После короткого привала у моста отряд двинулся дальше. Настроение, как ни странно, стало легче — будто холодная вода смыла не только кровь с лица Джораха, но и часть вчерашнего напряжения. Хальг перестал ворчать и теперь насвистывал что-то боевое, Кошка время от времени бросала едкие комментарии, а Тирен, хоть и молчал, больше не выглядел так, будто вот-вот сбежит в лес.

Джорах шёл на левом фланге — уже без разговоров с лошадьми, но с неизменной травинкой в зубах. Время от времени он бросал короткие взгляды в сторону Лиснесс, но не заговаривал. Просто наблюдал. Ждал.

Дорога тем временем менялась. Лес постепенно редел, деревья расступались, уступая место каменистым склонам и низкому кустарнику. Земля под ногами стала твёрже, колёса повозок уже не вязли в грязи, а звонко постукивали по утоптанной каменистой колее. Воздух посвежел — болотная гниль осталась позади, и теперь пахло сухой травой, нагретым камнем и чем-то терпким, почти пряным.

— Ну наконец-то, — проворчал Хальг, с наслаждением вдыхая. — А то я уже думал, что мои лёгкие навсегда пропахли тухлятиной.

— Твои лёгкие пропахли тобой, — отозвалась Кошка, не оборачиваясь. — Тухлятина тут ни при чём.

Хальг хотел было возмутиться, но осёкся, заметив, как Джорах одобрительно хмыкнул.

— Ты с ней поосторожнее, — бросил он рыжему. — У неё язык как нож. Острый и всегда наготове.

— Зато честный, — парировала Кошка. — Не то что у некоторых.

Джорах только развёл руками — мол, я тут вообще ни при чём, я просто мимо шёл.

Лиснесс слушала их перепалку краем уха, но не вмешивалась. Она шла впереди, рука на мече, взгляд — вперёд, на дорогу. Но что-то в её осанке изменилось. Плечи уже не были такими каменными, шаг стал чуть легче. Будто короткая передышка у реки и эта неожиданная словесная дуэль с Джорахом разрядили что-то внутри неё. Ненадолго. Но всё же.

Солнце уже перевалило за полдень, когда дорога начала взбираться на небольшой холм. Деревья окончательно расступились, открывая вид на широкую, залитую светом поляну. А в центре неё, на вершине холма, стояла она.

Старая сторожевая башня.

Вернее, то, что от неё осталось. Верхняя часть давно обвалилась — каменные глыбы лежали у подножия, поросшие густым мхом и диким плющом. Нижние два этажа сохранились лучше: стены, хоть и потрескавшиеся, всё ещё держались, а в тёмных провалах окон угадывалась глубина. К башне вела полуразрушенная каменная лестница — часть ступеней осыпалась, но подняться было можно. Вокруг — заросший двор, остатки старой стены, несколько поваленных плит с выцветшими, почти нечитаемыми барельефами.

Место выглядело заброшенным. Давно и основательно. Но при этом — на удивление удачным для привала. Холм давал хороший обзор, стена и башня прикрывали тыл, а каменные плиты можно было использовать как укрытие.

Лиснесс подняла руку, останавливая караван.

— Проверим, что внутри. Хальг, Кошка — осмотрите периметр. Тирен, остаёшься у повозок.

Она на миг задержала взгляд на Джорахе.

— Ты — со мной.

Джорах чуть приподнял бровь, но ухмылка появилась сама собой — не дерзкая, а скорее довольная.

— Слушаюсь, командирша.

Он поправил меч за спиной и двинулся за ней к подножию башни. Взгляд стал цепким, собранным — никакой ленивой расслабленности. Работа.

Хальг и Кошка уже расходились в стороны, проверяя заросли и остатки стены. Тирен остался у повозок, натягивая тетиву — на всякий случай.

Старая башня молчала. Только ветер гулял в провалах окон, да где-то высоко, в уцелевшей кладке, хрипло каркал ворон.

Лиснесс и Джорах вошли в башню первыми. Дверной проём был завален обломками камня и плющом, но проход оставался достаточно широким. Внутри их встретил тяжёлый, сырой холод — воздух стоял густой, пропитанный запахом плесени, старого камня и ещё чего-то, едва уловимого. Медного. Сладковатого. Так пахнет старая кровь, когда она въедается в камень настолько, что становится частью стен.

