На следующий день Хелена заставила себя встать с кровати и выйти на улицу. Ей нужно было сбежать от гнетущей тяжести этого дома и вдохнуть свежий воздух. Подойдя к дверям, она почувствовала запах весеннего ветра. 

Она вышла из дома, и тёплый ветер коснулся её лица, наполнил лёгкие. Она с удовольствием ощутила свежесть, пахнущую сырой землёй и весенними цветами. 

Сквозь сухую траву то тут, то там проглядывали скопления крокусов и подснежников. Чёрные виноградные лозы, увивающие дом, были усеяны мелкими зелёными почками. Над головой щебетали птицы.

Вокруг было очень красиво, и это ощущалось как предательство. 

Мир больше не должен был быть красивым. Всё должно было оставаться мёртвым и холодным. Застыть так же безысходно, как и жизнь Хелены. Но всё вокруг просыпалось, радовалось, продолжалось и оживало после долгой зимы. А она не могла. Она навсегда застряла в зиме, в этом мёртвом времени года.

Пришлось вернуться в дом.

Днём дверь в её комнату открылась. Хелена с опаской обернулась и почувствовала облегчение, увидев, что это Страуд, а не Феррон.

Страуд выглядела радостной:

— Решила заглянуть, чтобы убедиться, что первый раз прошёл хорошо. Не хотелось бы, чтобы нам помешала какая-нибудь инфекция. Кровь была?

Хелена точно не знала, но отрицательно помотала головой. 

Страуд с любопытством посмотрела на неё.

— Ну, тебе уже больше двадцати. Она не всегда должна быть.

Хелена попыталась не реагировать на резонанс Страуд, когда та положила ладонь ей на низ живота, но всё равно вздрогнула, когда резкая волна резонанса прокатилась по самым интимным частям её тела. 

— Скорее всего, ещё пару недель мы не сможем сказать наверняка беременна ли ты, но спустя две недели всё будет понято. Я уже отлично чувствую это на раннем сроке.

У Хелены возникло неприятное ощущение, будто что-то в нижней части её живота передвинули, и она резко охнула.

— Да, — сказала Страуд удовлетворённо. — Сейчас как раз нужное временное окно. Я максимально тебя подготовила.

Неприятные мурашки бежали по телу Хелены до тех пор, пока Страуд не убрала руку.

— Ну как всё прошло? — спросила она, словно они с Хеленой были подружками.

— Ужасно, — сказала Хелена, глядя в сторону.

Страуд вздохнула с нарочитым сочувствием.

— Неудивительно. Ты очень напряжена.

Хелена смотрела в окно. Она старалась сдерживать эмоции, но её нижняя челюсть дрожала от напряжения.

Страуд поджала губы и отложила папку, проведя пальцем по имени Хелены на ней. Рядом с именем стояла печать — идентификационный номер заключённой.

— Знаешь, я тоже училась в Алхимической Башне. Разумеется, задолго до тебя. Но мой репертуар и уровень резонанса были недостаточно хороши, чтобы продолжить обучение. Всё, что мне разрешили — перевестись на научный факультет, чтобы учиться на помощника врача. Там я впервые услышала про вивимантию. Мне потребовались годы, чтобы осознать, что я обладаю этой силой. Тогда я начала пытаться её освоить. Я никогда бы не подумала, что буду одним из немногих вивимантов, переживших войну. 

Хелена не понимала, почему Страуд вдруг решила рассказать ей об этом. 

Страуд покопалась в своей сумке, нашла там флакон с таблетками и разломила одну из них пополам.

— Открой рот.

— Зачем это? — спросила Хелена, крепко стиснув зубы. 

Страуд ничего не ответила, просто шагнула ближе и с помощью пальцев и резонанса заставила Хелену открыть рот. Она вложила туда крошащуюся половинку таблетки. Та начала растворяться, и Страуд заставила Хелену сглотнуть. Хелена узнала этот вкус и почувствовала, как таблетка спускается по пищеводу. 

— Артемон Беннет спас людей, подобных мне. Он дал нам шанс развивать наши способности и гордиться ими.

