Летом Хогвартс был удивительно тих. Отсутствие школьников казалось чем-то неправильным, словно сам замок не терпел опустошения. Не хватало шума: криков, смеха, споров. Не гуляли по коридорам компании, не засиживались допоздна в библиотеке старшекурсники. Даже призраки летом проявляли куда меньше активности, по большей части прячась в подземельях. Пивз и тот не стремился пакостить.

Но даже летом здесь продолжалась жизнь. Школьные эльфы занимались уборкой и мелким ремонтом. Ремонтировали крышу, обновляли окна, заменяли сломанную и просто сильно обветшавшую мебель. Часть профессоров еще не разъехалась по домам: они продолжали работать над своими научными работами. Что-то считала дни напролет профессор Вектор, варил новое экспериментальное зелье Северус, причитала над посадками редких семян Помона. Совсем недавно приходила Минерва — просила помощи в расчете новой формулы трансфигурации. Хагрид выгуливал Клыка, позволяя тому носиться вдоль озера и плескаться на мелководье. Что-то таинственное пыталась разглядеть в чаинках Сивилла Трелони, периодически прикладываясь к бутылке любимого хереса.

Альбус любил этот период едва ли не больше учебного года: ему нравилась спокойная рабочая суета, которая позволяла ему и самому заниматься научной деятельностью. Стоило признать, что ему отчаянно не хватало подобной возможности во время учебного года. Вот и сейчас он зачитывался своими старыми выкладками — они расстраивали его просто до невозможности. По всему выходило, что Том Риддл создал крестражи. Когда-то давно он собирал воспоминания пострадавших от деятельности Тома людей, надеясь в будущем осудить его на поцелуй дементора или хотя бы заключение в Азкабан. Тогда ему еще казалось, что есть шанс предотвратить надвигающийся террор законным путем. Как показало время — он ошибался. И с каждым годом его ошибки лишь возрастали в цене.

Когда в 1981 году он увидел выжившего Гарри, доставленного плачущим Хагридом прямо в его кабинет, он обрадовался. Наивно понадеялся, что кошмар последних лет закончился. Вызвал медика, они втроем с мадам Помфри осмотрели ребенка. Убедились в том, что мальчик абсолютно здоров. Травм от магического воздействия не было. Только глубокая ссадина на лбу, в которой обнаружились совсем крохотные осколки камня. Хагрид рассказал, что кирпичная кладка дома частично пострадала, и они все решили, что это просто случайный порез. Он плохо поддавался лечению, и убрать шрам не удалось, несмотря на все попытки. Тогда они с Уилфредом Шафиком, возглавлявшим тогда детское отделение Мунго, решили, что это остаточное влияние защиты от Темного Лорда. Это вполне объясняло, почему они смогли остановить кровотечение и зарубцевать рану, но от самого рубца так и не избавились.

Относительно того, как маленький ребенок мог выжить при нападении столь сильного волшебника, у них было несколько теорий. Кровные ритуалы, защитные артефакты и самый редкий, практически невозможный вариант — защита Истинной Жертвы. С последней было слишком много условностей, никто в магическом мире не знал точно, как она работала. Известно точно было одно: мать не просто должна была быть готова умереть, но и должна была успеть предложить подобный обмен убийце своего ребенка. Альбус склонялся именно к этой версии: он доподлинно знал, что никто из Поттеров не согласился бы на кровный ритуал. Джеймс и Лили были слишком принципиальными, чтобы решиться на подобное. Артефактов на мальчике не было — даже самые лучшие из них не исчезали после срабатывания. Могли треснуть или оплавиться, но исчезнуть без следа — нет. И о Томе всем было известно, что убивать он любит Авадой, чтобы быстро и бескровно. Не любил «разводить грязь». А третье непростительное ни один артефакт бы не сдержал. Потому-то Альбус и верил, что это Лили спасла своего сына, буквально умерев за него.