Нижний зал был круглым, с высоким, частично обвалившимся потолком. Через трещины в куполе пробивались тонкие серые лучи — они падали на груды обломков и пол, покрытый толстым слоем пыли и сухих листьев, и в этом полусвете всё казалось призрачным, не до конца настоящим. У стен ещё стояли остатки деревянных полок и сгнивших сундуков. Некоторые были разворочены — будто здесь уже кто-то побывал до них, причём давно.

В центре зала возвышался массивный каменный постамент — потрескавшийся, покрытый мхом, с выгравированным на поверхности символом. Тонкая паутина разорванных линий, похожая на трещину в коже.

Лиснесс первой заметила тела.

Два скелета лежали у дальней стены — кости пожелтели от времени, одежда истлела в лохмотья. Они умерли давно. Очень давно. А вот третий…

Третий сидел, прислонившись спиной к постаменту. Плоть ещё не полностью сошла с костей — кожа, иссохшая и потемневшая, обтягивала череп и пальцы. Одежда висела клочьями. Но взгляд Лиснесс приковало не это.

На его груди, прямо через разорванную рубаху, блестела тонкая серебристая нить. Она проходила точно через область сердца — разорванная паутина, застывшая в мёртвой плоти. И она слегка светилась в полумраке.

Рядом с телом валялся потрёпанный кожаный дневник. Страницы были залиты старой, побуревшей кровью.

Лиснесс замерла. Её взгляд потяжелел, стал тем самым — холодным, сосредоточенным, каким всегда был перед настоящей опасностью. От запаха, исходившего от тела, к горлу подкатила тошнота — сладковатый, приторный, с металлическим оттенком. Она чуть прикрыла нижнюю часть лица тыльной стороной ладони, но не отступила.

Джорах тихо присвистнул, останавливаясь в двух шагах позади. Меч уже был в руке, хотя держал он его расслабленно.

— Ого… — пробормотал он негромко. — Похоже, мы не первые, кто решил здесь передохнуть. Эти двое — давно здесь. А вот этот… — он кивнул на тело с серебристой нитью, — умер не так давно. И судя по тому, как он выглядит… это не от меча и не от зверя.

Он осторожно обошёл постамент, не приближаясь к телу, и наклонился к дневнику, но не стал его поднимать.

— Лис… — голос Джораха стал заметно тише, без обычной ухмылки. — Что это за фигня у него на груди? Ты смотришь на неё так, будто уже видела раньше.

Лиснесс не ответила сразу. Она присела около трупа — осторожно, стараясь не касаться тела, — и подхватила дневник. Стряхнула с него приличный слой пыли и сухих листьев. Страницы слиплись от времени и крови.

— Я знаю, из-за чего он умер, Джорах, — сказала она тихо, опуская взгляд на размытые, едва читаемые строки.

Джорах выпрямился и посмотрел на неё прямо — без шуток, без троллинга. Только цепкий, серьёзный взгляд.

Лиснесс открыла дневник. Страницы слиплись от времени и крови, некоторые были порваны по краям, другие набухли от сырости и высохли волнами. Она провела пальцем по первой странице — осторожно, почти нежно, будто прикасалась не к мёртвой бумаге, а к чему-то ещё живому.

Чернила выцвели, но читать было можно. Почерк — неровный, торопливый, с наклоном вправо. Так пишут не для потомков. Так пишут для себя, когда больше некому рассказать.

Она начала читать. Сначала молча, одними глазами. Потом губы её дрогнули, и она тихо, почти беззвучно, произнесла первые слова — будто хотела дать этому человеку голос хотя бы сейчас, когда его собственный давно умолк.

Джорах стоял в двух шагах, не приближаясь. Он не смотрел в дневник. Он смотрел на неё — как меняется её лицо, как медленно, страница за страницей, уходит холодная собранность, оставляя что-то другое. Что-то, что она никому не показывала.

Он не спросил, что там. Просто молча ждал…

Последняя страница была залита кровью так густо, что чернила почти невозможно разобрать. На полях — несколько раз повторённая фраза, выведенная дрожащей рукой:

Лиснесс держала дневник в руках. Тело Дариэна Кросса — того самого разведчика, который был в её отряде пять месяцев назад и внезапно «пропал» после одной из вылазок — сидело перед ней, прислонившись к постаменту. На груди — уже знакомая серебристая трещина-паутина. Светилась в полумраке, будто насмехалась.

Джорах стоял в двух шагах позади, меч в руке, и молчал. Он видел, как изменилось её лицо. Видел, как она узнала этого человека.

— Лис… — тихо сказал он, без ухмылки. — Это кто-то из твоих прежних?

