…эта часть дома была самой любимой у Бахар. Здесь всегда было тихо. Рыбки размеренно плавали в аквариуме, отражая отблески света, а солнечные пятна ложились на подушки дивана. Невра присела на диванчик и поставила чашку с чаем на столик. Ей неприятно было вспоминать те времена, когда она третировала Бахар, когда они были заодно с Тимуром… а теперь Тимура больше не было. Он никогда не войдет в этот дом, который так по-настоящему его и не стал… как и ей не удалось стать ему матерью. Она не рожала его, а Ураз старший не был его отцом, но она сама почему-то до сих пор оставалась частью этой семьи, не имея кровных уз.

Невра сделала глоток чая и взяла мобильный телефон. Прочитав сообщение, написала ответ и отложила телефон.

— Бабушка позвонила и сказала, что Реха стабилен, ждут результаты анализов, — Умай, зевая, зашла на кухню. — Мама только что к ним заходила. Сирен и Ураз тоже там. У них все вроде бы получилось. Не знаю, но они теперь чего-то ждут.

— Позавтракаем и сразу поедем в больницу, — Невра сжала чашку двумя руками и откинулась на спинку дивана.

— Я так плохо спала, — призналась Умай, села с ней рядом и положила голову на ее плечо.

Невра неловко приобняла ее и погладила ее по волосам.

— Юсуф так и не вернулся, — Парла в пижаме зашла на кухню. — Дома только мы, да няня с Мертом и Лейлой, — она задумчиво смотрела на Умай. — Где он может быть?

— Он остался в больнице, мама попросила его, — напомнила Умай, закрывая глаза.

Парла смотрела на них, а потом подошла и села с другой стороны от Невры. Невра поставила чашку и приобняла свою вторую внучку. Она училась проявлять заботу, участие, но у нее все это выходило неловко, скомкано, но девочки ничего ей не говорили. Они видели, что ее телефон регулярно вспыхивал от новых сообщений, она бегло просматривала их, иногда улыбалась.

— Джем не писал больше? — вдруг тихо спросила Парла.

Невра напряглась. Она оказалась между двух внучек, но обе словно утратили весь свой боевой запал, прижимались к ней. Умай покачала головой. Невра посмотрела сначала на одну внучку, потом на вторую. Обе притихли. Умай вздыхала, прикрыв глаза, а Парла смотрела в одну точку.

— Ты можешь меня спросить, — решилась она, немного сжимая плечо Парлы. — Не обязательно быть взрослой все время.

Парла провела пальчиком по кромке стола:

— Я почти не знала отца, — прошептала она. — Теперь так жалею об упущенном, о том времени, когда мы могли бы провести вместе, но я была так зла на него, — она замолчала, разглядывая что-то за окном, а потом продолжила. — Он обнимал иначе, не так, как мама, — призналась она.

— По-другому, — согласилась с ней Умай.

Невра еще крепче прижала их к себе. Ей было непривычно сидеть вот так, на диванчике Бахар рядом с девочками.

— Тебе есть, что вспомнить, — прошептала Парла.

Невра вздохнула. Все, что вспоминала она, причиняло ей боль. Она могла бы подарить Тимуру столько любви, но оказалась заложницей своих собственных убеждений.

— У меня никогда не было дедушки, — продолжила Парла, — маминого отца я даже и не знала, познакомилась незадолго до его смерти. Зато у меня есть бабушка, — она посмотрела на Невру. — Интересно, а кто отец папы, бабушка? Он же нам дедушкой приходится.

Невра замерла. Она не сразу посмотрела на нее.

— Лейла не говорила, — вздохнула она. — Никогда, даже когда была беременной, мы ничего не знали. Она сказала только, что у него была семья.

Умай открыла глаза и повернулась к ней

— Семья, — прошептала Парла, — это значит, что у нас могут быть тети или дяди, сестры, братья.

