся. Мы должны довериться ей, им.

— Ты думаешь, у неё получилось? — Чичек вздохнула, сжала его руку.

— Если она впервые сказала нам про Эврена… значит, да, — Реха улыбнулся. — Потихоньку получилось и дальше получится, утром же она промолчала, — напомнил он.

— Только бы Эврен не подвёл её, — прошептала Гульчичек, и ее глаза покраснели.

— А это уже его ответственность, — Реха опустил вторую ладонь на ее, сжал ее руку между своими.

Они замолчали, смотря друг на друга.

— И все же, — она встрепенулась, — ты еще не выписан, не хочу, чтобы кто-то говорил с тобой про больницу! — в ее голосе послышались твердые нотки. — Тебе нельзя волноваться!

— Мы, врачи, — усмехнулся Реха, пожал плечами, — всё равно всегда будем думать о пациентах и больнице.

— Думать можно, — она почти согласилась с ним. — А вот бегать по ночам и проводить многочасовые операции — уже не твой возраст, Реха. Тебе пора научиться доверять другим.

Он гладил ее ладонь, слегка покачивал головой:

— Значит, пора и мне учиться отпускать, — его голос стал чуть тише. — Может, действительно, пришло время уйти на пенсию, — он тяжко вздохнул. — Это не конец, — его глаза покраснели, — это тоже своего рода доверие, — Реха посмотрел на свою жену, его голос стал мягче. — Довериться тем, кто продолжает после тебя.

В палате стало тихо, даже спокойно. Гульчичек поправила одеяло, и Реха прикрыл глаза, впервые он не тянулся к планшету, впервые не брал в руки свежий выпуск медицинского журнала… впервые он позволял себе просто отдыхать…

***

Он устал от того, что был предоставлен самому себе. Тишина угнетала, и когда зазвонил его телефон, Джем вздрогнул. Он даже не сразу поверил, что о нем кто-то вспомнил. Взглянув на экран, он поморщился — «неизвестный номер», и все же нехотя потянулся и ответил.

— С вами говорит киберполиция, — раздался в трубке сухой, мужской голос. — Ведётся проверка по факту взлома. Вам придётся дать объяснения. Мы вышлем повестку.

— Какая ещё проверка? — побледнел Джем. — Это ошибка!

Но собеседник уже попрощался. Линия оборвалась. Джем швырнул телефон на диван и заметался по квартире, смахивая вещи с полок.

— Конечно! Конечно, из-за нее! — кричал он. — Из-за Бахар! Они все меня подставили. Сделали меня крайним! Но он же обещал, — Джем остановился посреди гостиной, тяжело дыша, он схватился за волосы.

А потом взял телефон и набрал его номер, словно искал в нем спасение. Он долго слушал гудки, а Эврен все не отвечал.

— Алло, — голос брата был отстраненным.

— Ты знаешь, что мне только что звонили, — закричал он в трубку, при этом бил по спинке дивана ладонью, — они начали проверку! Киберполиция! Ты понимаешь, чем все это может закончиться?

— Понимаю, — ответил Эврен, и в трубке послышался детский смех, звон посуды.

Джема словно окатили холодной водой. Он был там, у Бахар. Его губы задрожали.

— Я тебя предупреждал, что это может плохо кончиться, — Эврен говорил, но он словно был отстранен, словно это его не касалось. — Я говорил тебе, что будут последствия.

— Ты все знал! — со злостью вскинулся Джем и сел на стул.

— Я знал, что так будет, — спокойно ответил Эврен. – И ты был предупрежден.

— То есть ты ещё и радуешься? — Джем вскочил, лицо перекосилось от злости. — Из-за неё, из-за этой больницы, у меня теперь клеймо на всю жизнь!

— Джем, я буду с тобой, но ты ответишь за все, — в очередной раз произнес Эврен, и снова в трубке раздался веселый смех.

— Тебя там что, лучше кормят? — со злостью выдохнул Джем. — Ты у неё, у Бахар, а у меня жизнь рушится! Ты должен быть со мной! Рядом!

— Джем, — перебил его Эврен, — я с тобой, — в очередной раз повторил он.