В башне повисла тяжёлая тишина. Наверху снова скрипнула балка, будто старое здание решило напомнить, что оно тоже умеет хранить секреты.

Лиснесс присела ближе к телу. Запах — сладковатый, приторный, с металлическим оттенком — ударил в нос, и её передёрнуло. Она прикрыла нижнюю часть лица ладонью, сглотнула подкатившую к горлу тошноту. Хотелось отодвинуться. Встать. Уйти.

Но она не встала.

Потому что узнала его. Не сразу — плоть уже сошла с костей, черты стёрлись, одежда истлела. Но что-то в изгибе плеч, в том, как он сидел, прислонившись к камню, будто просто устал и решил передохнуть… Она вспомнила. Дариэн. Молодой, старательный, всегда смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Она тогда списала это на неопытность. На уважение к командиру.

Ошиблась.

Тошнота отступила, сменившись чем-то другим. Хуже. Тяжелее. Лиснесс опустила руку от лица и придвинулась ещё ближе, почти касаясь коленями холодного камня. Губы дрогнули. Пальцы слишком сильно сжали страницу дневника, почти сминая её.

Слёзы не пролились, но глаза заблестели опасно ярко.

— Да… Дариэн Кросс, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Разведчик. Умелый. Совсем молодой.

Она протянула руку. Кончики пальцев коснулись серебристой нити на груди мертвеца — холодной, чуть пульсирующей даже сейчас, будто проклятие всё ещё жило в мёртвой плоти. Лиснесс не отдёрнула руку. Уже не было тошноты. Только боль. Старая, знакомая, въевшаяся под кожу, как эта проклятая метка.

Джорах стоял позади, не шевелился. Ухмылки не было. Он видел, как она коснулась метки, видел, как дрожат её плечи, и впервые за всё время их знакомства не нашёл ни одной шутки, которую можно было бы вставить.

— Джорах… — голос Лиснесс дрогнул, когда она наконец заговорила, не оборачиваясь. — Знаешь, почему я не хочу, чтобы кто-то оставался дольше, чем на пару — тройку вылазок?

Она сглотнула, продолжая смотреть на серебристую трещину.

— Потому что я проклята. С рождения. Любой, кто искренне полюбит меня как женщину, — умрёт. Эта метка… — она провела пальцем по нити, не заботясь о том, что может «заразиться», — это то, что позволяет мне понять причину. Напомнить, что это не случайность. Это я. Я его забрала. Снова.

В башне повисла тишина — тяжёлая, почти осязаемая. Только скрип старой балки наверху.

Джорах медленно выдохнул. Убрал меч в ножны одним плавным движением и сделал шаг ближе, но всё ещё не касаясь её. Голос прозвучал низко, без привычной насмешки, почти опасно спокойно:

— Значит, вот оно что… Не случайность. Не невезение. Проклятие. И ты таскаешь это на себе каждый день, пока мы все думаем, что ты просто строгая командирша с тяжёлым взглядом.

Он присел на корточки рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие.

— Я не буду говорить «мне жаль». Это звучит как дешёвая байка у костра. Но… — он чуть наклонил голову, глядя на неё сбоку, — я понял, почему ты вчера сказала, что «есть причины». И почему сегодня утром растерялась, когда увидела, что повозки уже готовы. Ты не хочешь, чтобы кто-то остался рядом надолго. Потому что боишься, что он тоже закончится вот так.

Он замолчал на пару секунд, потом добавил тише:

— Я не скажу, что «всё будет хорошо» или что я не боюсь. Я боюсь. Но не тебя. Я боюсь того, что ты несёшь на себе. И всё равно я здесь. Не потому что ты приказала. А потому что ты только что показала мне это. И не прогнала.

Он не протянул руку. Не попытался обнять. Просто сидел рядом, глядя на мёртвого Дариэна и на её пальцы, всё ещё лежавшие на серебристой нити.

— Если хочешь, чтобы я встал и ушёл к остальным, — скажи. Я уйду. Но если хочешь… я останусь. Пока ты сама не скажешь «хватит».

В башне снова стало тихо. Только дыхание Лиснесс и тихий скрип старого камня наверху.

Лиснесс произнесла это почти сквозь зубы, вставая:

— Раз понял, не смей повторять его ошибку. Хоть наизнанку вывернись, но позаботься о том, чтобы не умереть. Не заботься обо мне. Не думай. Не решай за меня. Не интересуйся. Не привязывайся.