Умай напряглась. Невра нахмурилась:

— Лейла говорила, что он никогда не появится, — ей совсем не нравился этот разговор

Ее телефон снова вспыхнул, и она перевернула его экраном вниз.

— А если появится? — насторожилась Умай. — Получается, что папа даже не знал, кто его настоящий отец.

— Я больше не спрашивала Лейлу, — честно призналась Невра, — тогда мне казалось, что прошлое лучше не трогать.

— Мы даже не знаем, на кого был похож папа, вот бы посмотреть на его фото, — Парла все также вглядывалась в окно. — Он же может где-то живет.

— Я, наверное, не хотела бы знать, — вдруг сказала Умай, — мы даже не представляем, что он за человек. Он может не будет рад нам. Если бабушка Лейла промолчала, значит у нее была причина.

— Девочки, — Невра еще крепче обняла их, она вдруг почувствовала, что ей приятно вот так сидеть с ними рядом, хоть и было для нее непривычно, — иногда дети не знают своих отцов, так бывает, — она замолчала, — а иногда отцы не знают, что у них есть дети, — ее голос стал тише, — или догадываются, но боятся в этом себе признаться. — Бывает, вот так живешь, — она посмотрела на девочек, — иногда целую жизнь рядом с теми, кого не знаем или боимся узнать.

Телефон Невры издал звук, оповещая о новом сообщении, и она улыбнулась краешком губ. Девочки переглянулись.

— У вас кто-то есть? — осторожно спросила Парла.

— В моем возрасте, — смутилась Невра, опуская руки, взяла чашку.

— А почему нет? — Умай была очень серьезной. — Бабушка, для любви нет возраста. Мы просто лишком часто убеждаем себя в обратном.

— Это просто сообщения, — Невра поставила чашку на стол и помахала на себя руками, — мы просто ходили в ресторан.

— А сейчас общаетесь в мессенджере, — Парла легонько толкнула ее плечом.

— Ну да, — улыбнулась Невра, немного расслабляясь.

— Это здорово, бабушка, что у тебя тоже кто-то появился, — прошептала Умай, отворачиваясь, чтобы скрыть слезы в глазах. — Смотри, — она смахнула слезинку, — бабушка Гульчичек вышла замуж за доктора Реху, почему бы и тебе не последовать ее примеру, — она положила голову на ее плечо, смотрела на рыбок в аквариуме, — хоть мы и не знаем его имени, но ты же нас познакомишь? — она прижалась к ней сильнее.

— Я за увеличение семьи, бабушка, — согласилась с ней Парла. — Нам очень нужны положительные события.

Невра, уже не стесняясь, взяла телефон и ответила на все сообщения, которые пришли… и впервые ей захотелось написать первой…

***

…Джем первым решил нарушить молчание:

— Почему ты ничего не спрашиваешь? — спросил он, остановившись около окна, смотрел на Босфор.

Юсуф заварил себе чай. Он неуверенно чувствовал себя на чужой кухне, но отметил, что все было сделано со вкусом. Особенно его завораживал вид на пролив, на мост. Он, взяв тосты и чашку с чаем, направился к балкону.

— А что я должен спросить? — пожал он плечами.

— Что будет дальше? — Джем растерянно закусил губу, как маленький мальчик

— Думаешь, что это кто-нибудь знает? — он открыл дверь на балкон и вышел.

Джем последовал за ним, остановился в проеме. Юсуф подошел к самому краю и сделал глоток чая.

— Конечно, тебя они сразу приняли, — слишком резко бросил ему в спину Джем. — Впустили тебя в свой дом. Бахар относится к тебе с теплотой.

— А ты все ждешь одобрения? — он обернулся и взглянул на него. — Почему тогда шарахаешься ото всех в сторону?

— Мне не восемь лет, — вспыхнул Джем.

— Но ведешь ты себя, как маленький, — заметил Юсуф и облокотился о парапет, смотрел как маленькие яхты отходили от причала.

