Ухо обожгло острой болью. Хватка была железной: сухие старческие пальцы впились в хрящ и резко крутанули его по часовой стрелке.

От неожиданности я дернулся. Больная ключица тут же отозвалась резким прострелом под повязкой – мне пришлось мгновенно развернуться на пятке всем корпусом, чтобы не сломать себе ухо и при этом не познакомиться лицом с каменным полом.

– А ну стой, ворюга! – просипел знакомый скрипучий голос прямо над моим лицом.

Передо мной стоял тот самый лысый хрен, который только что орал на рекрутов в классе.

Вблизи он выглядел еще противнее, чем с задней парты: тощий, жилистый, с красными прожилками на лысом черепе и жидкой козлиной бородкой, испачканной в табачной крошке. Под мышкой он все так же сжимал тяжелую деревянную указку со сбитым краем. От старика несло старческой вонью – нафталином, воском и прогорклым маслом вперемешку с дешёвым табаком.

– Думал, самый хитрый, сопляк?! – старик брызгал слюной, не отпуская моего уха. – Забился в угол, дощечку спер, уголь казенный извел и сидит, слушает на халяву! Я твою рожу сразу заприметил!

По дощатому коридору мимо нас топала новая группа взмокших рекрутов, спешивших на занятия, которые их мало интересовали. И никто даже головы не повернул. В гарнизоне каждый берег собственную шкуру: если кого-то зажали в углу – проходи мимо и радуйся, что бьют не тебя.
Я не стал дергаться или орать.

Быстро оценил обстановку: старик был явно из отставных ветеранов, посаженных на копеечный оклад учить селюков азбуке. Один из тех, кто так и не смог добиться заметных успехов на пути «Идущих». Но всё же он был намного сильнее меня, несмотря на преклонный возраст.

Но план на такой случай у меня уже был заготовлен. Здоровой правой рукой я залез в карман куртки, нащупал железные кругляши и, не вынимая руки, заставил монеты звякнуть.
Звук металла сработал мгновенно.

Злость на морде старика дала сбой. Маленькие водянистые глазки мазнули по моему карману. Как я и думал, преподавать науку вчерашним селюкам он пошёл не от хорошей жизни, а значит, будет рад каждой монетке. Хватка на моем ухе чуть ослабла, хотя пальцы он не убрал.

– С тебя десять Зубов за казенную науку! – уже тише, с явной торговлей в голосе бросил он. – Или прямо сейчас поволоку тебя к дежурному сотнику как лазутчика!

Лазутчика? Откуда взяться лазутчику в имперском Бастионе на самом краю мира? Впрочем, озвучивать свои сомнения я не стал.

– Десяти нет, старший. – протянул я, пытаясь добавить в голос максимум натянутого уважения. – Есть два.

Я вытащил руку из кармана и раскрыл ладонь.
Два тяжелых железных «Зуба» с зазубренными краями тут же привлекли внимание старика.

– Два Зуба за один урок. – отчеканил я. – Лично вам в карман. И никаких сотников и писарей.

Старик замер. Его пальцы наконец отпустили мое многострадальное ухо. Он жадно втянул носом воздух, покосился на проходившего мимо караульного и с неожиданной ловкостью фокусника сгреб обе монеты своей скрюченной ладонью. Железо мгновенно исчезло в широком рукаве его суконной куртки.

– Мало. – буркнул дед, но в голосе уже не было злобы, только стариковское брюзжание.
– В следующий раз принесу еще два. – отрезал я, растирая горящее ухо. – Буду сидеть на самом краю последней лавки. Ни звука не издам, рекрутов не тро... – тут я осёкся, заметив прищур старика. – Поколочу при необходимости. А старшему не придётся марать руки. Вам монета, мне наука.

Вот эти слова ему понравились. Он посмотрел на меня более внимательно. Этим особым стариковским взглядом, который словно способен заглянуть тебе прямо в душу. Дед почесал лысину, прикидывая нехитрую арифметику. По два лишних Зуба без дополнительных усилий за один урок, и главное — никаких трудозатрат.

– Я преподаю в полдень. – пробурчал старик, делая особый акцент на «Я». – На казенные дощечки не зарься, пиши на чем хочешь. И чтоб сидел тихо, как мышь под веником. Ну а касательно твоих боевых качеств…

Тощий старик опустил меня наконец на землю и оглядел повторно, уже как актив.

– Тут мы тоже чего придумаем. Раз свободно шастаешь без десятника, можешь быть полезен. – старик почесал подбородок, испачкав седой волос угольной крошкой.
– Хорошо, старший. – я кивнул.

Старик развернулся и, шаркая стоптанными сапогами по доскам, потащился обратно в пустой класс.
Я остался один в коридоре.