Она стянула с себя плащ и расстелила его на пыльном полу. Рубашка чуть разошлась на груди, и Джорах увидел их — тонкие серебристые нити-шрамы. Несколько. Они переплетались на ключицах и уходили ниже, под ткань. Такие же, как на трупе. Почти идентичные.

Лиснесс склонилась над Дариэном. Осторожно, почти нежно подняла то, что осталось от тела. Он был лёгким — почти скелет, обтянутый высохшей кожей. Она уложила его на плащ, туда же аккуратно положила дневник. Каждое движение давалось тяжело — не физически, а так, будто она снова хоронила кого-то из своих.

Джорах стоял неподвижно. Смотрел на серебристые шрамы, на то, как она укладывает тело. Медленно выдохнул через нос, сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки.

— Понял, — сказал он тихо, без привычной насмешки. Голос ровный, но в нём сквозило что-то новое — не шутка, не троллинг. Просто честная тяжесть. — Не интересоваться. Не привязываться. Не решать за тебя. Запомнил.

Он сделал шаг ближе, но остановился, не пытаясь помочь. Просто стоял и смотрел, как она заворачивает Дариэна в свой плащ.

— Только одно, Лис. — В голосе появилась лёгкая, почти горькая усмешка. — Ты говоришь «не заботься». А сама заворачиваешь его в свой плащ. Как будто ему ещё может быть холодно. Это тоже «не заботиться»?

Он замолчал, глядя на неё сверху вниз. Во взгляде не было жалости — только понимание и что-то очень похожее на злость. Не на неё. На то, что она несёт.

— Я не собираюсь падать перед тобой на колени и клясться, что всё будет по-другому. Но если ты думаешь, что я просто развернусь и забуду то, что увидел… — Он покачал головой. — Ты меня плохо знаешь. Я останусь полезным. Как ты и хотела. А остальное ты уже сама решила.

Он отступил на шаг, давая ей пространство, и кивнул на завёрнутое тело.

— Помочь вынести? Или сделаешь сама, чтобы снова всё взять на свои плечи?

Лиснесс ничего не ответила на его вопрос о заботе. Слова застряли в горле — слишком тяжёлые, слишком опасные. Каждое из них подрывало ту тонкую стену, которую она так долго выстраивала. Она просто закончила заворачивать тело в свой плащ, аккуратно подоткнула края и выпрямилась.

Голос прозвучал почти грубо, намеренно резко — чтобы оттолкнуть, чтобы создать дистанцию, пока ещё можно:

— Не хочу. Иди лучше потрави байки ребятам.

Она не посмотрела на него. Просто стояла над завёрнутым телом Дариэна, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Джорах медленно выпрямился. Ухмылка вернулась — та самая, дерзкая, которую она уже успела узнать за эти дни. Но взгляд стал другим. Спокойным. Слишком спокойным.

— Ясно, — сказал он негромко. — «Не хочу». Понял. Грубость — это тоже способ сказать «отвали». Я умею читать между строк, Лис.

Он отступил на шаг. Не пытался приблизиться, не пытался помочь с телом. Просто стоял и смотрел на неё ещё секунду — прямо, без маски.

— Я пойду потравлю байки, как ты просила. Расскажу ребятам, как однажды выиграл в кости целую повозку, а потом проиграл её обратно, потому что поспорил на то, что ворона каркнет три раза, а она каркнула два. — Ухмылка стала шире. — А ты делай, что считаешь нужным. Я не буду лезть.

Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги лёгкие, кошачьи, но без обычной развязности. У самого проёма остановился, не оборачиваясь, и бросил через плечо — уже почти весело, но с едва уловимой горечью:

— Только если вдруг решишь, что «не хочу» было сказано слишком громко… я всё ещё здесь. Не потому что приказали. Потому что сам так решил.

Он вышел наружу. И почти сразу снаружи раздался его голос — громкий, заразительный, как всегда:

— Эй, Хальг! Спорим на ужин, что я угадаю, сколько раз каркнет вон та ворона? У меня, знаешь ли, опыт. Однажды я из-за такой птицы повозку проиграл.

Лиснесс осталась в полумраке башни. Тело Дариэна лежало у её ног, серебристая метка тускло поблёскивала в слабом свете. За спиной — только тишина и пыль, медленно кружащаяся в лучах.

Как только шаги Джораха стихли за дверным проёмом, Лиснесс позволила себе осесть на холодный, пыльный пол. Спина упёрлась в потрескавшийся постамент, колени подогнулись. Она закрыла лицо руками.