Страуд всё ещё держала Хелену за нижнюю челюсть, впиваясь пальцами в её кожу. Хелена  чувствовала, что Страуд меняет что-то в её физиологических процессах, словно настраивая их. Это было совершенно не похоже на то, что делал Феррон, когда избавлял её от страха темноты. Хелена не чувствовала себя отделённой от собственных эмоций — вместо этого она ощутила, что по коже разлилось тепло: сначала по поверхности, а потом глубже. 

Страуд продолжала говорить:

— Я совсем не утверждаю, что Беннет был идеальным. Он считал других вивимантов слишком ограниченными, чтобы постичь его гениальность, — она подняла бледные брови. — Но я беспрекословно ему служила, отказалась от личных амбиций, чтобы оставаться рядом. И вот поэтому я до сих пор здесь, хотя меня всегда недооценивали. 

Хелена попыталась отстраниться, но резонанс Страуд влиял на её двигательные нервы, и она не могла даже пошевелиться.

В нижней части живота возникло пульсирующее напряжение, а кожа стала настолько чувствительной, что начала болеть.

— Вот так, — удовлетворённо сказала Страуд и отпустила её. Хелена рухнула на кровать. — Теперь тебе понравится намного больше.

Хелена лежала на кровати, полностью парализованная. Она не была способна ни кричать, ни сопротивляться. Страуд перевернула ей на спину и развела её ноги.

“Нет. Нет. Нет.”

— Я увижу Главного Надзирателя и передам, что ты его ждёшь, — сказала Страуд и ушла.

Ожидание показалось Хелене вечностью. Желание пробирало её до кончиков пальцев. Тело ждало движения, касания, фрикций, и под кожей разливался жар. 

Когда Феррон, наконец, пришёл, Хелена была готова вздрогнуть даже от вибрации захлопнувшейся двери, но она по-прежнему не могла шевелиться. Она могла только лежать, смотреть на Феррона и мысленно умолять его заметить, что с ней что-то не так.

Но Феррон избегал её взгляда. Он смотрел сквозь неё, за неё, куда угодно, только мимо, в никуда. Он снял пиджак и повесил его на спинку дивана.

Хелена наблюдала за тем, как он двигается. Внезапно её взгляд стал жадным, ей хотелось подмечать каждую деталь. Ожидание опустошило её, и внутри осталась лишь бездна мучительного желания, которая продолжала расти с каждым мгновением. 

Она знала, помнила, что у него тёплые руки. 

Внутри её нарастала дрожь.

«Не думай. Хватит думать».

Хелена зажмурилась. Желание захватывало её, уничтожало силу воли. 

Кровать рядом с ней прогнулась, и по её спине пробежали мурашки. Её юбку сдвинули, задрали выше, она ощутила, как ткань касается бедра и прерывисто вздохнула. Это была единственная реакция, на которую она была способна.

— Дыши, — сказал Феррон точно так же, как в прошлый раз. 

Она остро ощущала его присутствие, ещё сильнее, чем накануне, но её желания сегодня были вывернуты наизнанку. Она почти не ощущала его веса. Ей хотелось податься ему навстречу, прижаться сильнее, несмотря на то, что в голове она кричала. Хелена открыла глаза и посмотрела прямо на Феррона.

И тогда ей показалось, что она никогда до этого по-настоящему на него не смотрела. 

Между ними всегда была дистанция, напряжение и настороженность. Она наблюдала за ним только для того, чтобы найти его слабые места. Она никогда не думала о нём, как о живом человеке. 

Но сейчас она явно ощущала его человеком. Она хотела, чтобы он до неё дотронулся. Она помнила, как чувствуются его прикосновения, помнила тепло его пальцев на своём подбородке. Ей так хотелось ощутить это снова, что кожа, казалось, ныла. Чувство тяжести его тела, от которого она хотела накануне сбежать — теперь ей казалось, что ей нужно именно это.

Горячие слёзы вытекали из её глаз и ползли вниз по вискам. 

Феррон на мгновение взглянул на неё, а затем снова отвернулся.