Джем замолчал. В его глазах плескался испуг. Он действительно не понимал, что делал, когда отправлял видео. А теперь не знал, чем все это обернется. Он боялся, что будут последствия, именно так ведь сказала Бахар. Он посмотрел на часы, а Эврен все не возвращался, не звонил, не писал. Он либо еще не знал, либо… неужели он так просто вычеркнул его из своей жизни?

Юсуф поставил чашку на столик:

— Я бросил учебу, потому что мама болела, и пошел работать. Когда умерла мама, мне пришлось оформлять все документы, — начал он спокойным голосом. — Я покупал еду, сам выбирал. Мне некогда было злиться на мир, — он снова обернулся и взглянул на него. — Я просто жил. Понимаешь, мне нужно было жить.

— Хочешь сказать, что тебе выпало быть сильным? — вскинул Джем подбородок вперед.

Юсуф смотрел на него внимательно:

— Почему ты все время нападаешь? — спросил Юсуф, но Джем молчал, и он продолжил. — У меня не было выбора — мне нужно было жить. Мне что нужно было пойти воровать? — от этих слов вся краска сошла с лица Джема. — А у тебя есть выбор. И что ты делаешь? Размещаешь видео за их спинами и ждешь одобрения?

Джем закусил губу, его взгляд метался из стороны в стороны, а потом он опустился на корточки и прислонился спиной к стене.

— Они ведь могут меня посадить? — едва слышно спросил Джем.

Юсуфу пришлось повернуться к нему:

— Могут, и ты это сам понимаешь, — спокойно ответил он и добавил, — но могут дать шанс.

Джем сжал голову руками:

— А если я опять все испорчу? — тихо спросил он.

— Тогда придется вновь начинать с самого начала. Только не жди, что кто-то придёт и спасёт тебя. Ты уже не ребёнок, Джем, — сказав, Юсуф, замолчал.

С улицы доносилась жизнь города, раздавались гудки яхт, даже слышались отрывки фраз с набережной, а на балконе воцарилось молчание.

— А ты уверен, — Джем снова первым нарушил молчание, — что ты им нужен?

— А ты уверен, что не нужен? — впервые в голосе Юсуфа прозвучали резкие нотки. — Признай, что сам себя ненавидишь. Признай, что ждешь, чтобы кто-нибудь пришел и спас тебя. Только вот спасать может и есть кому, но что ты готов сделать сам? Что ты вложишь в протянутую тебе руку помощи?

Джем, закрыв лицо руками, опустил голову и зарыдал. Юсуф медленно отвернулся, и его взгляд скользил по тонкой глади пролива. В глазах отражались волны, на губах появилась улыбка, словно его мечта исполнилась. Пусть и не по-настоящему, ведь он всегда мечтал жить на набережной, просыпаться под крики чаек. Ему безумно хотелось прокатиться на одной из яхт, почувствовать морские брызги на своей коже, чтобы ветер в лицо, и полный простор пред тобой… Юсуф старался не обращать внимания на всхлипы позади себя, он дышал полной грудью, словно он жил в этой квартире, словно мог выходить на балкон, чтобы встречать рассвет или провожать закат. Он стоял и просто дышал, пока у него была такая возможность…

***

…за последние сутки им впервые выдалось время немного расслабиться в ординаторской и просто выпить кофе. Планшеты лежали на столе, все уже были без масок и перчаток. Кто-то сидел, кто-то прислонился спиной к стене, все были уставшие и еще немного напряженные.

Бахар сняла шапочку и выдохнула, она невольно посмотрела на двери… но Эврена не было видно, она понимала, что он не придет. Ураз напряженно ходил вокруг стола. Сирен устало прислонилась к шкафу, ожидая, пока ее кружка наполнится кофе.

— Да, операция была гениальна, — вынес свой вердикт Ураз, — но если честно, мы ведь ничего не знаем о профессоре Эврене.

Бахар замерла, не успев присесть на диванчик. Она обернулась и посмотрела на сына с немым вопросом – что еще он хотел о нем знать.