— С тобой? И где ты? Ты у нее! — Джем не верил его словам. — Ты предал меня. Ты выбрал Бахар и больницу. Я — никто для тебя. И Наз уволила меня только за то, что я отправил пару фото! Фото?! — кричал он в трубку. — Она меня выкинула за это, как собаку. Я ведь твой брат! — он ударил себя в грудь рукой. — Я твой единственный родственник! Не они!

— Именно поэтому, — голос Эврена был твердым, — что ты мой брат, я не позволю тебе снова прятаться за моей спиной. Ты ответишь за то, что ты сделал.

— Я ничего не делал! — заорал Джем. — Это всё они! Это все она!

— Нет, — в голосе Эвренa прозвучала холодная решимость. — Это ты! Ты сам!

— Нет, — испуганно произнес Джем, телефон выпал из его рук.

Эврен сбросил звонок. Джем сел на край дивана, сжал голову руками. В его глазах плескался ужас, страх, злость… и осознание того, что брат больше не прикроет его.

***

Бахар прикрыла на мгновение глаза, и через секунду снова смотрела на экран с мигающим курсором. Рабочий день был окончен, но она не торопилась домой даже несмотря на то, что он ее ждал, и что большую часть протоколов она оформила, Бахар продолжала сидеть в своем кресле и смотреть в монитор. Она старалась не думать ни о разговоре с Эвреном, ни о двух случаях, ни о двух потерях. Бахар не понимала, что взять за приоритет, где была та грань возможного и допустимого?

— Можно? — на пороге стоял Ураз.

Бахар подняла глаза и встретила взгляд сына. Он уже переоделся в обычную одежду, и стоило им снять белые халаты, словно и врачами они уже не были. Бахар кивнула. Как бы она не оттягивала этот момент, но этого разговора было не избежать, лучше пусть тут, чем дома, подумала она.

Ураз прикрыл за собой дверь и подошел к столу. У него словно все повторялось. Только утром его отчитывал Эврен, а теперь он жаждал услышать объяснения от матери. И не просто объяснения, он хотел получить гарантии. Хотел знать, быть уверенным, что такого в их жизни не случится. Он отодвинул стул и присел напротив нее. Бахар молча смотрела на него.

— Ты понимаешь, что сегодня было? — он старался держать себя в руках.

Бахар молчала, и он продолжил.

— Женщина после пересадки печени. Двадцать четвертая неделя, и у тебя печень, мама, — напомнил он. — Только тебе не 29 лет.

Она кивнула, но снова промолчала, позволяя ему выговориться.

— Ей сказали, что беременеть можно через год, — он чуть было не ударил по столу ладонью. — Она поверила, — он указал в сторону рукой, — а потом мы выбирали там, кого спасать, мама?! Ты понимаешь? Осознаешь все риски? Ты действительно думаешь о ребенке?

— Ураз, — Бахар протянула руку и хотела коснуться его, но он дернулся, убрал руку. — Хорошо, — кивнула она, понимая, что диалога матери с сыном не получится, — поговорим, как врачи, — она включила планшет и нашла нужную карту пациента, — без крика, — попросила она, слегка хмурясь, открыла нужную вкладку, — что у нас по факту? — она повернула планшет к нему.

Бахар вздохнула, позволяя ему опустить взгляд на планшет.

— Жалобы: боли в правом подреберье, тошнота, головная боль, давление 170/110. Лаборатория: АСТ 320, АЛТ 280, биллирубин растет. ЛДГ выше 900, тромбоциты 85 тысяч, белок в моче 3+, МНО 1,8, — она произнесла это обычным тоном, словно уже заучила наизусть.

— Плод: ЧСС нестабильная, кратковременные децелерации, — продолжил Ураз и взглянул на нее.

— Что с УЗИ? — спросила Бахар, вновь обращая его внимание на планшет.

Ураз опустил взгляд:

— Кровоток по печеночной артерии сохранен, тромбоза нет, но признаки застоя, отечность. Трансплантат утяжелен, — прочитал он результат УЗИ.

— Хорошо, — выдохнула Бахар, — дифференциальный ряд?

— Токсичность иммуносупрессии? — он поднял на нее взгляд. — Не тянет. Скорее всего смешанная история: тяжелая преэклампсия и HELLP на фоне трансплантата. Плюс возможное подострое отторжение — уровни такролимуса не знаем.

