Поздний вечер. Комната будто подёрнута серым дымом — только свет от камина лениво колышется на стенах. Я стояла в кабинете отца, стараясь не шевелиться. Страх уже не разъедал меня изнутри — теперь он просто сидел рядом, как голодная кошка, ожидая, что я скажу что-то вслух.

— Пап, — мой голос был тише пыли на полках, — а бабушка…

Ты когда-нибудь видел, что она делает ночью? 

Он не ответил сразу. Только сжал челюсти, будто внутри него что-то хрустнуло. Потом посмотрел на меня — так, как смотрят на уже начавшийся шторм.

— Ты видела, да? — его голос был сухим, как пергамент, хранивший слишком много тайн.

Я кивнула. Слов больше не нужно было. Он и сам всё понял.

— Я знал, что этот день придёт, — произнёс он. — Твоя магия просыпается. Раньше, чем я думал… раньше, чем у других.

— Она это тоже почувствовала.

Я снова кивнула. Теперь он встал. Его фигура отбрасывала длинную тень, точно щупальце чего-то древнего и очень уставшего.

— Твоя бабушка была сильной ведьмой, — продолжал он. — Слишком сильной. Слишком гордой.

Когда-то она действительно помогала людям. А потом… забыла, где заканчивается помощь и начинается жажда власти.

Я вспомнила то, что увидела, когда коснулась её лба: мужчины, которые увядали у её ног; зелья с кровью единорогов и крошечными сердцами; луна, освещающая мешок в её руках на кладбище…

— Она ждёт, — сказал он. — Ждёт, когда ты раскроешься. Когда доверишься ей. Когда позволишь коснуться…

— Но если она коснётся твоего лица — она может забрать часть твоей силы.

У меня пересохло во рту. Я даже не могла представить, что кто-то из семьи… способен на такое.

Он подошёл ко мне и взял мою руку в свои — тёплые, натруженные, немного пахнущие чернилами и древесной смолой.

— Твой дар — не проклятие, — сказал он тихо. — Ты наказываешь тех, кто заслужил. Это тяжёлая ноша. Но помни: если ошибешься и осудишь невиновного — ты станешь такой же, как те, кого судишь. Поэтому я сделал тебе кулон. Чтобы ты успевала остановиться.

Он развернулся к книжной полке, откуда достал тонкую цепочку с кулоном. Внутри, под стеклом, был крошечный знак — из той самой письменности, которой я ещё не знала. Тотем чернил.

— Этот амулет я создал до твоего рождения. Он держит разум закрытым — Велеслава не сможет пройти сквозь него. Но это не всё.

Он поднёс кулон к свету, и я заметила, что стекло внутри едва заметно переливается.

— Он чувствует зло, — продолжил отец. — Когда рядом тот, кто перешёл черту — кулон становится тёплым. А если палач совсем близко… — он сделал паузу, — он краснеет. Предупреждает. Чтобы ты успела сжать кулак, а не броситься наказывать сгоряча.

— А зелёным он бывает? — спросила я.

Отец чуть улыбнулся.

— Когда всё хорошо. Когда ты в безопасности. Когда рядом те, кто не причинит тебе вреда. Тогда он спокоен. Как и ты должна быть.

Я взяла кулон. Он был чуть тёплым — не от зла, а от тепла отцовских рук и заклинаний. Я надела цепочку на шею. Стекло прильнуло к ключице, и мне показалось, что внутри меня что-то щёлкнуло — будто замок закрылся.

Я ничего не сказала. Не обняла. Просто стояла в тишине.

Иногда самое главное происходит в молчании.

Иногда самые страшные вещи живут не в лесу, а в доме.