События чуть не в хронологическом порядке, но тут больше играет роль восприятие происходящего. Оттого и так сумбурно

Рон совершенно неожиданно осознал себя посреди небольшого пляжа, скрывшегося за громадой белеющих, на фоне ночного неба, скал. Земля под ногами была теплой и удивительно мягкой. За спиной ласково шуршали волны.

Наклонившись потрогать чудесную прелесть под ножками, мальчик вдруг оказался в жуткой ловушке — песок под руками буквально вспыхнул, беря в захват, заставляя склониться, слегка опалив волосы.

Маленький Рон с детства знал, что огонь — очень горячий, и может сжечь даже человека, но сейчас почему-то совсем–совсем не почувствовал боли. Только зажмурился от страха, в ожидании. Но ничего не происходило, и он открыл глаза. Да так и замер. Под его, не по возрасту крохотной ручкой, с тонкими пальцами-веточками, простиралась обширная зеркальная гладь стекла, что раньше была мягким песочком.

Там, сквозь дымку, калейдоскопом мелькала какая-то история. Если бы Рональд знал, в тот момент, что такое фильмы, обязательно сравнил бы происходящее с этим маггловским изобретением.

Но младший из сыновей Предателей Крови этого не помнил. Он в ужасе смотрел…

...Как его, едва повзрослевшего, но явно недостаточно для поступления в Школу Магии, собственный отец, Артур Уизли, ведет к лесополосе, недалеко от дома.

Как раздвигается под взмахом палочки земля, обнажая огромные ворота, которые лежат странно, так, словно кто-то огромный осторожно уронил их на землю, да так и оставил. Потемневшее от времени железо было покрыто чем-то мерзким. Ребенок дрожит, где-то глубоко внутри себя зная, что это кровь. Он отказывается верить своим глазам. Не могла его семья касается этой мерзости.

Он видит камень, истекающий зловонной черно той, и то, как всегда добрый-рассеянный папочка швыряет его на эту мерзость, начиная распевать что-то очень страшное. От его улыбки и хриплого, как у мертвеца, голоса, у маленького Рончика табунами бегают мурашки, размером с садовых гномов.

А вот отец долго–долго и очень сосредоточенно рисует на спине парализованного шестого сына страшные слова–руны ужасного языка, беспощадно вспарывая ножом тонкую кожу. Подчиняя волю сына Главе Древнейшего Черного Рода.

На визг собственного ребенка мужчина не обращает никакого внимания. Закончив, он говорит — говорит — говорит, а маленький Рон старается не завыть от ужаса, чтобы еще больше не разозлить такого странного, непонятного, незнакомого отца. Он лишь смотрит перед собой безжизненным взглядом, ощущая, как мерзость с камня проникает в него через многочисленные раны-руны. Как лечит… И как оскверняет.

Рон-на-берегу в ужасе видит, как черная дрянь оплетает комочек света в груди, ограничивая, порабощая. Как свет меркнет и становится совсем–совсем сизым.

Мальчик пытается оторвать руки от земли, но понимает, что песок их держит крепко–крепко. Не вырвешься!

Он моргает, пытается прогнать трагическую иллюзию, историю, что показывает песок, и с ужасом осознает, что помнит… Действительно помнит все, что показал этот пляж. Словно это все было с… С ним.

Великий Мерлин.

А безразличное стекло продолжает свое повествование, не собираясь щадить попавшего в его ловушку маленького мага. Оно показывает жизнь–не–жизнь, что прожил–не–прожил Рональд Биллиус Уизли, Предатель Крови, друг Золотого мальчика Гриффиндора.

Смотрел, и за каждым шагом, за каждым вздохом себя–не–себя в кривом прошлом–не–прошлом слышал-видел лишь приказы милого–доброго, ха–ха, папочки.

Ему хватает коротких записок, чтобы Печать–Клеймо–Уродство засчитало прочитанное за четкий и недвусмысленный приказ.

Родные, мать их, братья не стесняются докладывать о каждом шаге, тем самым затягивая поводок на шее все туже.

Подружиться с Поттером. Любой ценой, жалкий ты нахлебник! Неужто придумать не можешь, о чем общаться со сверстником!

