Старший сын неистово кричал на кухне. В его ломающемся голосе сквозило отчаяние. Малыш тогда мало что понимал в его речи, но на подкорке чуял — так быть не должно. Не может сын так кричать на родителей. В этом было что-то неправильное. Страшное.

На следующее утро, еще недавно полыхавший злобой и обидой Билл, резко перестал обращать внимание на всех, кто младше Перси. И с удовольствием ластился к родителям.

С того дня что-то изменилось. Что-то очень важное, что было раньше между братьями.

Маленький Рон громко плакал, стоя посреди небольшой кухоньки, в тщетной попытке привлечь внимание семьи к своим невеликим бедам.

Аккуратная просьба к маме–Молли, незадолго до этой сцены, не принесла никакого результата — та просто отмахнулась от надоевшего младшенького. И теперь малыш горько оплакивал ссадины на коленочках, которые, между прочим, пребольно ныли от падения. Было обидно. Ему казалось неправильным происходящее.

Неправильно, что мама не помогла. Неправильно, что брат не извинился. Вот только ведут себя они так, будто это нормально. Словно так и надо, обижать тех, кто младше, кто не имеет возможности защититься. Нормально носиться по дому, сломя голову, не замечая ничего на своем пути, нормально даже не проверить, не случилось ли чего с четырёхлетним братцем от такого столкновения.

Безнадежно. Братья, которые раньше тратили на самого младшего мальчишку по нескольку часов в день, сейчас лишь брезгливо отворачивались от надрывающегося ребенка.

Все спокойно продолжали заниматься своими делами, лишь кинув на захлёбывающегося ребенка «Силенцио».

Крупные слезы скатывались по едва заметным щечкам малыша. Рону было страшно-страшно. Почему они молчат? Он что-то сделал не так? Обидел? Поэтому Джордж его толкнул? Поэтому мама–Молли не ругала старшего близнеца?

Не дождавшись хоть какой-то реакции от семейства, Рон просто ушел в находящуюся под самым потолком комнату, где продолжил тихо плакать. Сверху ему вторил Упырь. Безымянная тварюшка. К которой временами относились лучше, чем к родному ребенку.

От подобных мыслей малыш лишь плотнее вжался в подушку, заглушая рвущийся наружу вой.

К большому огорчению ребенка, схожие ситуации не были чем-то новым в этом доме.

Его часто игнорировали, будто забывая, что он все еще здесь. Живет с ними. Что он такой же маленький мальчик, какими когда-то были старшие.

Ему ни с чем, никогда не помогали. Его успехами, пусть и невеликими, не интересовались. Мальчик был предоставлен сам себе.

Никто не звал его. Ни посидеть перед камином, слушая рассказы отца о работе в Министерстве. Ни на своеобразные уроки–рассказы мамы–Молли, пока та готовит. Да и за стол никто не звал, чтобы просто поесть.

Вот и приходилось Рону крутиться недалеко от кухни, в страхе пропустить очередной прием пищи — в семье не было принято оставлять на столе хоть что-то. Съедалось все.

Еще год назад малыш был уверен, что позовут. И заставят покушать, даже если не захочет. Но однажды он заметил, как семья в спешке рассаживается за обеденным столом. Мама накрывает ровно шесть приборов. И все просто садятся. Никто, никто не вспомнил о нем.

Рончик тогда ушел к себе, пребывая в растерянности. А потом припомнил, что уже достаточно давно не кушал с семьей. Все как-то кусочничал, пока никто из родных не видел. И не смог понять, а когда его в последний раз звали за стол?

Только Джинни, казалось, не забывала, что у нее не пять братьев, а шесть. Кнопка, всего на год младше Рона, зачастую деликатно говорила родителям, что его надо покормить, что нужно помочь полочку прибить или постирать вещи… Рон прекрасно видел, как в такие моменты недовольно кривилась мать, но все же исполняла «прихоть» любимой дочурки, приговаривая, какая та «добрая девочка».

Ох, без своей сестренки, младший мальчик вряд ли бы долго протянул в этом доме.

Обида и боль с каждым днем охватывали младшего все больше и больше, а в семье отчего-то решили, что тот просто завидует.

Впервые услышав подобную чушь, Рыжик настолько возмутился, что даже ответить не смог. Причем здесь вообще зависть?!

Чему завидовал их шестой мальчик — сами сказать были не в силах.

Что у них одежда новее? Так он никогда не был против «наследства» от старших. По большей части ему было все равно. Одежда есть? Есть. Теплая? Крепка? Вот и ладно.

Что старшим покупались игрушки, под интерес каждого? Ну а у Рона были восхитительные шахматы. Старые, пылившиеся долгое время на чердаке. Он тогда собрал всю смелость, что имелась, чтобы забраться в логово Упыря. Так что, можно сказать, что игра была им добыта в неравной схватке с собственным страхом. Повезло, что неведома зверюшка в тот момент сладко спала, и в нежданном госте заинтересована не оказалась.

Если спросили бы самого Рона, то он сказал бы, что страшно завидует лишь тому, что об остальных детях родители заботятся. Что о них не забывают.