— Именно, — кивает Бахар. — Двадцать вторая — двадцать шестая недели — «окно» для манифестации тяжёлых гестозов. Беременность повышает объём плазмы, меняет метаболизм препаратов — такролимус уходит в «яму», орган получает удар.

Параллельно преэклампсия бьёт по эндотелию — печень «сыпется», тромбоциты падают, МНО растёт. Это не чья-то «вина». Это физиология, наложенная на трансплантат, — спокойно пояснила Бахар.

— Но ей же сказали — можно, — его голос сел, но он не срывался на крик.

— Можно, — согласилась с ним Бахар, — но это не означает — безопасно для всех и всегда. Да, рекомендация для всех — не раньше 12 месяцев — общее правило, но дальше индивидуальная оценка, стабильные ферменты, уровни иммуносупрессантов, биопсия при сомнении. У кого-то все идет гладко, у кого-то нет.

Ураз смотрел на нее и молчал, молчала и Бахар, позволяя ему все осмыслить, взвесить.

— Вы это уже обсуждали с профессором? — спросил он ее прямо в лоб. — Все то, о чем мы с тобой говорим? Вы провели обследование? Ты сдала анализы?

Бахар судорожно сглотнула. Она не могла ему сказать, что это не его дело… это было и его дело тоже не смотря на то, что решение принимать будет только она. Бахар понимала, что это отразится на каждом члене ее семьи.

— Профессор готов пойти на такой риск? — его голос дрожал. — Он готов рисковать твоей жизнью? Ты понимаешь, что все 9 месяцев мы будем жить в страхе?

Бахар закрыла глаза.

— Ты сейчас скажешь, что мать в приоритете, — кивнул он, — но мы боремся за обоих.

Слова Ураза прозвучали как издевка. Внутри нее все сжалось.

— Ребенка мы потеряли, — напомнила она. — Ребенка больше нет.

— Что дальше, мама? — Ураз словно не слышал ее. — Стабилизация, контроль лаборатории. Если это отторжение — пульс-терапия стероидами, подключение трансплантологов. Всё — по динамике часов. Не дней. Часов, — они смотрели друг другу в глаза, — ты понимаешь, что я все это слышал? Уже два раза мы проходили через это. И сегодня, — он снова указал куда-то в сторону, — я все время видел тебя там. На каталке, в операционной. Тебя, понимаешь?

Бахар встала, обошла стол и подошла к сыну. Она обняла его, прижала его голову к своей груди. Она гладила его волосы.

— Я все понимаю, — прошептала она.

— И ты все равно позволишь ему говорить с тобой о ребенке? — у него никак не укладывалось это в голове.

Бахар на мгновение прикрыла глаза.

— Я позволю себе говорить о жизни, — прошептала она. — О рисках тоже, но это будет мой выбор, не твой, Ураз, не Эврена. Мой.

Она почувствовала, как Ураз вздрогнул, его руки приподнялись, и он обнял ее. Он уткнулась в ее блузку носом.

— Давай снова поговорим, как врачи, — прошептала Бахар, — у меня стабильные показатели. Я наблюдаюсь. Я знаю, где красные флажки. Я уже не пациентка. Если я приму решение, то оно будет принято не на эмоциях и не в коридоре приемного отделения, Ураз.

— Но сегодня, — он еще крепче обнял ее, — ты позвала его.

— На секунду я перестала быть доктором, — честно призналась она. — Да, такое бывает и со мной, но потом я смогла вернуться в работу.

— И что дальше, мама? — его голос был глухим,

— Ураз, у каждой пересадки — своя история, — она наклонилась и поцеловала его в макушку, поправила волосы. — Иммуносупрессоры, нагрузка, осложнения. Беременность — риск, особенно на сроке 22–26 недель. У кого-то печень справляется, у кого-то — нет. Мы не выбираем всё заранее.

— И ты всё равно думаешь о ребенке? — он немного отклонился и посмотрел в ее глаза. — Ты позволишь Эврену?!

— Я хочу жить, — вздохнула Бахар, глядя сыну в глаза, — для себя, для тебя, для Умай, для Эврена, для всех вас, — она улыбнулась, смотрела на него с любовью, — но сейчас ты молча кричишь, не на меня, — покачала она головой, — ты кричишь от страха.

Ураз не успел ничего ответить, в дверь постучали, и в кабинет заглянул Юсуф.