Осторожно пощупал ухо: хрящ горел огнем, но был цел. Глянул на левую руку, примотанную к груди. Бинты на предплечье были густо исчерканы черными угловатыми закорючками – моя самодельная шпаргалка с армейскими звуками и цифрами осталась при мне. Возможно, этого хватит для расшифровки. Но вот повязка мне нужна будет новая.

Минус два Зуба. В кошельке осталось двести шестьдесят шесть монет.
Зато вопрос с учебой решился без гильдейских писарей и лишних глаз.

Я проверил пергамент Герды во внутреннем шве куртки. Логика подсказывала: спешить с явкой прямо сейчас нет смысла. Если бы сотнице я нужен был прямо сейчас, меня бы не оставили в одиночной камере с одеждой и деньгами. Это всё часть проверки, как и предполагал Е Мин.

«У этого мастера большой опыт, червь». – раздался всё такой же зловещий шёпот в затылке.

И, естественно, со сломанной ключицей я вряд ли в принципе смогу выполнить поставленную задачу, если там что-то хитрее, чем банальное: явись в такое-то место при полной луне и прочая хрень, как это было у болтливого мечника.

Я поправил топорик на поясе, натянул шапку поглубже и зашагал к каменному пандусу вниз – обратно на шумную площадь Нижнего Яруса.
Предстояло основательно закупиться водой и едой перед спуском в Пламенные Гроты. Без провианта десять дней я точно не просижу.

На каменном пандусе сновали люди. Мимо меня двое служек-санитаров торопливо тащили носилки, накрытые грубой мешковиной. Из-под ткани свешивалась черная, обугленная до кости человеческая кисть. От носилок разило паленым мясом, едким шлаком и серой.

– Опять в Пламенном Гроте колыхнуло? – окликнул санитаров караульный у стены, сплевывая табак.
– Да как всегда, – хмуро отозвался передний санитар, не сбавляя шага. – Двое молодых сунулись поближе к жиле, ну и сам видишь.

Носилки пронесли мимо.

Я проводил их взглядом, чувствуя, как под тулупом по спине пробежал неприятный холодок.

Значит, трактирщик Нолан не преувеличивал. В Пламенных Гротах люди горели заживо, если лезли глубже, чем могли осилить. Предупреждение я усвоил – жадничать не стоит.
Я свернул к торговым рядам.

Дневная площадь гудела как растревоженный улей. Возле лавки кожевника пахло дегтем, невыделанной овчиной и свежим жиром. На дощатых козлах висели ремни, конская упряжь и десятки пустых бурдюков разного размера.

Тут же я смог ощутить всю свою бедность. Крепкий мужик, по виду десятник, торговался с лавочником за кожаный доспех, и цена, мягко говоря, кусалась.

– Две тысячи Зубов — моё последнее предложение. Тут даже металлических вставок нет.
– Две с половиной, не меньше! Кожа льдистой выдры! – кожевенник, бородатый детина, не только не уступал десятнику по силе, но и превосходил того в плечах в полтора раза. – Ей и не нужны твои металлические вставки. Бери или проваливай!

Десятнику не оставалось ничего, кроме как сдаться и выдать связку в двадцать пять серебристых монет – серебряных Зубов. И связку он протягивал так медленно и нехотя, что, казалось, я слышал скрип его суставов.

Я подошёл следующим.
– Чего надо, парень? – рявкнул хозяин.
– Два больших бурдюка. – я придирчиво осмотрел товар. – Из бычьей кожи, с костяными пробками. Чтоб не текли.

– Лучший товар в Бастионе. – кожевник снял с перекладины две пузатые кожаные фляги на прочных ремнях. – По три Зуба за штуку. Итого шесть.

Я ногтем проверил швы — просмолены на совесть, кожа толстая, в два слоя.

– За пять оба отдашь.
– Шесть. – отрезал мужик. – И ни зубом меньше. Вон до тебя тоже пытался торговаться.

Спорить было бессмысленно: я уже успел порыскать по рынку, и такая цена была более чем честной. Особенно учитывая объём бурдюков и качество их исполнения. Я отсчитал шесть монет.

За водой пришлось топать до местного колодца. Удивительная штука на самом деле. Вода вперемешку с паром буквально била из металлической трубы, собираясь в глубокой чаше, выдолбленной в самой скале.

Гипотетически в ней можно было купаться. На практике – быстрый путь к смерти. Она не настолько горячая, но если за таким поймают – казнят.
Набрал два бурдюка, каждый по три литра. Тяжеленные, и очевидно, что такого объёма едва хватит на пару дней, но и на этот вопрос нашлось решение. Из лавки уже знакомого мне косоглазого лекаря.