Но в итоге в собственной семье ребенок прослыл эдаким никчемным придатком, который не способен ни на что. И плевать им было, что тот сам, по букварям и книгам Перси, выучился читать и считать. И что магией, той самой, беспалочковой, вполне себе неплохо владел. Для своих лет.

Мальчик иногда вспоминал, что раньше старшие братья всегда старались его чему-то научить, проводили с ним много времени, пытались заинтересовать. Иногда ему казалось, что это просто сон. Счастливая, но все же выдумка.

В реальности же все было скверно.

Билл отводил взгляд от самого младшего мальчишки, словно смотреть на него — мучительно мерзко. Чарли в такие момент чуть прищуривался и отходил в самый плохо освещенный угол комнаты, зарываясь в потрепанную книгу Саламандера.

Перси, а за ним и близнецы, видя подобные ужимки от более опытных мальчишек, стали относиться к Рону совсем уж плохо.

И если третий сын семьи Уизли просто предпочитал не видеть еще одного ребенка в семье, то вот двое одинаковых с лица, собственным постановлением, назначили его подопытным для всех изобретений, что придут им в голову.

Стоит ли говорить, что каждый новый тест становился жестче предыдущего? Мальчишки имели совершенно паскудное чувство юмора и напрочь слетевшие, вместе с пеленками, тормоза.

Дать младшему брату конфету, от которой покроешься шерстью/чешуей/перьями/струпьями по всему телу? Что вы. В него их запихнут две. А то и больше.

И с каждым разом подобные трансформации отчего-то становились все больнее. И это было ни капли не смешно. Для Рончика. Близнецы же смеялись все громче. Их забавляло покрасневшее от пролитых слез лицо и охрипший голос.

Молли в такие моменты просто кидала в младшенького «Силенцио» и продолжала хлопотать над дочкой. А-то как же, разбудит еще своими криками малышку. И частенько лишала того еды «за слишком громкие вопли».

Рон становился все более рассеянным, лишь в тишине своей комнаты позволял себе протяжный вздох.

От хронического недоедания часто болел живот, а каждую косточку можно было пересчитать, едва касаясь тела. Кожа стала сухой, с нездоровым, сероватым оттенком. Мальчик перестал смотреть в зеркала и любую отражающую поверхность, пугаясь собственного нездорового вида.

Попытки обратить внимание на свое состояние, хоть кого-то из старших, заканчивалось новыми наказаниями.

Его не били, не запирали на ключ. Лишь кидали равнодушные взгляды, да отсылали прочь. Снова забывая покормить.

Он был не нужен своей семье. Одинокий, лишний, бесполезный.

В момент, когда Перси Уизли отправился в Хогвартс, Рончик понял, что дальше будет только хуже. 

Сидя за кухонным столом, во время занятий в Хогвартсе зияющего пустыми местами, мальчик, не так давно отпраздновавший свое семилетие, краем глаза замечал жестокие ухмылки близнецов, которыми они обменивались, пока остальные не видят.

Рон понимал, что это значит. Сложно не догадаться, ведь раньше Перси сбивал весь «настрой» двум уродам, зачитывая целые лекции о правилах поведения, таким образом существенно снижая количество «шуток».

Третий сын мог быть весьма дотошным и беспардонным, когда замечал, что один из братьев не соответствовал его, каким-то мифическим, понятиям этикета. В такой обстановке устраивать апробацию «приколов» становилось тошно, и Фред с Джорджем откладывали все на потом.

А теперь Рону чудилась костлявая рука на плече. Он был абсолютно уверен, что не переживет эти несколько лет наедине в двумя порождениями боггарта.

Предрассветная дымка превращала комнату в нечто загадочное.

Сглаживала чернильные тени, приглушая. Туман, молочным покрывалом укутал территорию вокруг Норы. Где-то в доме недовольно заухала старая сова.

Утро предпоследнего члена семьи Уизли началось с непередаваемой агонии.

Тело мальчика сотрясалось, словно через него пропускали заряд маггловского тока. Изумленно распахнутые глаза смотрели в пустоту.

Рон хрипел, ощущая, как каждую мышцу перекручивало с такой силой, будто огромный великан, с потрясающим садизмом, желал превратить его в тесто.

Против воли мальчик задушено хмыкнул на подобное сравнение. Даже в такой страшной ситуации он только и мог, что думать о еде. Что поделать, ужина ему вновь не досталось.

Сравнение, все же было настолько абсурдно, что младшего аж тряхнуло. От смеха. А потом вновь пришла боль.

Мальчик не видел, как его конечности вывернуло, будто старую тряпку.

На первом этаже раздавалось едва слышное тиканье часов.

Стрелка с именем «Рональд» остановилась.

Чтобы через мгновение осыпаться золотистыми искрами, которые вместе с фрагментом артефакта забрали и замершее тело ребенка.

Калейдоскоп искорок-песчинок прошелся по комнате, уничтожая частицы драгоценного дитя. Отныне никто не сможет его найти. Ни по магии, ни по крови.