Когда я была совсем малышкой, бабушка подарила мне шкатулку. Обычную — казалось бы. Деревянную, с потёртой крышкой, на которой кто-то вырезал веточки рябины. Внутри — фигурка танцующей девушки в старинном платье и крошечная мелодия, едва слышная, будто под водой.

Она всегда стояла у моей кровати. Иногда я заводила её перед сном — механика слегка хрипела, мелодия звучала неровно, но успокаивала.

Тиммирий взглянул на неё впервые спустя пару недель после разговора с отцом. Он подошёл, прищурился и осторожно провёл лапкой по крышке.

— Это не просто шкатулка, — сказал он. — Это замок. И ключ к нему — твой дар.

— Дар?.. — я недоумевала.

— Сны — единственное место, где она не могла тебя контролировать. Но чтобы увидеть её настоящей… нужно быть готовой.

В ту ночь я завела шкатулку. Закрыла глаза. И уснула.

Сон начался с пустоты. А потом — скрип двери. Я оказалась в доме, который вроде бы знала, но он был... старше. Глухие обои. Пыль. Тиканье часов, которое звучало как отбойный молоток. Я двигалась сквозь сон, словно по воде, и каждая дверь, что открывалась передо мной, вела в воспоминание.

Вот бабушка — молодая, улыбающаяся. Дедушка держит её за руку. Счастье. Солнце.

Следующая дверь. Та же бабушка — в полнолунии, у стола, где чёрные травы шевелятся сами по себе. За спиной — тень.

Следующая. Бабушка, держащая на коленях младенца. Это отец. Она поёт ему колыбельную… но слова — не на нашем языке. Они древние. Тёмные. Обрядовые.

Комната дрожит. Трескается потолок. Пол начинает проваливаться под ногами.

Последняя дверь. Заперта.

Я тянусь — и слышу:

«Если откроешь — назад пути не будет…»

Я прикасаюсь к ней. И вспышка. Внутри — ничего. Только зеркало.

Я смотрю в него… и вижу себя. Но не только.

Рядом — бабушка. Она стоит за моей спиной, лицо её не видно, только силуэт. И голос:

— Ты не должна лезть туда, куда не звали.

Я просыпаюсь. Шкатулка больше не играет.

С тех пор я не могу найти ту мелодию. Но знаю — я ещё вернусь в этот сон. Вернусь, чтобы открыть всё. Потому что бабушка не та, за кого себя выдавала. Потому что отец знал, но не говорил. Потому что теперь я вижу.