Впервые за долгое время я проснулся сам. Не от пинка, удара или чужих криков, а сам, когда тело решило. И это просто великолепное чувство, должен признать.

Наконец-то я выспался, и даже моя раскуроченная рука сказала мне спасибо.

Ключица все еще противно ныла при каждом резком движении, да и пальцами шевелить выходило плохо, но ноющая боль и зуд прошли. Первое радовало, второе было признаком, что пришло время менять мазь в повязке. И вот её у меня не было.

Быстро собрался, прихватив с собой все свои скромные пожитки, припрятав самое важное на теле, а записку сложил и укрыл в уже пострадавшем нижнем шве на куртке.

Утром в «Хромом Туре» было шумно. За столами сидели с десяток латников, торопливо хлебая горячий отвар. Некоторые и вовсе позволили себе похлёбку.

Я подошел к стойке, сдал железный ключ трактирщику и выложил на доски один Зуб:
– Отвара кружку и хлеба.
– С памятью у тебя не очень, пацан, на арене приложили? – хмыкнул всё тот же одноухий трактирщик, а через пару минут поставил на стол кружку пива и полбуханки грубого чёрного хлеба.

Перекусил хлебом. Да чёрный, да грубый, но идеально что бы отложить голод на дальнюю полку. Остатки буханки закинув в мешок. Ну и, конечно, пиво: ещё более горькое, чем оно было вчера, но, казалось, я уже чуть привык к его вкусу. В процессе выяснил, что трактирщика зовут Нолан.

– Нолан, а подскажи, где в крепости читать учат?

Дед тихо хмыкнул, протирая кружку замызганной тряпкой:

– Если на хорошем уровне освоить хочешь, то тебе к писарям. Но они берут недёшево: за то, чтобы недельку посидеть с тобой, сдерут Зубов двадцать. И вряд ли этого времени тебе хватит, чтобы начать уверенно читать.

– А если с нуля?

Трактирщик и вовсе заржал в голос:

– Тогда готовься без порток остаться. Это нынешним желторотым свезло: им первые полгода, помимо боевой подготовки, ещё и грамоту вбивают. По паре часов в день. И я даже знаю старика, которому не свезло вести эти занятия.

В голове сразу возник вопрос: а собственно, зачем это империи?

Поймав мой недоумевающий взгляд, трактирщик добавил:

– Понимаю, что тебя смущает. В моё время не было такого: обучали только тех, кто претендует на место десятника. Но у Коменданта на этот счёт свои взгляды и с ним хрен поспоришь. Всё-таки третьего круга. И вот уже как тридцать лет всем пытаются вбить азы грамотности силой.

– И всё же зачем? Я слышал что наемники сплошь безграмотные.

Тут старик тяжело вздохнул и посмотрел на меня как-то странно:
– Как ты думаешь, зачем существует Бастион?
– Ползунов и прочую нечисть сдерживать, для чего же ещё?

– Нечисть – это да, но не только. Бастион из года в год порождает крепких практиков внутреннего огня. Особо талантливых самородков затем переводят в другие места Империи. Эти самородки и есть главная ценность «Зуба Гормаха» для Империи. И каждый должен владеть грамотой.
– Самородки?

– Ага, если лет за десять первый круг кто берёт. – трактирщик ухмыльнулся. – Да, я забыл, что ты селюк. Вот смотри: есть искры, как у тебя. Вас зовут Углежогами. Затем идёт закладка Очага – таких зовут горновыми. Вот как я.

Старик улыбнулся и хлопнул себя по пузу:

– Ну или любой десятник. Дальше идёт растопка. В теле прожигают дымоходы, что внутренний огонь позволяют наружу проявлять – это уже планка сотника. И вот когда с этим закончишь, закроешь Первый круг. Но это вряд ли, таких один на пять сотен.

– Спасибо… – задумчиво протянул я.

От масштаба предстоящего мне пути перехватывало дыхание.

Заночевать в «Хромом Туре» оказалось, пожалуй, лучшим моим решением за последнее время. Не только восстановил силы, но и узнал много нового об устройстве города-крепости. Нолан был ветераном, прожившим целую жизнь в этих стенах, и не скупился на байки и информацию, пока я был готов платить за кров и еду.

Из трактира я вышел уже с готовым планом. Платить чёрт знает кому двадцать Зубов я был не готов. Не сейчас, по крайней мере. А вот сунуться на уроки для новоприбывших – идея неплохая. Может, так просто меня на них и не пустят, но, уверен, пара металлических кругляшей заставит надзирателей пересмотреть своё мнение.