Гротовая смолка – небольшой шарик из жира ползуна с неизвестным наполнением из местных трав. Жуткая на вкус штука, запирающая влагу в теле и вызывающая диарею после окончания эффекта. Немного мешает развитию искры и к тому же стоит десять Зубов за штуку!

Взял две, по одной на пять дней.

Несмотря на все очевидные минусы, они позволят обходиться половиной литра воды в сутки даже в условиях Пламенного Грота. В общем, популярное средство.

Дальше пошел за запасами еды.

Говорят, что Горновые могут и месяц прожить без еды. Я так точно не мог, а они не хотели. Взял полмешка ячменных лепёшек, которые придётся грызть как есть. Думал о сале, но в условиях грота оно не доживёт и будет страшно вонять.

Итого на кармане осталось двести тридцать два «Имперских Зуба». Беднеем. И куда быстрее, чем мне бы хотелось. Видимо, скоро придётся искать заработок.

Я отошел в глухой проулок за трактиром, перепаковал свой парусиновый мешок.

Еда и фляги с водой легли на дно. Сверху – точильный брусок, горшочек с ядреной мазью для связок и украденная кованая кружка. Топор надежно сидел за поясом, нож – в потайном шве под мышкой, а пергамент Герды грел грудь под кожаной броней.

К выживанию в раскаленном каменном мешке я был готов настолько, насколько вообще может быть готов однорукий рекрут.
Вход в Пламенные Гроты трудно было спутать с чем-то другим.

Он располагался в самой глубине Второго Яруса, там, где каменная терраса упиралась в корень центрального базальтового шпиля, горящего алыми руническими прожилками. Циклопическая арка, из которой валил жар, несмотря на то, что её запирала огромная черная базальтовая плита толщиной со взрослого тура.

Даже каменный пол у входа чуть рябил от источаемого им жара.
Перед входом, в нише, выдолбленной прямо в скале, стоял массивный железный стол. За ним сидел лысый полковой писарь в закопченном фартуке, а рядом скучали двое мордатых латников с короткими копьями.

Я подошел к столу, сгрузил с плеча тяжелый мешок и принялся отсчитывать монеты.

Звяк. Звяк. Звяк.

На железную столешницу ровными столбиками легли пятьдесят «Имперских Зубов».

Писарь лениво сгреб монеты деревянной лопаткой, сбросил в кованый сундук под ногами и выдал мне круглую обожженную глиняную бирку с оттиском пламени.

– На верхних полках. – буркнул он, не поднимая глаз. – Вниз не лезь – подохнешь.
– Слышь, старший. – я спрятал бирку в карман. – А точно можно просидеть всю декаду? Никто раньше времени не гонит?

Оба латника у стены разом заржали.
Один из них, усатый детина со шрамом через всю щеку, смерил взглядом мою подвязанную руку и прыснул:
– Слыхал, писарь? Одноискровый задохлик с переломанной ключицей собрался десять дней в пекле сидеть!

Писарь тоже криво осклабился:
– Да хоть месяц там сиди, салага. Плата берется за вход, а не за время. Только ты к концу дня сам оттуда выползешь раком, сопли пузырями пуская, если раньше в золу не спечешься. На нижних полках дольше трёх суток сидят десятники и самоубийцы. И чёт серебряного жетона я у тебя не вижу.

«Грязные черви смеют разевать пасть?..» – раздался в затылке ледяной, сочащийся ядом шепот Е Мина. – «Отрежь им языки, сосуд. Вырви глотки этим наглым червям, покажи им величие Кровавой Луны...»

– Заткнись, – мысленно осадил я психопата, даже не шевельнув бровью. – Не удивительно что у тебя враги никогда не заканчивались.

И вот так каждый раз. Как только накопит сил, шипит на каждый косой и не очень взгляд вокруг.

– Понял. – ответил я стражникам.
– Ну, давай, герой. – писарь нажал на железный рычаг в полу.

В глубине скалы заскрежетали шестерни. Чудовищные противовесы поползли вниз, и базальтовая плита со стоном приподнялась над порогом на высоту человеческого роста.

Из темного зева туннеля в лицо ударил такой плотный, удушливый вал жара, что ресницы мгновенно высохли, а кожа на лице натянулась до треска. Запахло серой, жженым базальтом и раскаленной рудой.
Я пригнул голову и шагнул под каменную плиту.

Позади с глухим, сотрясающим скалу грохотом опустился многотонный засов.

Туннель за плитой вел круто вниз, и с каждым шагом температура росла, как в топке.

Через полсотни ступеней свод резко разошелся, и передо мной открылась гигантская подземная пещера, прорубленная в самом сердце Клыка.
Зрелище было монументальным и жутким. Дыхание тут же перехватило.
Вдоль отвесных стен змеёй кружилась винтовая лестница, уходящая вниз.