Оградить от других магов. Нам не нужны конкуренты на сейф Древнего Рода!

Втереться в доверие. К сироте-то? Это легко, только никто не знает, как подобное претит маленькому Рону. Ему искренне жаль погибших Поттеров и еще больше жаль ребенка, которого они своим героизмом оставили сиротой.

Подливать–подсыпать всевозможные зелья. Шестой старается разбавлять, забывать, разбивать, в конце концов, эти уродские баночки, но «родные» присылают с запасом, а приказ грозиться задушить, шипами врезаясь в горло. Рону приходится полюбить одежду с высоким горлом, чтобы, не дай Великая Мать, никто не заметил следы от магического строгача.

Не давать учиться. Пойдем посмотрим, как в квиддич играют? А плюй-камни? А может быть шахматы? Да что ты не видел в этой библиотеке, скука ведь смертная…

Спровоцировать дуэль с Малфоем. И хорошо, что выросший среди магглов Наследник не знает дуэльного кодекса, да, пап?

Передать яйцо дракона максимально заметно. Чарли, ты можешь пафосно приземлиться на самой обозримой из окон опушки под светом луны?

Обратить внимание на старую вырезку из газеты. Ух, Гарри, смотри — Гринготс — ограбили!

Отвадить Гермиону. Каждый уже знает, что друзей она так и нашла, но ребенок искренне не понимает — зачем обижать девочку? Сестренку он бы никогда…

Потащить «друга» спасать ее.

Тролль воняет просто отвратительно, а Шестой в первый раз сомневается в том, что они выживут в этом аттракционе Смерти. Ему страшно-страшно–с т р а ш н о

Год заканчивается натуральным квестом для героев, и Рон уже не сомневается. Никто из них не переживет Хогвартс.

Шестой Сын Проклятой семейки смеется. Ни одна тварь не знает, что он оказался хитрее. Обыграл расслабившихся, поверивших в амплуа идиота, взрослых. Он часто брал Мантию–Невидимку Гарри, и однажды наконец дошел до Запретной Секции. Там, в глубинах печатных таинств, Рональд находит темную, черную книгу о том, как создать Гримуар. Книгу Души.

Запретное знание навечно вплетает свои сети в разуме мальчика.

В его заготовке, которая после всех положенных ритуалов станет Гримуаром, хранятся все письма–приказы отца за первый курс.

На первых листах, появившихся после изнурительного ритуала Тайнописи, он несколько часов, содрогаясь в рыданиях, составляет письмо–обращение, специально для Гарри. Обо всем.

О том, как ему жаль. О том, кто такие Уизли на самом деле. О том, что они сделали с ним. Пишет о ритуале–клеймении ребенка главой Рода, об этих Узах, против которых не может сделать абсолютно ничего. Как больно, противно и страшно.

Книга требует плату кровью практически постоянно. Но, право слово, это такая маленькая цена за правду, что мальчик даже не замечает, как темнеет в глазах.

Чуть успокоившись, Рон, тем не менее, продолжает записывать свою историю, практически печатными буквами — руки дрожат от заново проживаемых воспоминаний.

Он решил для себя, что оставит летопись о том, что происходит. И однажды, он подгадает момент, и отдаст все–все–все своему подопечному–поднадзорному. И пусть тот сам решает, что делать с теми, кто предал.

Не отдаст лишь летопись судеб таких же, попавших в ловушки гроссмейстеров, детей. Свою историю они расскажут сами. Если захотят.

Одним летним днем, перед вторым курсом, рядом с распятым на Алтаре Шестым, оказывается Дамблдор. Отец передает управляющие контуры–поводки в руки директора. Нити выглядят как гниющие цепи, что проникают под кожу, к самым косточкам.

Теперь у него новый хозяин, который может отдать любой приказ. Тот с удовольствием зачитывает все, что необходимо сделать его новой марионетке.

Мальчика рвет от ужаса за домом несколькими часами позже.

Он плачет, отплевывает мерзкий привкус, и думает о том, что лучше бы ему умереть. Спину мгновенно обжигает предупреждением.

У него каскад приказов — не вредить себе. Не говорить с хозяином без его дозволения. Приходить, по первому требованию, высказанному как вербально, так и не вербально. Не умирать. Подчиняться. Молчать о том, что с ним происходит.