Дверь трактира захлопнулась за спиной, и в лицо сразу ударил морозный воздух вперемешку с угольным дымом.

Нижний Ярус буквально горел жизнью.

По голому скальному плато сновали сотни людей. Как одиночные ремесленники и простые обыватели, так и полные, укомплектованные Десятки вместе с командирами.

И обстановка была, мягко говоря, недружелюбной. На спуске с деревянного крыльца меня нагло толкнул плечом косматый мужик с тушей разделанной овцы на загривке. Ключицу тут же прострелило.

– Глаза разуй, калека! – рявкнул он на ходу, полыхнув жаром, от которого у меня перехватило дыхание.

Мне осталось лишь проводить его злым взглядом. Конфликтовать точно не вариант и с целой рукой прибьёт. Единственный способ избежать подобных ситуаций в будущем – стать сильнее.

Но сначала Бран.

По пути встречались многочисленные лавки. На грубых дощатых прилавках штабелями лежали смерзшиеся пласты сала, связки сушеной репы, тюки грубого сукна и горы всевозможного железного хлама.

Одного ножа под мышкой мне явно не хватало. Нож – вещь в высшей степени полезная, как в быту, так и в драке, но не в качестве основного оружия. А вот топор – другое дело.

Я остановился у лавки с оружием.

На деревянных козлах были разложены наконечники копий, кривые тесаки и топоры разного размера. Сутулый старик без бровей сидел неподалёку и точил какой-то тесак, не поднимая на меня глаз.

– Руками не лапай. – буркнул он сквозь зубы. – Железо дорогое.
– Почем малые топоры? – спросил я, разглядывая топорища.

Старик сплюнул под ноги черную табачную жижу:
– Смотря какие. Хлам из мягкой крицы – восемь Зубов. Кованый с закалкой обуха – пятнадцать.

Я здоровой рукой потянулся к ряду топоров, выбрал небольшой, с коротким топорищем и узким лезвием. Нечто среднее между бытовым и боевым вариантом. По весу он оказался в самый раз – удобно носить на поясе. Металл показался мне достаточно приличным. Конечно, не то, что ковал Бьёрн, но тоже неплохо.

– Десять Зубов. – сказал я, глядя старику в переносицу. – На лезвии у проушины раковина от шлака.

Торговец прищурился, посмотрел на топор, затем обвёл меня взглядом:
– Двенадцать. И брусок точильный в придачу дам.
– Одиннадцать и брусок. – я вытащил из кармана ровно одиннадцать монет и демонстративно звякнул ими в кулаке.

Старик пару секунд сверлил меня взглядом, прикидывая выгоду, затем молча протянул мозолистую ладонь.

Я ссыпал монеты. Остался двести семьдесят один Зуб. Заткнул топорик за широкий кожаный ремень, прикрыв полой куртки.

Рядом обнаружился шатер лекаря. Пахло дегтем, жженым копытником и сушеной полынью. За прилавком из грубого базальта стоял косоглазый мужик с перевязанными пальцами, перетиравший в ступке серый порошок.

– Мазь для костей и связок есть? – спросил я, кивнув на свое подвязанное плечо.
– Есть дурная, есть ядреная. – буркнул косой. – Дурная на барсучьем сале – Зуб за плошку. Ядреная с добавкой жира ползуна и смоляной живицы – три Зуба.

– А разница?

– От дурной будет жечь, но за месяц поправит. От ядрёной слезет кожа. Но от этого до костей доберётся быстрее. Поправит всего за неделю.

– Давай ядрёную.

Я выложил три монеты, забрал запечатанный глиняный горшочек и сунул в карман. Итого у меня осталось двести шестьдесят восемь Зубов.

Косой лекарь мазнул взглядом по моей перевязи:
– Повязкой не балуй, меняй пропитку раз в сутки.

– Понял. – бросил я и зашагал дальше.

Ещё бы присмотреть себе копьё. Вместе с древком оно стоило в среднем около двадцати Зубов, но пока это было лишним, учитывая, что у меня нет своего места, где я мог бы его хранить.

По мере приближения к скалам всё яснее слышался грохот, исходивший изнутри. И, если честно, мне было страшно интересно посмотреть, как именно там всё устроено – особенно учитывая, что две декады я смотрел на одну и ту же кузню.

Где именно обитает необходимая мне седьмая кузнечная Десятка, я не знал. Пробовал спрашивать, но меня либо слали куда подальше, либо попросту не знали. Оставалось самостоятельно искать знакомые лица.