Он отправил ребенка к Петунии, уверенный, что никто из волшебников не догадается искать малыша в мире простецов. Так и случилось. Дурсли не полюбили Гарри, но их дом послужил для него идеальной защитой. Ему больно было видеть, как Гарри боится возвращения в обычный мир, как надеется избежать новой встречи со своей семьей. Но он никак не мог позволить ему жить в мире магии. Жертвенная защита Лили все еще цеплялась за ее ребенка. И то, что Гарри проводил часть лета с Петунией, усиливало защиту, продляло ее еще ненадолго. И встреча с неупокоенным духом Тома доказывала это. Гарри снова выжил благодаря ее самопожертвованию.

А вот тот факт, что эта встреча вообще случилась, доказывал другое — то, что Том раздробил-таки свою душу. История с Джинни, василиском и тетрадью стала последним доказательством. Гвоздем в крышку гроба. Пусть дневник и пробыл в его руках совсем недолго, но он был уверен в своих выводах. Крестражи — он был уверен, что их было больше одного — существовали. И что хуже всего, Гарри мог быть одним из них. Приступы боли при приближении к Тому выглядели странно. Способность к змеиному языку — чуждо. Не было у Поттеров подобного дара. А родословную Лили он проверил насколько смог — ни одного волшебника на протяжении семи поколений. Альбус почти сожалел об этом: волшебники в ее семье дали бы шанс на то, что парселтанг у Гарри от нее. Но все больше было похоже, что он был у него от Тома. Но только он и больше ничего.

В мальчике не было высокомерия, склонности к жестокости и любви к интригам. Он даже учебе уделял не очень много времени, в сравнении с юным Лордом. Гораздо больше он в этом отношении походил на собственного отца. Это давало шанс на то, что частичка Лорда, запертая в Гарри, слишком мала, чтобы захватить мальчика и оказать на него серьезное влияние.

Но это означало и другое: крестраж был не один. Их было даже не два. Намного больше. Ведь даже если Риддл хотел сделать крестраж уже после смерти Поттеров и все подготовил к ритуалу, завершить он его никак не мог. Оставшийся в родном теле кусок души просто раскололся, когда сработала защита и его проклятие — каким бы оно ни было — отразилось в самого Тома. И меньшая из частичек, почти не несшая в себе личности, впиталась в единственное живое существо в комнате: в Гарри. Это был кромешный ад. Альбус знал лишь один способ избавиться от крестража — уничтожить его вместе с сосудом. И если любую вещь он готов был уничтожить без раздумий, то вот убить человека — ребенка — казалось ему невозможным злодеянием.

— Что мне делать, Фоукс? — спросил он у пернатого друга, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я должен, но я не хочу. И если хоть кто-то узнает, то Гарри просто обречен.

В голове у Альбуса крутилась злая, отчаянная мысль — если бы Гарри умер от яда василиска, ему бы не пришлось делать такой страшный выбор. Вот только история не терпела сослагательного наклонения, и мальчик снова выжил. Он сам поспособствовал этому и до сих пор был рад, что сделал это. Просто не мог по-настоящему сожалеть о спасении чьей-то жизни.

Феникс глянул на чуть удивленно. Вспорхнул со своей жердочки и пересел на спинку его кресла. Мелодичная птичья трель раздалась у самого уха. Непривычно тихая и переливчатая, она внушала надежду на лучшее. Вслушиваясь в пение Фоукса, Альбус чувствовал, как грусть и отчаяние отступают. В глубине сердца зарождалось воодушевление и желание побороться за будущее: свое и Гарри Поттера. Вполне возможно, что он что-то упускает и есть еще шанс спасти мальчика и одолеть Тома. Всегда есть выход, даже если на первый и второй взгляд его нет. Нужно просто искать, долго и вдумчиво. У него есть время, пока что есть.

Громкий стук в окно заставил Альбуса вздрогнуть. Фоукс издал уже откровенно возмущенную трель, больно резанувшую уши. Феникс всегда был довольно самодовольным и крайне не любил, когда его пение прерывали.

— Ну не расстраивайся, — мягко пожурил его Альбус, — может, кто-то о чем-то важном пишет.