— Мы знаем, что он вырос в детском доме, а потом его усыновили, — Ураз продолжал ходить, ни на миг не останавливался.

Бахар покачала головой и присела.

— Мы знаем, что он спасал многие жизни, — не унимался Ураз, не смотря на толчок локтем в бок от Сирен.

— Он провел трансплантацию под наблюдением, — подключился Дорук. — Согласитесь, — он обвел всех взглядом, — профессор был напряжен. — Слишком много было риска.

— У него не дрогнула рука, — подала голос Бахар. — Он был под наблюдением! Он не отступил!

— Да что ты в нем нашла, мама? — взорвался Ураз.

Бахар медленно встала с дивана. Вся краска сошла с ее лица.

— Мы не знаем, где он был десять лет назад, кого оперировал, мы ничего о нем не знаем! Сколько у него умерло на столе, — он подошел к Бахар и остановился около нее. — А ты его опять защищаешь? Он просто врач, — напомнил он. — Врач.

— А кто ты такой, чтобы судить? — спокойно спросила она, глядя сыну в глаза. — Ты помнишь, где ты был и что делал, когда я спасала твоих детей вместе с профессором Эвреном?

Сирен прикрыла рот рукой.

— Мы все были под давлением, — продолжила она, — хотя в нас сомневались! Мы не обязаны никого защищать, но мы обязаны быть командой, — она сжала шапочку в руках и направилась к выходу, — мы обязаны быть командой, чтобы спасать жизни, и сегодня мы это доказали, даже находясь под прицелом!

Она почти вышла, но обернулась, посмотрела на всех:

— Вы были в той операционной, чтобы судить? — она развела руки в стороны. — Вы не имеете права обсуждать! Он здесь хирург, как любой из нас! Хотя нет, — она почти усмехнулась, — он ведущий хирург! И ты вроде бы собирался у него учиться, — напомнила ему Бахар.

Ураз вспыхнул, его лицо покраснело. Сирен пыталась успокоить его, но он не обращал внимания на нее.

— И буду, — Ураз ударил себя кулаком в грудь, — ты сама сказала, что он ведущий хирург, он обязан учить, мы учебная больница.

— Так помни об этом, что если мы позволим ему сомневаться — он уйдет, не потому что виноват, а потому что окажется один. А теперь из нас никто не один — мы команда!

— Ты правда за него? — сквозь зубы выдавил Ураз.

— Я за справедливость, —- спокойно парировала Бахар. — Нет его, нет меня, просто команда и командная работа, и каждый из нас не вместе, а просто рядом!

Она повернулась и вышла из ординаторской. Ее кофе, к которому она не притронулась, остывал на столе.

— Она что больше не влюблена, — слегка задумавшись, прошептал Дорук. — Бахар выбрала позицию.

В ординаторской воцарилась тишина. Каждый из них начал осознавать, что роль хирурга — это не статус, а выбор. Выбор быть рядом в трудный момент…и все же в воздухе повис негласный вопрос: а если она не с ним… то с кем?...

***

…Ренгин вошла с ним в свой кабинет. Она старалась держаться, несмотря на то, что внутри все холодело только от одного взгляда на Адема Юрдакула. Он молчал, позволяя ей закрыть дверь. Адем держал тонкую папку вместе с планшетом под мышкой. Его взгляд спокойно скользил по ее кабинету.

— Кофе? — предложила Ренгин.

Адем отошел к окну, откуда открывался прекрасный вид на город.

— Вам повезло, что операция прошла относительно успешно, — он говорил, не поворачиваясь к ней. — Если бы хоть один из параметров вышел за пределы — совет бы рекомендовал отстранение Эврена Ялкына, — он медленно повернулся и встретился с ее взглядом, — и не только.

Ренгин даже не повела бровью, хотя внутри нее словно открылось второе дыхание.

— Я взяла это в расчет, — ровным голосом ответила она, чувствуя, как невидимая рука, сжавшая горло, постепенно отпускала хватку.