— Извините, — стоило ему увидеть, как Бахар обнимала Ураза, он сразу отвел взгляд, — Профессор Эврен сказал, чтобы я вас забрал домой. Сказал, что ваша смена уже закончилась.

Бахар кивнула, еще раз провела рукой по волосам сына и отошла.

— Езжайте, — она вернулась на свое место и опустилась в кресло, — я еще поработаю.

— Мама, — нахмурился Ураз.

Она просто покачала головой. У нее не осталось сил спорить, что-то кому-то доказывать, объяснять. Она понимала, что Эврен ждал ее дома, что все ждали ее, а она не могла. Страх буквально пожирал ее изнутри, теперь помимо того, что она смущалась своих собственных взрослых детей, добавилась еще одна проблема — и у нее пока не было ответа на это.

Юсуф попытался что-то возразить, но Бахар уже взяла ручку, опустила голову, уткнулась в протоколы. Он даже не знал, что ответит профессору Эврену дома, ведь помнил его строгий наказ. Ураз посмотрел на Бахар — все словно повторялось… его мама опять оставалась в больнице.

Ураз с Юсуфом вышли, а она еще ниже склонилась над столом, а потом просто легла уткнулась лбом в протоколы… она так устала быть сильной. Бахар позволила себе тихий сдавленный стон…

***

Они находились в тишине. Парла сидела у окна в гостиной, держа в руках наушники. Умай лежала на диване, уткнувшись в подушку. Некоторое время они молчали. Потом Парла вдруг усмехнулась.

— Всё-таки смешно, — сказала она вслух.

— Что смешного? — Умай подняла голову и посмотрела на сестру.

— Твоя мама и дядя Эврен сбегают рано утром, а бабушка украдкой крадется на свидание, — ее взгляд стал задумчивым.

— Зато им всем не скучно, — Умай снова уткнулась в подушку лицом. — Хотя все у всех одинаково!

— У тети Бахар и дяди Эврена же не как у всех, — продолжила Парла. — У них даже свидания не было, — кивнула она.

— Ты вечно всё сводишь к свиданиям, — Умай повернулась и села. — И при чем тут вообще моя мама? — рассердилась она. — Моя мама пытается устроить свою жизнь. А твоя? Вся в работе.

— Лучше в работе, чем в скандалах, — сразу же среагировала Парла.

— Думаешь, моя мама только скандалы умеет устраивать? — Умай вскочила с дивана.

— Я думаю, что каждая из них платит свою цену, — спокойно заметила Парла, не реагируя на вспышку Умай.

— Только разная цена, — усмехнулась Умай. — У моей мамы хотя бы сердце есть!

— А у моей — сила, — выпалила Парла. — Без неё мы бы тоже не выжили. У моей мамы тоже будет настоящее свидание, — с некоторым отчаянием произнесла Парла.

— А ты прям эксперт в свиданиях, да? — Умай встала напротив нее и ее руки уперлись в боки. — Сама-то хоть раз была?

Парла вздернула подбородок, она не собиралась уступать ей.

— Я хотя бы умею смотреть и делать выводы, — ее голос оставался ровным.

— А я тоже умею! Я знаю, как это заканчивается. Всегда болью! — вспыхнула Умай.

— Это у тебя с Джемом так все закончилось, — спокойно парировала Парла. — Не у всех так.

Умай дёрнулась, как от удара.

— Зато у мамы — именно так было! Ты думаешь, я не знаю, что творилось с ней? — она не сводила взгляда с Парлы. — Заканчивается одинаково, — снова повторила она.

— С чего ты взяла? — осторожно спросила Парла.

— Потому что я уже знаю, как это бывает, — Умай отвернулась к окну. — Сначала думаешь, что это любовь. А потом остаётся только боль.

— Может, ты права, — Парла посмотрела в окно, — и все-таки я хочу, чтобы у тети Бахар и дяди Эврена все получилось, и чтобы моя мама наконец-то пошла на настоящее свидание, чтобы не пряталась, — она осеклась, — только в нашей семье все почему-то скрываются. Даже бабушка их волну поймала. А машина хорошая, — продолжила Парла. — Бабушка довольная, вернулась с рахат-лукумом. Ты же видела ее лицо? — не унималась она.

Умай плюхнулась на диван и снова уткнулась в подушку.

— Ну видела, — отозвалась Умай. — Просто я не верю, что у нас может быть по-другому.