Феникс в ответ лишь отвернулся, продемонстрировав Дамблдору яркое оперение хвоста. Тихо посмеиваясь над поведением своего крылатого друга, директор прошел к окну и открыл створку. В кабинет влетел крупный филин с темным до черноты оперением. К его лапе был привязан объемистый конверт из плотного пергамента. Но не это привлекло внимание Альбуса — он безотрывно смотрел на тонкое серебряное колечко со знакомой монограммой из перевитых М и Л. Ему было крайне интересно, что именно ему мог написать Люциус Малфой после их последней безрадостной встречи. Сам Альбус был уверен, что им еще долго не придется общаться.

— Как думаешь, Фоукс, Люциус может попробовать меня отравить? Или для него это слишком вульгарно?

Феникс вопрос проигнорировал. За годы их общения он отлично выучил интонации Альбуса и совершенно точно знал, что тот так незатейливо шутит. Сам Дамблдор вытащил из ящика стола запасную плошку для воды и упаковку совиных вафель. Фоукс не любил делится своим имуществом с кем бы то ни было, и Альбус привык хранить для чужих почтальонов все необходимое. От лакомства из спрессованного сушенного мяса птиц гордо отказался, а вот воду пил с явным наслаждением. Посмотрев на явно уставшего филина, Альбус вызвал эльфа и попросил принести для птица свежего мяса. Убедившись, что новое угощение пришлось почтальону по душе, директор вернулся за стол.

Альбус вскрыл конверт и изумленно вздернул брови. Внутри, помимо корреспонденции, оказались еще и флаконы с воспоминаниями. Стеклянные колбы с притертыми крышками были зачарованы так, чтобы не разбиться в пути. А писем оказалось сразу несколько. Первым внимание привлекло заявление на исключение Драко Люциуса Малфоя из школы чародейства и волшебства Хогвартс в связи с переездом семьи за границу. Подобный шаг после всего случившегося был ожидаем. Видимо, Малфои, взвесив все риски, решили бежать из страны. И неизвестно, чего они боялись больше: того, что Альбус раскроет истинного виновника нападений, или гнева Тома, который однажды обязательно вернется. В любом случае, он не собирался препятствовать и с готовностью подписал заявление, прежде чем изучил остальное содержимое

конверта.

Письмо от Нарциссы Малфой было сложено в несколько раз, так чтобы текст скрывался внутри, а снаружи была видна только подпись. Развернув пергамент, директор вчитался в летящий почерк с большим количеством завитушек. И уже через минуту потерял связь с реальностью, полностью погрузившись в написанное. Дочитав, он порывисто поднялся с места, совсем не старческой походкой устремился к шкафу с думосбором. Несколько минут ему понадобилось на то, чтобы установить артефакт на специальную подставку и вылить в него первое воспоминание. За это время азарт немного схлынул, и он погрузился в чужую память с холодной головой.

Воспоминания служили доказательством того, что всё написанное — правда. Вальбурга с невозмутимым видом раскрывала совсем еще детям подробности о темнейшей магии. Белла с сумасшедшим восторгом делилась с сестрой информацией о чаше, доверенной ей Лордом. Регулус Блэк по каминной связи заплетающимся языком рассказывал о медальоне, озере и о том, что у него нет шансов справиться самому. Люциус с виноватым и каким-то испуганным видом демонстрировал обезображенный дневник. Гоблины и сейф Бэллы, наполненный золотыми монетами и артефактами. Чаша с барсуком на темной обивке экранирующей шкатулки. Древний на вид домовой эльф, безостановочно плача, рассказывал о смерти своего любимого хозяина. Медальон с переплетенными буквами S на гладкой крышке в сухой старческой ладошке. И битва — Альбус воспринимал это именно так — с двумя крестражами в пещере с инферналами. Последнее воспоминание было в двойном экземпляре: не только от Нарциссы, но и от Люциуса. Видимо, чтобы Альбус меньше задавался вопросом подлинности воспоминаний. Все же подделать их сразу у двоих и так, чтобы совпадали все, даже самые мелкие детали, было практически невозможно. И Альбус Дамблдор действительно поверил всему написанному и увиденному. Слишком грандиозной получалась ложь — и слишком бесполезной. Малфои никогда не были фанатичными безумцами, возвращение Тома сулило для них сущий кошмар и без потери дневника. А учитывая его утрату, им действительно грозила гибель. Скорее всего, медленная и мучительная.