Но тут же он понял, что что-то не так, замер и вновь посмотрел на неё:

— Что случилось? — с тревогой спросил он. 

Хелена лишь смотрела на него, надеясь, что он поймёт.

Феррон отстранился и стянул перчатку. Даже сейчас он всё ещё носил перчатки. 

Он едва дотронулся до Хелены, но этого оказалось достаточно, чтобы паралич тут же прошёл. Хелена дёрнулась назад, упала на бок и свернулась калачиком, всхлипнув и крепко сжав ноги. Её тело била дрожь, она ощущала пульсацию изнутри. Даже собственное дыхание, казалось, обжигало её лёгкие.

— Что она с тобой сделала?

Хелена не могла поднять на него взгляд.

— Она сказала, мне станет от этого лучше, — её голос дрожал, и она не могла это контролировать. — Потому что я… пожаловалась. Как долго длится эффект этих таблеток, которые ты мне давал?

— Восемь часов.

— Она дала мне половину, — Хелена прерывисто вздохнула. — Ты можешь… перенастроить это на что-то другое?

— Не могу, если эффект уже наблюдается, — сказал он. — Пройдёт только со временем. 

Хелена кивнула. Она так и думала, но надеялась, что ошибается.

Она попробовала успокоиться и вздохнуть спокойно. 

— Может… может подождём, пока оно не пройдёт? — сдавленно спросила она.

Феррон молчал. Повисла тишина.

— Я скоро должен уехать, — сказал он. — Меня не будет до завтрашнего вечера.

Хелена постаралась мыслить спокойно, хотя она совсем не была сейчас уверена в собственной рациональности. 

Либо сейчас, либо она, возможно, не забеременеет. Хотя она нередко занималась пациентками с незапланированными беременностями, она знала, что зачать ребёнка может быть сложно. Её родителям на это потребовались годы — она родилась, когда они уже сдались и потеряли надежду. Они называли её рождение чудом.

Два месяца, а потом её отправят в Центр, к Страуд, а там… 

Хелена не могла ничего решить. Она не могла сделать выбор. Было нечестно заставлять её выбирать между такими ужасными вариантами. Любой выбор вёл её к тому, что она всю жизнь будет себя ненавидеть.

Со стороны Страуд это было очень жестоко.

— Тогда… тогда давай сейчас, — сказала Хелена и снова перевернулась на спину, не глядя на него.

Пытаясь отвлечься, она разглядывала балдахин. После долгой паузы кровать снова прогнулась.

Хелена не ожидала, что второй раз будет хуже, но было хуже в тысячу раз. Теперь её тело хотело его.

Она пыталась закрыть глаза, но не могла отвлечься и держать их зажмуренными. Снова и снова она открывала глаза и смотрела на Феррона, замечая все те мелочи, на которые раньше не обращала внимания. На его острые скулы, внимательные глаза, тонкие губы и чёткие линии подбородка, на то, как его бледная шея прячется в воротнике рубашки. Ей хотелось прижаться ближе, вдохнуть запах его кожи, почувствовать тепло чужого тела.

— Давай быстрее, — процедила она сквозь зубы, стараясь не шевелиться.

Сегодня в масле не было необходимости, но Феррон всё равно им воспользовался. Хелена выгнулась так, что увидела изголовье кровати. По её спине пробежали мурашки. Она закрыла лицо руками и вцепилась зубами в свою ладонь, чувствуя себя уничтоженной.

От его движений в её горле застрял тихий стон. Она сжала в пальцах одеяло так сильно, что казалось, вот-вот готова была его порвать.

От ужаса Хелену тошнило. Она ненавидела каждую клеточку своего тела — свою физическую сущность, с которой она не могла справиться. Её тело постоянно то боялось, то было отвратительно слабым, а теперь ещё и желало, и от этого невозможно было сбежать. Может, Матиас был прав, и эта слабость всегда была свойственна ей по природе.

Ей хотелось вырваться из собственного тела, разрубить его на кусочки и сжечь, и никогда больше не быть снова человеком.