И они замолчали. В комнате повисла тишина. Только свет из окна отражал их лица — такие юные, и в то же время уже взрослые оттого, что видели слишком много...

***

Ренгин уже ничего не видела, она сидела за столом перед закрытой папкой. Ее взгляд был слишком сосредоточенным, руки слишком сильно сжимали ручку. В дверь тихо постучали, и вошёл Серхат.

— Так и знал, что будешь сидеть до ночи, — он подошел ближе.

Ренгин просто смотрела на него, и между ними возникла неловкая пауза. Брови Серхата слегка приподнялись, и он сел напротив нее.

— Ты слишком строга к себе, — нарушил он молчание. — И к другим тоже, но я понимаю, почему.

— Ошибки в нашей работе — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — слишком резко ответила она.

— А в жизни? В жизни тоже нельзя ошибаться? — спросил он.

Его слова задели ее. Ренгин отвела взгляд, словно обожглась.

— Я вижу, как ты держишь всё в себе, — он словно пытался проникнуть в ее душу. — Ты не обязана.

Ренгин встала и отошла к окну. Она смотрела на город, что раскинулся перед ней.

— Не смей, — слишком резко произнесла она.

Серхат подошел и встал позади нее.

— Я не хочу тебя ранить, — его голос стал чуть тише.

— Ты ничего не знаешь! — её голос сорвался. — Думаешь, легко жить в тени? Когда любой твой шаг напоминает… — она осеклась, — шестнадцать лет…, — она замолчала, не договорила.

— Это не определяет тебя, — тихо ответил он, его руки коснулись ее плеч.

— Для него определяет, — прошептала она, закрывая глаза, позволяя ему это прикосновение.

Всего на какое-то мгновение она позволила себе слабость, и тут же собралась, открыла глаза.

— Иди, Серхат. Завтра у нас новый день, — она замерла у окна.

Он убрал руки, опустил. Просто стоял рядом, смотрел на ее спину, затылок. Слышал ее дыхание.

— Идем, — он вдруг сжал ее ладонь и потянул за собой. — Тут ты не можешь дышать.

Ренгин обернулась, в ее глазах мелькнуло возмущение, усталость, но она не спорила с ним, позволила ему вывести ее из кабинета. Она шла с ним рядом по коридору, не убирая руку.

Серхат вел ее уверенно, будто знал, что она не повернёт назад. Они вышли на лестницу, дверь на улицу была приоткрыта. Теплый воздух ворвался внутрь. Ренгин вдохнула полной грудью.

Она разжала пальцы, отошла от него в сторону. Ее ладони опустились на перила, она слегка наклонилась вперед, с жадностью дышала, закрыв глаза. Легкий ветерок обдувал ее лицо, ворошил ее волосы.

— Почему ты все время тут? — нарушила она молчание. — Ты снял квартиру? Дом?

— Как я могу уехать? — вопросом на вопрос ответил он. — Я уже привык, — он пожал плечами. — Если я уеду, а она уснет и не проснется, а меня не будет рядом. Я никогда себе этого не прощу, — признался он.

Ренгин открыла глаза и кивнула.

— А я прихожу домой — и там пустота. Дома никого, только стены, — прошептала она и повернулась к нему.

Серхат долго смотрел на нее и потом сделал шаг, его рука почти коснулась ее плеча.

— Ренгин, — он тихо произнес ее имя.

Она не отходила. Она смотрела в его глаза. Он наклонился, его губы коснулись ее. Ренгин ответила на поцелуй, и тут резко оттолкнула его, отступила назад.

— Нет. Не так, — ее голос дрожал.

Он просто смотрел на нее.

— Я не боюсь любить, — призналась она. — Я боюсь ограничений. Я слишком долго была в тени, ошибкой, — в ее голосе послышалась злость. — Я не хочу повторения.

Она отвернулась, снова ее пальцы сжали перила. Она злилась на себя за то, что позволила себе эту слабость, за то, что начинала вновь питать надежду.

— Ренгин, — Серхат подошел ближе к ней.

— Я теперь думаю, если Бахар решится родить, — резко, слишком громко произнесла она, меняя тему.

— Что? — не понял Серхат.

Ренгин обернулась, скрестила руки на груди, словно отгораживалась от него, посмотрела в его глаза.