Из стены в лестницу упирались широкие каменные ниши. А на дне пещеры, на глубине в несколько сотен шагов, располагалась пышущая жаром расщелина. И, кажется, от этого жара плавился даже камень.

Воздух над расселиной дрожал и искажался. Если оступиться с узких каменных карнизов и сорваться вниз – до дна долетят одни дымящиеся кости.

На верхних полках сидели обычные вояки, сильно разнящиеся по возрасту. От всё ещё молодых парней и даже девушек, которых было не так много, до тех, чьи виски уже тронула первая седина.

А вот на нижних ярусах, в паре шагов от кипящей жилы, в сплошном багровом аду невозмутимо сидели полуголые десятники и ветераны с бронзовой, огрубевшей до состояния брони кожей.

Если честно, я ожидал увидеть в основном молодых людей. Мысль о том, что в «Зубе Гормаха» есть так много тех, кто и за тридцать лет не закончил с закладкой Очага, не обнадёживала. Позже надо будет узнать, с чем это связано.

Все ближайшие к выходу ниши были заняты, но ниже было свободнее. Стараясь не дышать слишком глубоко, я начал аккуратный спуск вниз. Взгляд то и дело скользил по сидящим в нишах людям.

Зрелище не для слабонервных. Мужики сидели с перекошенными от напряжения лицами, сплошь покрытые ожогами и въевшейся сажей. Губы у многих потрескались до крови и запеклись черной коркой, глаза ввалились. Они сидели в этом пекле днями, экономя каждый глоток влаги.

А потом мне попалось знакомое лицо. Ульф – здоровяк, которому я сломал руку, повредив и собственную. Здороваться, естественно, не стал и прошмыгнул мимо. С каждым новым шагом дыхание спирало всё сильнее. И наконец нашлась свободная ниша.

Приткнуться можно было и раньше, и многие так и делали, но светить своими запасами мне не хотелось. Чую, тут за каждый глоток влаги можно было «случайно» упасть прямо в самое жерло. И оттуда меня отскребать уже никто не стал бы.

Сбросил парусиновый мешок, аккуратно задвинул тяжелые бурдюки с водой и едой за спину. Сел прямо на раскаленный базальт, скрестив ноги.

Гротовая смолка в рот, язык тут же обожгло мерзким ядовитым холодом и вкусом тухлой рыбы. Переборов рвотный позыв, я всё-таки проглотил мерзкое лекарство.

Тут же дёрнулся за водой и жадно присосался. Лишь бы смыть это послевкусие. После пяти жадных глотков стало немного легче. Потратить лишнее я не побоялся: смолка запрёт всю жидкость в организме, не позволив потерять ни одной лишней капли.

Собрался. Вспомнил Брана, разводившего руки. Вдо-о-о-х.
И я тут же поперхнулся. Густая взвесь Дикого Огня ворвалась в лёгкие, грозясь выжечь их до основания.

– Кхе-кхе... Ч-чёрт... – прохрипел я.

Самым сложным было сдержать не кашель, а мою внутреннюю искру. Она уже после первого жадного вдоха распалилась. Жалкий крошечный огонек жадно втянул в себя этот концентрированный жар и мгновенно раздулся, вспыхнув багровым пламенем. Но тело... тело оказалось к этому совершенно не готово.

Кровь в жилах буквально кипела. Кашель заставлял вновь глотать воздух, лишь сильнее распаляя мелкую поганку.
Так, нет. Нужно по-другому.

Поднялся. Вновь сел, сложив под себя ноги. Теперь не так жадно. Дышу, словно кузнечные меха. Медле-е-енный вдох. Выдох.

Искра тут же дёрнулась к жару, но я не позволил. Повёл огонь в тело. Так же, как делал это в темнице, но чуть иначе. Не сдерживать силой, а направлять. Тело тут же начало пылать. Всё как учил Бьёрн. Жар – в тело, не в искру. И главное - не пускать в голову.

Три вдоха, пока не начало казаться, что моё лицо сейчас расплавится, а вены вот-вот лопнут. И на выдохе весь жар утягиваю в искру. Точнее, делать ничего не приходилось. Мерзавка сама, лишь дай ей волю, тянула всё избыточное тепло из тела. На каждом таком цикле искра становилась больше, и сдерживать её становилось сложнее.

Приходилось уделять этому всё своё внимание. И это тоже была ошибка. Сконцентрировавшись на искре, я упустил жар, что на новом вдохе хлынул в голову. Вот так и становятся Опалёнными.

Страх схватил за горло, сбив с правильного ритма дыхания.

Но меня спас холод, что жил в голове. Он проглотил весь жар и не подавился.
А я замер с перехваченным дыханием.

Так, подождите...