Вдоль отвесной базальтовой стены ущелья тянулся целый ряд арочных проходов, вырубленных прямо в камне. Часть была закрыта воротами, а из тех, что были открыты, доносился такой грохот, будто в недрах горы великаны колотили дубинами по наковальням.

Над каждым входом висели свои опознавательные знаки, выдолбленные прямо в скале. Но прочитать их я не мог.

У одной из арок катили тачки со шлаком. У другой – выгружали мешки с углем. И, что интересно, молодых лиц было не так много: видимо, кузнечные Десятки пополнялись не то чтобы регулярно.

И удача мне улыбнулась, избавив от необходимости топать до противоположной стены.

– Бран! Шевели булками! – раздался грозный, но знакомый голос.

У широких грузовых саней надрывались четверо. Все в засаленных кожаных фартуках на голое тело, лица черные от въевшейся сажи. Они сгружали на настил тяжелые деревянные ящики, позвякивавшие содержимым.

И среди этих закопченных спин я сразу узнал знакомый широкий разворот плеч и густой черный чуб.

Бран.

Сын кузнеца на пару со здоровым мужиком тащил за кованые ручки ящик с кирками. Парень тяжело сопел, но тащил груз уверенно – пять искр, что ещё сказать.

Опустив ящик на сани, Бран разогнулся, вытер рукавицей мокрый лоб и случайно скосил глаза в мою сторону.

Его лицо мгновенно озарила широкая, щербатая улыбка:
– Рен! Живой!
– Живой. – я подошел ближе, придерживая раненую руку. Губы сами собой растянулись в глупой улыбке. – Сам как?

– Вкалываю... – начал было он с ухмылкой, но договорить не успел.

Из темного зева скалы раздался яростный, глухой рев:
– Коваль, твою мать! Ты херли варежку раззявил?! Ящик сам в сани не запрыгнет!

В проеме показался сам десятник Грох с молотком за поясом. Его единственный желтый глаз злобно сверкнул из-под нависших бровей.

Бран тут же втянул голову в плечи, подмигнул мне и с матом ухватился за следующий ларь:
– Позже увидимся, брат! Грох за простой шкуру спустит!

Я молча кивнул и поймал на себе взгляд Гроха. Он ехидно улыбнулся, поглаживая бороду. И, кажется, подмигнул. А может, и просто моргнул – сложно понять, учитывая, что глаз у него всего один.

– Мастер Грох! – крикнул я, на что десятник просто поднял кисти и помахал ими в мою сторону. Мол, чеши отсюда, парень.

Дальше время тратить не стал. Бран жив-здоров, и это главное. И видимо нашёл себе место по вкусу. А вот я не уверен что хочу провести остаток жизни куя металл. Да и о том, чтобы сменить Десятку, и речи быть не могло, особенно когда не знаешь, к какой Десятке вообще относишься.

Дальше по плану – обучение чтению. И для этого я направился на Второй Ярус. К нему вели сразу два широких пандуса с обоих концов крепости.

На караульном посту стояли двое латников с длинными рогатинами. Я просто прошёл мимо. Движение между первым и вторым уровнем ничем не ограничивалось для всех, кто был одет прилично.

Второй Ярус жил совсем по другим законам. Здесь не было торговой суеты или пьяных кабаков. Вдоль внешних и внутренних стен тянулись ряды двухэтажных каменных построек, а по центру было оборудовано сразу несколько тренировочных площадок, где прямо сейчас гоняли новоприбывших.

Я привалился здоровым плечом к каменной арке у стены, стараясь не отсвечивать, и принялся наблюдать. Тут проходили тренировки не только новобранцев – сформированные матёрые Десятки тоже не брезговали лишними занятиями.

На дальнем дворе пара свирепых надзирателей с длинными палками заставляла два десятка пацанов на скорость перетаскивать сырые бревна по колено в грязи. Кто спотыкался или ронял бревно – тут же ловил смачный удар палкой по хребту.

На соседней площадке отрабатывали бой с копьём. И разница между новичками и матёрыми ветеранами, занимавшимися рядом, была очень наглядна. Настолько наглядна, что я и сам пожалел о том, что подобные занятия не посещал.

Там где новобранцы как попало лупили воздух, сформированный десяток двигался как один ощетинившийся сталью организм. Четверо держали сплошную стену дубовых щитов, а из-за их плеч синхронно, со свистом вылетали короткие копья. И каждый удар ложился именно туда, куда было нужно.