Адем слегка прищурился, всего на мгновение, но она успела увидеть, успела заметить его реакцию.

— Вы взяли на себя слишком многое, — продолжил он. — В моем докладе указано: вы — эмоционально вовлечены в команду. Это делает вас уязвимой.

Ренгин скрестила руки на груди:

— Может быть это делает меня настоящим руководителем?!

Адем молча смотрел на нее, потом подошел к столу:

— Совет всерьез рассматривает альтернативное распределение, — он положил папку на стол. — Если вы не стабилизируете состав — вы потеряете право проводить трансплантации.

Ренгин закрыла на мгновение глаза — потеряют права, значит они дают им добро. Она чуть было не улыбнулась.

— Я удержу их, — тихо произнесла она, не показывая эмоций. — Потому что здесь не просто команда. Здесь люди, которые даже больше, чем семья.

Адем вытащил платочек из кармана и медленно снял очки. Он протирал стекла, не поднимая глаз:

— Совет дает разрешение на открытие отделения, — озвучил он наконец-то решение, подтверждая ее мысли, — но вы остаетесь под контролем. Если ваша команда не справится, — он убрал платок в карман и надел очки, — всё ляжет на вас. Результат есть, но эмоциональный фон не стабилен!

Ренгин повела головой, медленно повернулась, отошла к столу, обернулась и посмотрела на Адема. Теперь он ждал ее ответа.

— Вы забываете, что они живые люди, что они не машины! – Ренгин присела на стол, уперлась руками об столешницу.

— Вы уверены, что они не потянут друг друга на дно? — спросил он, придерживая планшет рукой. — Особенно сейчас, когда под ударом лицензия?

— Потому что все под ударом, они и держатся. Мы держимся, — кивнула она. — Страх — это временно, а профессионализм — это уже система!

Его губы слегка дрогнули, словно он хотел съязвить, но сумел спрятать свои эмоции:

— Совет хочет стабильности, а не гениальности на грани нервного срыва! — его дыхание стало частым, а на лбу выступили капельки пота.

— Гениальность и стабильность — не взаимоисключающие понятия, — заметила она. — Что вы хотите еще сказать?

Адем нервно сунул руку в карман, но платочек не достал:

— Совет продолжит наблюдение, вы — под личной ответственностью. Любой сбой — и вы будете отстранены первой! Я зафиксировал — напряжение на пределе!

Ренгин кивнула, соглашаясь с ним:

— Мы в режиме выживания, — напомнила она. — Погибли близкие нам люди, погибли члены нашей команды, — она судорожно сглотнула, — кто-то потерял часть своей семьи.

Адем немного приподнял голову, смерил ее равнодушным взглядом:

— Вы не боитесь, что следующая операция будет эмоционально невыполнима? — спросил он.

Ренгин выдохнула:

— А вы не боитесь, что если я уйду — всё рассыплется? спросила она, смотря в сторону.

— Боится тот, кто привязан — впервые он ответил очень быстро, забыв про свою привычную паузу. — Я просто наблюдал, — напомнил он, но лично мне, — и вот тут он сделал паузу, вынуждая ее посмотреть на него, — будет жаль, если вы проиграете, — признался он.

Она увидела в его глазах уважение.

— Мы не проиграем, — она встала со стола. — Потому что у нас нет права на ошибку!

Адем впервые почти улыбнулся. Он слегка склонил голову, его взгляд пронзил ее насквозь. Он медленно повернулся… и быстро вышел из ее кабинета. Ренгин вздрогнула, как от удара, когда дверь мягким щелчком закрылась. Она присела на стол… ноги ее больше не держали. Сердце колотилось в груди, она приоткрыла губы, дышала ртом.