Её тело содрогнулось против её воли. Феррон прерывисто вздохнул, и этот звук словно пронзил Хелену насквозь. Его вес вновь прижал её к кровати, и она отчаянно всхлипнула. Он сделал ещё несколько толчков и дрогнул, издав мучительный стон.

Через мгновение Феррон исчез. Он отшатнулся так быстро, словно только и мечтал как можно скорее убраться прочь. Хелена едва успела открыть глаза, чтобы мельком увидеть его лицо, прежде чем дверь захлопнулась. Феррон был серого цвета – он выглядел так, словно был готов вот-вот потерять сознание.

Он ушёл. В комнате больше никого не было. Хелена снова осталась одна.

Она подтянула колени к груди, закрыла лицо руками и разрыдалась. Отчаянное желание, горевшее под кожей, теперь было приглушено тем ужасом, который она ощущала. Хелена доползла до ванной. Её рвало до тех пор, пока внутри совсем ничего не осталось. 

Хелена всегда знала, что такое секс. В Этрасе он был просто частью жизни, чем-то вроде рождения или смерти, но на севере нравы были другими, и эта тема была строго табуирована. Юноши попадали в большие неприятности, если их замечали в развлекательных кварталах, но жажда телесных наслаждений считалась неотъемлемой частью их натуры и признаком большой жизненной силы, так что их никогда не наказывали слишком строго. В вину им ставился не сам проступок, а то, что они попадались. К девушкам же предъявлялись другие требования, даже к тем, кому было позволено выходить за  традиционные рамки гендерных ролей Палладии. Люмиция была девственной богиней, чистой и непорочной. Женщины, которые шли по её пути и получали соответствующие возможности, должны были быть такими же.

В Институте вся жизнь Хелены вращалась вокруг её стипендии. А стипендия зависела не только от успеваемости, но и от оценки моральных принципов. Хелена твёрдо придерживалась правил, но не из-за веры: больше, чем божественного гнева, она боялась земных последствий. Страх подавлял любую искру желания в отношении кого бы то ни было. 

Иногда она позволяла себе помечтать о том, что когда-нибудь, когда она отдаст все долги и всего достигнет, она сможет быть любимой. И тогда она узнает, каково это — быть желанной. 

Вместо этого она узнала лишь тошнотворное чувство стыда.

Когда действие препарата наконец закончилось, Хелена лежала и пыталась заставить себя думать о чём-то другом, но отвлечься ни на что не получалось. Единственный вопрос, которым она как-то смогла себя занять — почему она каким-то образом оказалась частью этого безумного и запутанного заговора.

В целом она могла понять, чего добивались Страуд и Моррог. Они видели в ней пользу. Но как она ни раздумывала, она не могла осознать, какие цели преследует Феррон — пусть он и был последним человеком, о котором ей хотелось думать, она всё равно продолжала размышлять о его политических стремлениях. Это было интересно. И позволяло не думать о нём, как о человеке. 

Она была уверена, что Феррон каким-то образом сам подстроил раскрытие личности Главного Надзирателя. Возможно, так сложились обстоятельства, но если бы Феррон не хотел, чтобы слухи распространились, он бы нашёл способ их пресечь. Но он не помешал тому, чтобы в Паладии и соседних странах узнали, что Главный Надзиратель — это Каин Феррон. 

Зачем? Могло это быть попыткой избежать пыток Моррога? Сделать так, чтобы его было сложнее заменить? Должно было быть что-то ещё — что-то большее.

Новую Паладию теперь окружали враги. 

Монархия Новис, лежащая за рекой на востоке, в течение веков была кровью связана с Холдфастами: мать Люка была дальней родственницей их королевы. Было крайне маловероятно, что Новис в принципе признает правление Ассамблеи Гильдий. Хевгосс, граничащий с Паладией с запада, на протяжении всей истории тайно плёл интриги в соседних странах, провоцируя кризисы, которые можно было использовать как предлог для «вмешательства». Вмешательства обычно заканчивались появлением лояльных правительств. 

Вечное Пламя с самого начала подозревало, что Хевгосс как-то использует Моррога в своих целях, но что-то — возможно, Хелена — испортило эти отношения.