Я же просто ждал и наблюдал. Минут через двадцать одна из групп бросила бревна.
– Всё, щенки! – рявкнул их инструктор. – Дальше буквы и дощечки!

Подгоняемые окриками надзирателя, взмокшие, грязные рекруты строем повалили в длинное приземистое здание у скалы.

Похоже, мне туда.

Я дождался, пока хвост колонны скроется внутри, и не спеша, придерживая раненую руку, скользнул следом за последним рекрутом.

Внутри было душно. Пахло… углём и древесными опилками и чем-то непонятным.

Просторный зал с широкими окнами. Все ставни распахнуты, так что света более чем хватало.

Ряды грубо отесанных лавок, на которых, сгорбившись, сидели три десятка новобранцев. На передней стене, выбеленной известью, черным углем были намалеваны крупные рубленые символы – такие же, как в моей записке.

То, что надо. Я быстро прошмыгнул внутрь, снял с себя куртку и положил под себя, чтобы не слишком выделяться на общем фоне. За три дня новобранцы вряд ли успели узнать друг друга в лицо, так что затесаться на заднем плане было несложно. Прихватил дощечку и уголёк со стола на входе и сел на самый дальний край последней лавки у входа, надеясь затеряться в полумраке.

– Слышь, косой, – раздался сдавленный шепот с соседней лавки.

Широкомордый детина с расплющенным носом повернулся ко мне, смерив взглядом мою подвязанную руку:
– Это место занято. Гони дощечку и вали в угол на пол, пока цел.

Он протянул загребущую ладонь к моему углю.

Я не стал дергаться и повышать голос. Спокойно, без суеты опустил здоровую правую руку на пояс и чуть приподнял полу лежащей под задом куртки. На свет блеснуло свежезаточенное лезвие топора. Я посмотрел парню прямо в переносицу, не мигая.

Детина замер. Его пальцы зависли в воздухе. Он сглотнул, скользнул взглядом по тяжелому обуху, по моим разбитым в кровь костяшкам и молча отвернулся к доске, вжимая голову в плечи.

Урок вежливости был усвоен без лишнего шума.

Через сотню вдохов в помещение ворвался тощий лысый старик, от тела которого повеяло жаром. И он явно был абсолютно не рад здесь находиться.

– Рты закрыли, стадо! – рявкнул он, заглушая шепотки в зале.

Он смотрел на нас таким взглядом, как будто каждый присутствовавший должен был ему сотню Зубов за каждую минуту его драгоценного времени.

Он быстро вырисовывал на доске засечки, стилизуя их под то, как их можно было вырезать на дереве с помощью резца.

– Повторяйте за мной, недоумки, – он вычертил одну линию, – звук Аз.
Затем добавил небольшую выщерблину у верхней линии слева от главной засечки:
– Уз.
– Уз! – повторили хором.

«Какое убогое, варварское блеяние...» – вдруг лениво прошелестел в затылке ядовитый голос Е Мина. – «Даже жабы на болотах квакают изящнее, чем этот лысый осел...»

– Заткнись, – мысленно осадил я мечника.

Я поспешил начать делать записи прямо на бинтах на моей руке с помощью небольшого кусочка угля. Не уверен что мне позволят без проблем утащить целую дощечку.

Письменный язык оказался не таким сложным. По сути, каждый символ – это отдельный звук. Вроде бы и несложно, но каждый символ требовалось запомнить и соотнести с реальным звуком.

Но это куда проще, чем если бы каждый символ обозначал слово. И почему-то мне казалось, что такая система записи тоже существует. Это не чёткое знание, а скорее ощущение. Или, может, это клочок моей памяти.

Два часа пролетели в сплошном монотонном оре. А преподаватель так торопился, что половину букв я и вовсе записать не успел. Но это удалось компенсировать, когда старик принялся гонять рекрутов по кругу, заставляя складывать простейшие слова из двух-трех символов.

Тут всё было просто. Как слышу, так и пишу. Чтобы облегчить себе задачу, я начал напротив каждого символа набрасывать небольшую картинку предмета, который начинался бы с такого же звука.

«А» – Арбалет. Черточка с полукругом сверху. «У» – срамной уд. Маленький писю…

– Всё, бараны! – надзиратель швырнул рейку на стол, шумно утирая мокрый лоб. – Проваливайте месить грязь на площадку!

Рекруты гурьбой повалили к выходу. Я натянул свою куртку с бляхами и спокойно вышел в коридор смешиваясь с толпой.

Ухо прострелило болью. Крепкие пальцы мёртвой хваткой схватили меня за ухо.
– А ну стоять!