Мысли крутились роем в ее голове — а ведь они действительно стали мне как семья. И, может быть — это моя слабость? Или моя сила? Она не могла даже сама ответить на этот вопрос, понимая одно, у них был шанс. Они выжили… но теперь начиналось самое трудное… жить дальше…

***

… дальше… просто нужно было двигаться дальше, а она не могла сделать ни шагу. Ренгин упиралась руками в стол, ей казалось, что если она сейчас поднимет голову, то рухнет все. Она не сразу услышала стук в дверь. Только, когда дверь открылась, вздрогнула. Кто еще? Неужели он вернулся… что он хотел еще? По ее телу пробежала нервная дрожь, пальцы сжали край столешницы.

— Прости, — Серхат осторожно прикрыл дверь за собой, — я видел, как он ушел, — прошептал он, приближаясь к ней.

— Значит ушел, — глухим голосом произнесла она, опустив голову.

Он стоял, не решаясь приблизиться. Несколько секунд они просто дышали. Он видел, что она держалась из последних сил — и уже не знал, зачем пришёл: спросить? остаться?

— Я хотел, — он кашлянул — хотел спросить.

Ренгин медленно подняла голову. Она смотрела на него, не боялась быть слабой. Она не боялась его, не боялась быть с ним настоящей. Он видел ее силу, он увидел ее слабость.

Он подошел ближе. Стоял и смотрел на нее, не в силах задать свой вопрос, что так волновал его. Еще вчера он говорил — нет, а сегодня жаждал услышать заветное — да. Несколько секунд в кабинете слышалось только их дыхание, и он решился задать свой вопрос:

— У Эсры, — он оглянулся, будто бы проверял — не подслушивали ли их, — есть шанс?

Ренгин выдохнула. Серхат тоже боялся, и при этом он стоял в ее кабинете, позволяя ей видеть его страх, буквально чувствовать кожей.

— Да, — прошептала она, — если будет донор, она получит сердце, если, — Ренгин вздохнула, не договорив.

— Спасибо, что не обманываешь, — прошептал Серхат.

Ренгин вздохнула. Она попыталась встать, и потеряла равновесие. Серхат сделал шаг вперед и поддержал ее за локоть.

— Мы в порядке? — он смотрел в ее глаза, чувствовал ее дыхание.

— А кто мы, Серхат? — прошептала она. — Врачи? Родители? Руководители? Или просто люди, уставшие спасать всех, кроме самих себя?

Они стояли очень близко, слишком близко, но никто не делал попытки отстраниться.

— Если ты сейчас упадешь, — его голос сел, — все развалится.

Ренгин медленно положила руку на его плечо. Осторожно, будто искала опору. Серхат вздрогнул. Его пальцы потянулись к ее щеке, он едва коснулся…, и она позволила, не отстранилась.

Он обнял ее, притянул ее еще ближе… он так устал быть один… он чувствовал ее одиночество всеми фибрами своей души.

Не осознавая, они поцеловались, неспешно, нестрастно. Она позволила… она ответила, прижимаясь к нему сильнее, она уже поцеловала его сама…

***

…его губы еще помнили ее поцелуй. Серхат накинул халат на плечи. Ренгин поправила одежду. Они не смотрели друг на друга, лишь по телу пробегала дрожь. В кабинете стало так душно, что хотелось открыть окно.

— Если ты скажешь, что «никогда», — прошептал он, глядя в пол, — я не спрошу «почему», — он на мгновение коснулся ее запястья, ощутил, как быстро бился ее пульс.

Ренгин осторожно высвободила руку и положила ее на колени, потом прижала ладонь к животу.

— Я ничего не скажу, — она повернулась к нему спиной. — Не знаю, — пожала она плечами, — я не знаю, что это было.

Серхат кивнул, он даже не понял, что она не видела. Подошел к двери и обернулся. Он словно хотел что-то сказать, но промолчал, тихо открыл дверь и вышел.

Ренгин услышала, как закрылась дверь за ним. Только тогда она закрыла лицо руками и склонилась вниз, просто дышала. Она не хотела давать оценку тому, что произошло, все еще ощущая дрожь в теле, все еще чувствуя его прикосновения на своей коже…она сидела так долго, ощущая, как каждая ее клеточка вновь оживала. Сидела молча, просто дышала…

***

…оставшись в тишине своего кабинета она просто дышала, просматривала последние результаты анализов своих пациенток на экране монитора. В дверь неуверенно постучали, практически вежливо. Бахар повернулась и посмотрела поверх очков.