И экономика Палладии, и законность существующего режима держались на алхимии, а война истощила как человеческие ресурсы, так и промышленность. Природные ресурсы и накопленные за века алхимические знания всё ещё существовали в стране, но Паладия ослабла как государство, и её постепенно загоняли в угол. Лишь страх перед Негибнущими сдерживал предприимчивых соседей, но теперь миф об их бессмертии был развеян. Моррог исчез из поля зрения общественности, и сейчас только Главный Надзиратель оставался представителем реальной власти.

Возможно, Феррон тайно вёл переговоры с Хевгоссом о перевороте и свержении Моррога. Каким бы ужасающим ни был Главный Надзиратель, Ферроны были старой и известной семьёй, которые давно прочно вписали себя в историю Паладии — даже до того, как сколотили состояние и стали представителями элиты. Негибнущие поддерживали действующий режим исключительно за счёт страха, по-настоящему он был выгоден лишь немногим жителям Паладии — все они могли при случае поместиться в большой зал Спайрфелла. Разочарование постепенно достигало своего апогея. Иллюзии о новой Паладии должны были вот-вот рухнуть окончательно. И в тогда людям понадобился бы кто-то знакомый и обладающий властью, которой они могли бы гордиться.

Революционная сталь Ферронов была известна во всём мире. Она заложила основы индустриальной эпохи.

Жители Паладии сейчас могли бы счесть Феррона спасителем, если бы он возглавил переворот против Моррога. Основную часть своих преступлений Феррон легко бы смог списать на него, взяв ответственность только за то, что принесло бы выгоду.

Насколько знала Хелена, у Феррона не было конкурентов. Гринфинч был марионеткой, а Ассамблея Гильдий — не больше чем посмешищем. Лишь Феррон был видимой опорой для Моррога.

Это объясняло, почему Моррог так часто и изощрённо его пытал: то, что его собственная жизнь угасала, бесило его. Он полностью зависел от Феррона и не имел никаких альтернатив.

Но Хелена всё равно не могла избавиться от чувства, будто что-то упускает. При чём тут она? 

Каким бы ни был план Феррона, она играла в нём какую-то роль. Он слишком сильно беспокоился об её безопасности. Феррон прилагал очень много усилий, чтобы обеспечить благополучие Хелены, но при этом делал вид, что вовсе в нём не заинтересован.

Она не могла перестать думать о том, как он колебался, когда она предложила позволить ей совершить самоубийство. Он действительно над этим раздумывал? Почему? Если она была частью его плана, как могла её смерть сыграть ему на руку? А если нет — то к чему были все его усилия?

Когда Феррон вернулся, было уже темно. Он вошёл в комнату, они посмотрели друг на друга, и никто ничего не сказал.

Говорить было нечего.

Отвернувшись, он положил таблетку себе под язык. Развернувшись обратно, скользнул взглядом куда-то мимо неё. 

Хелена лежала, устремив взгляд на балдахин.

Она не дрогнула, когда почувствовала, что матрац прогнулся. Не издала ни звука, когда он задрал её юбку к талии. Он расположился между её ног. Она смотрела в потолок так пристально, что перед глазами всё поплыло.

Когда он вошёл, она тихо сдавленно охнула и отвернулась к стене. Внутренняя боль сжигала её. 

Её тело это принимало. Препарат словно настроил её организм для этого, так же как и помог адаптироваться к дому. 

Она ощущала это как настоящее предательство.

Хелена думала о том, не оттолкнуть ли его. Если бы он физически её принудил, прижал бы её к кровати или парализовал, может, она бы меньше себя ненавидела.

Но она слишком устала от боли, так что не пошевелилась.

Когда всё закончилось, он ушёл, не сказав ни слова. Она не смотрела ему в лицо.

Пять дней спустя дверь в её комнату осталась закрытой, и в доме было тихо. Наконец-то всё закончилось, но она не почувствовала никакого облегчения.

Она сходила с ума. Тревога охватывала её, заставляла мысли и разум распадаться на части. Её голову словно сковывала клетка, и как она не старалась отвлечься, она всё время возвращалась к одной и той же мысли.