— Если с ней что-то случится, — продолжила она. — Если Ураз и Умай останутся совсем одни?

— Не думай так, — нахмурился Серхат. — Она сильная.

— Две пересадки, Серхат, у нее было две пересадки, и ей не 29 лет, как нашей пациентке, которая потеряла ребенка, и мы не знаем, как дальше она себя поведет. Я врач, я знаю, все может посыпаться в любой момент, — она вдруг снова отвернулась от него и вздохнула. — Кто будет рядом с ее детьми? Умай и Ураз уже потеряли отца, — она осеклась, — Парла тоже.

Серхат молчал, и на губах Ренгин скользнула горькая усмешка.

— Никто не заменит мать, — прошептала она и отвернулась, уперлась руками в перила.

Серхат шагнул к ней, его рука легла на ее живот, и он притянул ее к себе, обнял со спины, не отпускал, пока дрожь ее тела не прошла, пока она не обмякла в его руках, пока не позволила себе опереться на него, пока не прикрыла глаза, позволяя ему держать ее…

***

Эврен держал на руках Лейлу. Он не желал выпускать ее ни на минуту. Как бы не просила Бахар не давить на нее, но он просто не мог расстаться с ней. Он умилялся ее ямочкам на щечках, когда она смеялась, а еще она так вкусно пахла. Умай даже не пыталась больше отобрать ее у него, сколько не пробовала, Эврен отмахивался или находил какие-то предлоги.

Стоило им приготовить ужин, Лейла сразу же оказалась на его руках. Сирен скрывала улыбку, глядя на него. Невра снова крутила телефон в руках и смотрела в окно. Парла и Умай переглянулись и улыбнулись. А Эврен ходил по гостиной, иногда подбрасывал Лейлу, и та заливалась смехом, который тут же вызывал улыбки у всех присутствующих.

Эврену казалось, что у него в руках маленькая Бахар, что именно ее он заставлял смеяться, именно ее заставлял задерживать дыхание, когда немного подкидывал вверх и тут же ловил ее.

— Ну когда уже они приедут? — в очередной раз задала вопрос Умай.

— Эврен, — Сирен подошла к нему, — я точно отдам вам ее на ночь, — она думала, что произнесла угрозу, но глаза Эврена заблестели, словно сама эта идея пришлась ему по душе. — Прекрати ее разгуливать, она не уснет, — попросила она.

Сирен заставила его остановиться и посмотреть на нее. Он выглядел таким воодушевленным, счастливым, радостным, словно мальчишка. Словно никогда еще в жизни он не был так счастлив.

— Отдашь ее мне? — Сирен направилась к нему.

Эврен еще крепче прижал малышку к себе и даже отвернулся от Сирен. Он готов был целовать каждый ее пальчик, готов был уткнуться в ее шейку и просто дышать, настолько она была сладкая, нежная, хрупкая.

Шум двигателя за окном заставил всех оживиться в гостиной.

— Ну наконец-то, — выдохнула Умай и вскочила с дивана.

Улыбаясь, Сирен просто покачала головой. Ее радовало то, что Бахар вернулась домой, а значит часть своей энергии Эврен точно перенаправит на нее, и они все немного вздохнут спокойно, а то его было слишком много. Он успевал везде и всюду, предупреждая все и вся, а они к такому еще не привыкли. Одно дело, когда так себя вела Бахар, но совсем было непривычно наблюдать в этой роли Эврена.

Все повернулись к двери, на пороге стоял Ураз, позади него шел Юсуф… Бахар не было. Эврен нахмурился, он молча смотрел на Юсуфа. Он словно спрашивал его глазами — где Бахар.

Ураз остановился, как вкопанный, увидев, вышедшего ему навстречу Эврена с Лейлой на руках. В одно мгновение все перевернулось в его сознании… словно Бахар уже не было, и остался только Эврен и их ребенок… а ее нет… и больше она не вернется… никогда. Ураз даже не понимал, что Эврен держал Лейлу на руках, его собственную дочь — в этот момент ему показалось, что мама уже была мертва.

— Что ты делаешь? — Ураз шагнул к нему.

Эврен слегка повернулся, словно хотел защитить Лейлу, настолько ошарашенный вид был у Ураза.

— Вам мало мамы? — закричал он, не контролируя себя. — Убить ее хотите?