Позднее, когда все родственнички видели десятые сны, лежа в своих теплых постелях, Рональд тихо и чуть безумно смеется. Есть лазейка.

Ему не дозволили рассказывать, но не запретили записывать. Да, передача записанных данных под запретом, однако, он вполне способен просто вести записи. Например, в Гримуаре. Ублюдок как-то не додумался табуировать ведение любых дневников. Видимо посчитал, что ребенок сломается раньше, чем подумает о такой возможности. Будет считать себя слишком грязным, испорченным… Да и кто знал, что «тупой» недоросль освоит магию Души, создав подобное?

Рон–в–отражении прислушался к собственным ощущениям, сосредоточенно насупившись. Но никакого негативного отклика не последовало. Ошейник не натянулся, в попытке оторвать голову. А значит, подобное не претит ни приказам, ни самой Ритуальной Печати Черного Рода.

Древнейшее колдовство Книги Таинств. Магия самой Души. То, что можно пронести с собой сквозь бесконечные перерождения, если верить альманаху Запретной Секции. Она глубиннее, существеннее Печатей. Ведь Дух — это нечто большее. А посему он сможет сохранить летописи о том, что происходит за закрытыми дверьми «Светлых Магов». Сохранить «улики».

Отличная лазейка.

Рон–на–берегу расстается со вчерашним ужином с таким энтузиазмом, словно если он сможет выблевать свои внутренности, то очистится и от этих ужасных воспоминаний.

С каждым приступом ребенок становился физически слабее. А вот в голове прояснялось просто с пугающей скоростью. Его словно окунули в бассейн с безоаром. Рон с трудом сглотнул и отвернулся от безжалостного полотна прошлой жизни. Едва заметные, под ночным небом, воды океана, своим видом неплохо успокаивали подрагивающее тело. А он… С ужасом сознавал, что все это правда. Он действительно все это проходил. Проживал.

А из Зазеркалья на него смотрела Гермиона. Миона. Его верная подруга. Дорогая-дорогая девочка. Смелая, неистовая… Сломанная. Выбравшая не тех и не тогда. Растоптанная. Посаженная на цепь. Разделившая с ним ужас Магического Мира.

Он старался. Изо всех своих куцых сил одиннадцатилетнего пацана старался отвадить умную девушку от их тандема. Если по началу он лишь выполнял приказ «отца», то потом… Он испугался. Девушка, магглорожденная, беззащитная. Не дай Мать Магия ей впутаться в это гуано!

Какой же он наивный мальчик. Был.

Истерзанная девчушка в лохмотьях, зафиксированная на Черном Алтаре, с клеймом-печатью собственности Рода, едва ли была похожа на бойкую всезнайку Гриффиндора. Рону не понадобилось хоть сколько-то времени, чтобы понять — произошло то, чего он боялся.

Они тогда плакали, захлебываясь кровью, отчаянно вцепившись в друг друга так, что если отрывать — то с мясом, воя на едва виднеющуюся луну, подобно диким оборотням, нажравшимся ликантропного зелья.

Миона спустя годы говорила, что слава Матери, она тогда не осталась одна, среди всей этой боли и ужаса осознания. Признавалась, что лишь Шестой удержал ее разум от распада. Временами она его ненавидела за это.

Он выл по ночам в подушку после того, как увидел сестру с дневником.

Джинни, не смотря на принадлежность к Уизли, Рона с детства любила. Всегда словно чувствовала отчаяние, не смотря на маску, что намертво приклеилась к лицу. Остро реагировала на любую смену настроения. Приносила еду с кухни, если наказывали, спала в комнате, если снились кошмары. Сестра была его отдушиной, светом. И этот свет хотели уничтожить…

И наблюдая артефакт, о котором говорил выродок–директор в приступе особой разговорчивости…

Рон-на-берегу сглотнул на сухую, но ужасные подробности уже ворвались в испуганный разум, и мальчик, не в силах сдержаться, снова прощался с содержимым желудка.

Тот вечер был тем самым моментом, когда он не сломался, нет, но словно отчетливо услышал, как что-то внутри надломилось.