— Да? — она слегка нахмурилась.

Дверь открылась, и в ее кабинет зашел Адем Юрдакул. Он остановился на пороге, держа в руках тонкую папку и планшет.

— Если вы пришли судить, — она сняла очки и положила их на стол, — я вас понимаю, но я не позволю вам этого. Хирург — не бог! Он не может гарантировать исход, — она смотрела в его глаза, — но он может взять сердце в руки и запустить его. Он может сделать то, что в его силах, — она не моргала. — Сегодня он сделал это!

— Я на минуту, — ровным голосом ответил он, подошел ближе, встал напротив нее. — Не стану вас задерживать, — он внимательно смотрел на нее.

Бахар даже не предприняла попытки встать. Она сидела перед ним, а стол был словно границей между ними. Две стороны, одна задача, множество конфликтов. Он представлял систему, она не позволяла унижать врачей.

— Просто, — он кашлянул, — просто хотел… сказать вам лично.

Брови Бахар слегка приподнялись.

— Пять лет назад я потерял жену, — на лице Бахар не дрогнул ни один мускул, — профессор Эврен Ялкын был на той операции. И я…, — он замолчал.

Бахар молча смотрела на него без жалости, без страха, просто с вниманием.

— Я не мог простить, — наконец-то признался он, — ни его, ни себя.

— Я вам не судья, — прошептала Бахар.

Адем словно не слышал ее, ему нужно было высказать то, что он так долго держал в себе:

— Если бы он ошибся сегодня — мне стало бы легче, — он почти усмехнулся. — Жалко да? — он пытался увидеть в ее глазах сочувствия.

— Нет, не жалко, — произнесла она очень тихо.

— Он хороший врач, — он впервые признал это. — Я просто не хотел, чтобы он оказался хорошим врачом, — произнес вслух Адем Юрдакул.

Бахар вздохнула, сжимая пальцы рук. Адем повернулся и направился к двери. Взявшись за ручку, сказал, не поворачиваясь:

— Да, он не виноват, но он носит в себе чужую смерть, будто свою, — он вздохнул. — Я думаю, что ему давно нужен был тот, кто не боялся бы смотреть с ним в одну сторону, — он повернул голову, и их взгляды встретились, — и не отворачиваться.

Адем Юрдакул, вышел также тихо, как и зашел. Бахар осталась одна в своем кабинете. Она смотрела перед собой, все еще ощущая тяжесть сказанных им слов, а потом медленно встала, сняла халат с вешалки и накинула его на плечи.

Она хотела просто подышать, и поэтому оказалась перед дверью на террасу. Всегда, с того самого момента, как они поговорили на ней, она замирала на миг, перед тем, как выйти на нее, как сделать первый шаг. Сложно… легко… просто.

Бахар толкнула дверь. Город дышал перед ней… а он стоял у перил, без халата… словно не врач, а обычный посетитель. Она медленно шла в его сторону.

Эврен держал бумажный стаканчик, но он словно забыл, что нужно пить. Он смотрел в одну точку, но она понимала, что он уже почувствовал, что она рядом. Он знал, кто шел к нему. Бахар остановилась позади него.

Сколько же эта терраса знала. Сколько тут было сказано, еще больше было невысказанного, просто отдано ветру. Они молчали, стоя рядом, но она позади него.

— Он заходил ко мне, говорил со мной, — она первой нарушила молчание.

Эврен кивнул, но не повернулся.

— Он сказал, что ты не виноват, — она сделала шаг и взяла из его рук стаканчик.

Он был полон, но кофе в нем давно остыл.

— Это не так, — вздохнул он, — я не ошибся, но я и не спас.

Эврен опустил голову.