Что если всё получилось?

А что если нет?

Она не знала, чего она боялась сильнее.

В один из дней Хелена почувствовала непонятное беспокойство. Оно усиливалось, и только к вечеру, когда за окном стало ненадолго темно, а затем снова ослепительно светло, Хелена поняла, что происходит, и отдёрнула занавеску на окне.

Люмиция достигла полного вознесения. Мир снаружи был будто покрыт серебром, и было светло, как днём: Люмиция излучала свет посреди чёрного неба. Все звёзды и планеты исчезли. На контрасте Луна, расположенная через полнеба, выглядела как обломок разбитого сосуда.

Из-за своей орбиты Люмиция достигала полной фазы роста дважды в год, весной и осенью, а зимой и летом переходила в состояние угасания.

Вознесение Люмиции сильно действовало на всех алхимиков.

Алхимики с низким уровнем резонанса могли трансмутировать материю только во время вознесения. Те же, у кого способности были сильными, испытывали дезориентацию от излучения Люмиции. Этот эффект называли «опьянением луной».

Особенно сильно вознесение влияло на уроженцев Паладии, в чём последователи Веры видели знак глубокой связи Паладии с богами. Люк и Лила во время вознесение едва могли ровно ходить.  Хелена же, вполне в духе неверующей чужеземки, лишь испытывала тянущую тревогу и тяжёлое чувство страха.

Этим вечером ужин не принесли.

Впервые за все месяцы её заключения ей не дали еды.

Что-то было не так. Даже несмотря на вознесение некротраллы должны были по-прежнему выполнять указания. Хелена снова выглянула из окна во двор и увидела двух некротраллов, стоящих у входных дверей, неподвижных, будто статуи. Но за дверью было не слышно шагов, и когда она вышла из комнаты, никто не пришёл сопровождать её.

Хелена пошла в сторону вестибюля, стараясь оставаться в серебряных лучах Люмиции. Она всё время ожидала, что вот-вот появится кто-то из некротраллов. Тени были чёрными, будто залитыми чернилами, и резкими в контрасте с ярким белым светом.

В вестибюле было пусто. Белый мрамор пола сиял в лунном свете. Дракон-уроборос на полу поблёскивал, будто покрытый чешуёй, резко выделяясь на белом фоне.

Давление Люмиции было невыносимым. Резонанс бурлил в крови Хелены, будто пытаясь подавить нейтрализацию. Она чувствовала себя запертой в очень тесной клетке, где нельзя было даже повернуться.

Она осмотрелась вокруг, пытаясь заметить какое-то движение. Некротраллов не нужно было сознательно поддерживать активными. Согласно исследованиям, им достаточно было дать указания, и они следовали бы им снова и снова бесконечно. Даже если Феррон был опьянён луной, некротраллы должны были действовать как обычно.

Если только Феррон не умер…

Она застыла, словно налетев на невидимую стену. Что если Вечное Пламя пришло во время вознесения, чтобы воспользоваться его дезориентированностью и убить его? Негибнущий на той вечеринке говорил, что убийца действует словно призрак, входит в дома и выходит из них, не оставляя следов, кроме мёртвых тел.

Она внимательнее оглядела вестибюль. Всё вокруг было либо чёрным, либо ослепительно серебристо-белым, и от этого перед глазами всё расплывалось. Хелена направилась к входной двери.

Её пальцы дрожали. Она попробовала повернуть дверную ручку, но у неё не получилось. Замок под ручкой так же не поддался. Она дёрнула дверь несколько раз, игнорируя боль в запястьях, но безуспешно. Дверь была заперта наглухо.

Грудь сдавило от тревоги, но Хелена заставила себя пойти к другой двери на улицу.

Тоже закрыто.

Она шла по дому и проверяла все двери во двор, дыша всё чаще и чаще. Выбраться из Спайрфелла не было никакой возможности.

Феррон погиб где-то здесь? Наткнётся ли она на его труп? Она мысленно собиралась с духом каждый раз, входя в очередную комнату, уверенная, что вот-вот заметит растекающуюся из темноты лужу крови.