Дыхание было тяжёлым, прерывистым — будто каждый вдох резал горло. Она почти не плакала. Почти. Только несколько горячих, злых слёз всё-таки скатились по щекам, оставляя светлые дорожки на коже, запачканной пылью и старой кровью. Она быстро, почти сердито вытерла их тыльной стороной ладони — словно даже эта слабость была недопустима.

— Спасибо, Дариэн… — прошептала она едва слышно, глядя на завёрнутое в её плащ тело. Голос дрожал. — Прости меня…

Пальцы бережно, почти нежно погладили ткань над тем местом, где когда-то билось его сердце. Она задержалась так на несколько секунд, будто прощаясь.

Потом резко встала. Подхватила лёгкое, почти невесомое тело и, не сказав больше ни слова, вынесла его наружу. Обогнула башню сзади, подальше от глаз отряда, и аккуратно уложила Дариэна на каменистую землю под старым, кривым деревом. Рядом положила дневник.

Молча, с каменным лицом, она начала собирать всё необходимое для погребального костра: сухие ветки, обломки деревянных полок из башни, несколько тряпок, пропитанных маслом из фляги. Каждое движение было точным, привычным, но в нём чувствовалась тяжесть, которую она никогда не показывала при других.

Джорах стоял у повозок, когда увидел, как она выходит с телом. Ухмылка исчезла. Он замолчал на полуслове, не закончив байку, которую только начал рассказывать Хальгу. Кошка и Тирен тоже заметили — оба замерли.

Хальг открыл было рот, но Джорах тихо, почти беззвучно, поднял руку.

— Не сейчас, — сказал он одними губами. — Пусть.

Он не пошёл следом. Просто стоял и смотрел, как она обходит башню, как укладывает тело, как начинает собирать ветки. Во взгляде — никаких шуток, только тяжёлая, молчаливая сосредоточенность.

Ветер тихо шелестел в кронах. Где-то вдалеке снова завыла болотная тварь. А Лиснесс всё так же молча собирала костёр для человека, которого когда-то сама привела в этот лес.

Она молча поднесла зажжённый факел к сухим веткам и промасленным тряпкам. Пламя занялось сразу — яркое, жадное, с громким треском. Оно облизало ткань её плаща, впилось в высохшую кожу Дариэна и страницы дневника. Запах горелой плоти, ткани и бумаги быстро заполнил воздух за башней.

Она стояла неподвижно, глядя, как огонь пожирает всё, что осталось от человека, который когда-то шёл с ней по одной дороге. Лицо каменное, спина прямая. Только в глазах — глубокая, тихая боль, которую она не смогла полностью скрыть даже сейчас.

Джорах стоял у крайней повозки и смотрел.

Он хотел отвести взгляд — и не мог.

Он сжал челюсти. Не от боли — от злости. Не на неё. На то, что она вынуждена так жить.

Огонь разгорался. Лиснесс не двигалась. Он видел, как она морщится от запаха, как пытается держаться прямо. И как у неё это почти получается.

Он не пошёл.

Потому что если я сейчас нарушу её границу — я стану именно тем, кого она боится. Ещё одним именем в её списке. Ещё одной серебристой нитью. А я не хочу быть следующим. Не хочу, чтобы она когда-нибудь стояла вот так надо мной.

Он шумно выдохнул через нос, натянул ухмылку — привычную, дерзкую — и отвернулся к Хальгу, который что-то бурчал про задержку.

— Долго ещё? — проворчал орк.

— Сейчас пойдём, — бросил Джорах. Голос ровный, почти весёлый. Почти.

Лиснесс развернулась и зашагала обратно к повозкам — шаг уверенный, плечи расправлены. Только по глазам, красным и тяжёлым, можно было понять, что внутри у неё далеко не так спокойно, как она пыталась показать.

— Едем дальше, — скомандовала она. Голос ровный, но чуть глухой. — В башне ночевать не будем. Привал у горы, это около двух часов пути.

Она заняла своё привычное место впереди отряда.

Джорах проводил её взглядом. Ничего не сказал. Просто кивнул сам себе и занял своё место в середине, рядом с Кошкой и Тиреном.

Хальг и Кошка переглянулись, но никто не решился заговорить. Атмосфера в отряде стала тяжёлой, напряжённой.

Караван тронулся. Дорога вела к далёкой горе, видневшейся на горизонте сквозь редеющий туман. Два часа пути впереди, а за спиной — дым от костра, который медленно поднимался в серое небо Проклятых Королевств.