Альбус сел за стол и привычным движением соединил кончики пальцев — так ему проще думалось. Информация, подаренная Нарциссой, искупала все прегрешения Люциуса за прошедший год. А уничтоженные ими крестражи искупали и многое другое. Во всяком случае, второго шанса они заслуживали определенно. Дамблдор и раньше не собирался преследовать их, а теперь мысленно пообещал себе сделать всё, чтобы информация о том, кто уничтожил чашу и медальон, никогда не дошла ни до Пожирателей Смерти, ни до возродившегося Тома — если до этого дойдет. Но допускать воплощение опасной твари Альбус не собирался.

— Некромант, демонолог и экзорцист? — спросил он у все еще нахохлившегося Фоукса. — Кажется, пришла пора созвать старую гвардию. Уж им наше министерство точно не указ. А разрешение проведу через Отдел Тайн. В конечном счете я Великий Волшебник и Победитель Темного Лорда, должна же быть и от негласных титулов хоть какая-то просьба. А то через МКМ или нашего министра допуск требовать, это несколько лет понадобится. В лучшем случае.

Открыв дверцу одного из витринных шкафов, он потянулся за связными артефактами на верхней полке. Первым на свет появилось блюдце из тончайшего фарфора. На самом краю блюдца лежало искусно выполненное серебряное яблочко. Оно не сдвинулось с места, даже когда Альбус наклонил блюдо вертикально. Это был подарок от Константина Воронцова, который возглавлял когда-то давно отряд русских боевых некромантов, противостоявших отрядам Геллерта. Он все еще был жив и ныне командовал группой специального назначения в их аврорате. По характеру он более всего напоминал Альбусу Аластора. Разве что паранойи было значительно меньше, а дурной силы — на порядок больше.

Вторым он взял зеркало в деревянной рамке в выраженном азиатском стиле. Китайцы первыми стали повсеместно использовать переговорные зеркала, и Сюэ Янъюэ всегда использовал для быстрой связи именно их. Один из лучших экзорцистов, способный справиться практически с чем угодно. Он всегда любил сложные задачки, и живой крестраж из двенадцатилетнего подростка явно был работой именно для него.

Немцы тоже исторически любили зеркала, хотя и предпочитали ростовые, которые можно было связать сетью, аналогичной каминной. Но Людвиг отлично понимал, что для международной связи лучше подойдут маленькие ручные зеркала. То, что он подарил Альбусу, было затейливо украшено изображением танцующих чертиков и бесов. Демонолог, выступавший против Гриндевальда и его бойцов, отличался особым чувством юмора. Он знал о неприязни Дамблдора к его ветви магического искусства и частенько дразнил его подобными невинными шутками: печатями на письмах, вышивками на подаренных мантиях и прочими мелочами, которые заставляли досадливо вздыхать. Впрочем, тот восхитительный сиреневый сюртук с танцующими скелетами был идеален для Хеллоуина.

По-мальчишески хихикнув, Дамблдор вернулся за стол. Неизвестно, как скоро друзья откликнутся на его вызов, но попытаться определенно стоило. Это в любом случае быстрее писем. На самом деле, — подумалось Альбусу, — в случае чего можно и съездить к ним в гости. Всё же лето располагало к путешествиям. А у него, как у председателя МКМ, было разрешение на создание международных портключей.

— Пророчество, пророчество... Попробуем справиться сами, а там и видно будет, — мягко улыбнулся Альбус и заказал себе чай с котлокексами. — Быть может, Сивилла и ошиблась тогда. Да и будущее переменчиво. Верно я говорю, Фоукс?

Феникс в ответ издал мелодичную трель, воспринятую его хозяином исключительно как положительный ответ. В конечном итоге ничто не мешает мечтать Великим Волшебникам.