Но ведь Вечное Пламя не оставило бы её здесь. Если бы кто-то из Вечного Пламени оказался в Спайрфелле, то не бросил бы её запертой. Они бы оставили ей открытую дверь. Или окно. Небольшую лазейку, которой она смогла бы воспользоваться.

Нужно было только найти её.

Хелена проверила очередную дверь. Она дёргала её снова и снова, так долго, что её запястья онемели от боли.

Чем дольше она искала, тем больше уверялась в правильности своей догадки. Феррон был мёртв. Она осталась одна, запертая в этом доме.

Скоро приедет Страуд, чтобы забрать её. Хелена поедет в Центр, и если она ещё не беременна, то Страуд подберёт кого-то другого, чтобы он её насиловал.

Руки ощущались онемевшими, а голова была странно лёгкой. Хелена поднялась на второй этаж и повернула в первый же коридор. Обычно она избегала этой части дома, потому что в этом коридоре были комнаты и Феррона, и Аурелии.

Если Феррон мёртв, она должна увидеть это своими собственными глазами. Она должна убедиться, чтобы догадки больше не преследовали её.

Хелена подошла к первой двери слева и остановилась, пытаясь перевести дыхание. Онемевшими пальцами ей с трудом удалось повернуть дверную ручку.

Дверь отворилась без единого звука.

Комната была поглощена тенями. Лунный свет лился сквозь окна, словно река расплавленного серебра. Хелена посмотрела на кровать. Та была пуста.

Стоя в дверном проёме, Хелена почувствовала какое-то движение в комнате.

Она резко повернулась. Что-то шевельнулось возле стола. Стол был в тени, его край был заставлен бутылками. Тень двинулась, и лунный свет выхватил лицо Феррона, отражаясь от его светлых волос и кожи. Казалось, будто он светится.

— Хелена, — тихо сказал он.

Она замерла в дверях, не в силах пошевелиться.  Она не понимала, чувствует она облегчение или ужас от того, что видит его живым.

Он никогда раньше не называл её по имени, он вообще не использовал обращений, когда говорил с ней. В разговорах с другими он называл её только «заключённой» все те месяцы, что она провела в Спайрфелле. Страуд звала её Марино, а Феррон просто никак её не звал. Она так давно не слышала, чтобы кто-то обращался к ней по имени.

— Я… — она чувствовала себя дурой. — Я думала, ты умер.

Ей следовало развернуться и уйти, но он выглядел настолько неземным и странным, что она не могла отвести глаз. На его лице читалось полное отчаяние, но потом он поднял на неё глаза – и в его взгляде появилось желание.

Он медленно поднялся на ноги.

В его движениях была нехарактерная для него расслабленность. Она посмотрела мимо него, на стол, и, наконец, поняла, в чём дело.

Он был пьян. Безбожно пьян. На него действовали одновременно и алкоголь, и Люмиция. Учитывая его способности к регенерации, наверное, только такая комбинация и могла его опьянить.

Он двинулся к ней. Она сделала шаг назад, но упёрлась спиной в стену. 

Бежать было некуда, а расстояния между ними вскоре совсем не осталось.

Он поднял белую руку и обхватил пальцами её шею.

Его глаза были тёмными, обрамлёнными светящимся серебром. Она чувствовала, как её пульс бьётся о его пальцы. Он смотрел вниз на неё.

Неудивительно, что все слуги исчезли. Возможно, все остальные знали, что в эти ночи от Феррона нужно прятаться. Кроме неё.

— О, Марино, — сказал он, проведя большим пальцем по шраму на её шее. — Если бы я знал, сколько боли ты мне причинишь, никогда бы согласился, чтобы тебя сюда привезли.

Он вздохнул и наклонил голову ближе к ней, и она почувствовала запах алкоголя. Она понятия не имела, о чём он говорит, и стоит ли ей извиниться.

— Но, я, пожалуй, заслуживаю гореть. Интересно, сгоришь ли ты?

Его лицо было так близко, что она почувствовала его слова на губах. А потом он прижался к её губам своими.