— Мы все не безупречны, Эврен, — тихо произнесла она и поставила стаканчик на парапет.

Она стояла так близко, что их плечи почти соприкасались, почти как раньше… только вот как раньше не получалось совсем. Эврен повернулся, и их взгляды встретились.

— Я думал, что ты не придешь, — прошептал он, — что уйдешь.

— Я и так ушла, потому что тогда мы не были готовы, — она смотрела в его глаза.

Эврен вздрогнул, на его лицо набежала тень. Она молчала, молчал и он. Они многое высказали, но главного так и не проговорили, а вот она была та самая правда.

— Оба, — прошептал он, — оба не были готовы, — наконец, и он признал это.

Губы Бахар тронула робкая улыбка:

— Сейчас я вижу тебя — живого, настоящего, не идеального, не победителя, тебя — Эврен, — она вздохнула, — почему не спросила, потому что я сразу выбрала твою сторону. Я не вступала в борьбу с тобой, я была рядом.

Эврен снова вздрогнул, медленно потянулся к ней, его пальцы осторожно коснулись ее руки, робко, неуверенно.

— Ты все еще хочешь быть рядом? — едва слышно прошептал он, не отводя от нее взгляда.

Ее пальцы пошевелились в его руке, и он легонько сжал их, понимая, что теперь, как в операционной, ему нельзя было ошибиться… или можно? Ошибалась она, ошибался и он… они оба не были идеальными. Им просто нужно было научиться принимать ошибки друг друга.

Он выдохнул, словно все это время и не позволял себе дышать. Они стояли рядом, молчали, а перед ними расстилался город. Он дышал своей собственной жизнью. Бахар была рядом… и этого рядом пока было достаточно, может и хотелось бы большего, хотелось теплоты, внимания, но Эврен понимал, что ему вновь приходилось завоевывать ее доверие шаг за шагом… тем более, если она позволяла, тем более, если давала ему шанс.

Давала ли? Он взглянул на нее, и встретил взгляд ее голубых глаз. Долгий внимательный… как же он соскучился по ее глазам, по ее теплу, по ее запаху, по тому, чтобы она просто стояла с ним рядом, чтобы касалась его… и ее пальцы снова пошевелились в его руке, и он сжал ее ладонь еще крепче… и мир заиграл новыми красками, его губы растянула улыбка, а глаза заблестели. Только она могла возвращать в него жизнь одним своим присутствием давать ему миллионы стимулов, чтобы двигаться дальше. Только вот она не улыбалась, и он нахмурился.

— Что случилось? — спросил он.

— Скоро Реху заберут на операцию и, — она повернулась к окнам больницы, но руки его не отпустила, — есть большая проблема, Эврен, очень большая.

— Что? — напрягся он, ощущая, как дрогнули ее пальцы в его ладони.

— Тебе надо поговорить с Ренгин, — начала она.

— Если это касается отделения, — перебил он ее.

— Нет, Джем, — Бахар прикусила губу, выпустила воздух из груди. — Боюсь, что все очень сложно, — покачала она головой. — Теперь он точно натворил дел и это уже не просто браслет, Эврен, — ее рука приподнялась, она почти коснулась его волос, но потом словно передумала, опустила, — тебе нужно, ух, лучше поговори с Ренгин, — попросила она.

— Ты пугаешь меня, — в его голосе послышалось волнение.

Бахар не успела ответить, мобильный в ее кармане завибрировал, а потом раздался звонок. Она вытащила телефон, увидев, кто звонил, показала Эврену:

— Чагла, — прошептала она, — мне нужно ответить. Ренгин, — напомнила она, почти коснулась указательным пальчиком его груди, и поспешила прочь, отвечая на ходу.

— Что? — долетел до него ее крик, она даже остановилась на мгновение. — Когда? — ее шаг стал быстрее. — Ты где? — и она побежала.

Эврен сорвался с места. Он бежал следом за ней, не понимая почему, просто почувствовал, что он был нужен им, нужен им обеим…