FB2:

---------------

Главы в этом произведении будут небольшие, и сама работа — максимум Миди по размеру. Стиль написания немного непривычный для меня: короткие предложения — а то и вообще в одно слово, оборванные фразы. Но я хочу, чтобы эта работа была именно в таком формате.

---------------

Это случилось в саду, на закате.

В этом доме всё происходило под закат. Словно солнце каждый раз уносило с собой последние остатки здравого смысла.

Лисса — как водится — отправилась кормить «птичек». Хотя «птички» — это было слишком мило сказано. Во дворе жили две полуодомашненные гарпии, подаренные отцу за помощь одному герцогу. Они редко нападали, если их не трогать. Но если подходить близко, махать руками и нести хлеб в розовой корзинке…

Ну кто бы мог подумать, что даже у гарпий бывает плохой день?

Крик был коротким. Взвизг. Потом — топот. Шорох. Лопнувшая розовая корзинка. Крылья.

Элинор, которая как раз проходила мимо, услышала всё. И — пошла не торопясь.

Главное — не бежать. Бегут только те, у кого чистая совесть. Или настоящая паника.

Она вышла на газон и застала живописную сцену: Лисса — в траве, юбка разодрана, локоны растрепались, глаза огромные. Над ней — гарпия, уже расправляющая крылья и, похоже, обдумывающая, с какого пальца начать обед.

— Flecte aversa!

Оглушающий щелчок магии. Гарпия отлетела, с визгом перевернулась в воздухе, и, матерясь на своём языке, улетела в сторону своего вольера в лесу.

Элинор медленно подошла и протянула руку:

— Вставай. Всё в порядке.

Лисса смотрела на неё с тем выражением, с каким люди смотрят на пророка или ангела. Или кого-то, кто выдернул их с того света за волосы.

— Ты… ты спасла меня…

— Конечно. Ты ведь моя сестра.

Она обняла её. Мягко. Осторожно. Как греют котёнка после бури.

«Объятие — как ловушка. Главное, чтобы не слишком крепко. А то почувствует кандалы».

— Спасибо… — Лисса шепчет ей в плечо, всхлипывая. — Я так испугалась… Я думала, она меня унесёт… Я… Я…

— Больше так не делай, хорошо? Не подходи близко. Гарпии не игрушки. К лесу лучше вообще не ходи.

— Хорошо… я буду слушаться тебя, Элинор! Ты… ты для меня как мама. Наверное, даже лучше.

Она сказала это наивно. По-детски. Искренне.

Элинор чувствовала, как у неё внутри что-то холодно переворачивается… но не от стыда.

От удовольствия.

Вечером она сидела на подоконнике, ноги подтянуты к груди, и смотрела, как служанка укладывает Лиссу спать через открытую дверь в смежной комнате.

— Элинор? — прозвучало громко.

— М?

— А можно завтра мы пойдём вместе к пруду? Только ты и я?

— Конечно, — отозвалась она. — Только мы.

Служанка вышла. Дверь закрылась.

Элинор продолжила смотреть в коридор.

И улыбнулась в темноту.

«Она готова. Привязалась. Доверяет. Лепи что хочешь. Теперь главное — не забыть, зачем я всё это делаю.».

Она посмотрела в зеркало. Светлые волны волос отливали серебром. Серые глаза. Ледяные.

«Мама…»

И — родинка. Чуть побледневшая от зелий.

Та самая. Та, что есть и у него. И у Лиссы.

Новая «мама» с красной витрины, сестра-дурочка и отец-изменщик.

***

Мирелла быстро освоилась в роскоши. Она вальяжно лежала на диванах, с удовольствием откидывала волнистые каштановые волосы назад и громко смеялась в местах, где смех был явно неуместен.

Каждое утро ей приносили одежду, подобранную стилистом семьи. Иначе она бы продолжала выбирать платья с вырезами до пупка и корсетами, в которых было больше кружева, чем ткани. Правда от демонстрации груди она не отказывалась.

— Мне идёт бирюзовое, да? — спрашивала она у Элинор, вертясь перед зеркалом. — В кабаках всем нравилось, когда я носила бирюзовое. Говорили, что у меня цвет кожи «на сладкую сливу похож», и к ней идут светлые платья.

Элинор сдержанно улыбалась.

— Очень необычное сравнение, Мирелла. Наверное, у вас было… творческое окружение.

На самом деле, в стиле новой госпожи Далвейн всё было слишком — слишком ярко, слишком обтягивающе, слишком блестяще, слишком вызывающе. Если бы не стилист, на первом же приёме её приняли бы не за хозяйку дома, а за одну из развлекательных артисток, забывших надеть маску.

Но, к удивлению Элинор, Мирелла не была подлой. Глуповатой — да. Простоватой — безусловно. Но не злой. И даже не коварной. Разве что чуть-чуть.

И от этого было особенно мерзко.

Как можно ненавидеть человека, который даже не осознаёт, насколько мерзко он разрушил твою жизнь?

Ответ: легко. Особенно если он ещё и пытается быть милым с тобой.

Лисса, в свою очередь, вела себя как типичная девочка, выросшая в любви, без правил и воспитания.

Иногда мило лепетала. Иногда — громко кричала из-за того, что бант завязан не так. Иногда — плакала из-за пустяков. Но чаще — просто старалась со всеми подружиться. Не из-за корысти. Просто.

У неё были золотистые волнистые волосы, зеленющие, сияющие глаза и взгляд — точно у щенка, который сломал вазу, но надеется, что его всё равно пожалеют.

Элинор временами хотелось срезать её с лица этой ошибки. Но пока просто выводила свою.

— Сестра, — как-то раз заявила Лисса, стоя посреди комнаты с выражением трагедии, — я не хочу учить магию. Это скучно. И долго. И нудно. Эти заклинания, махания руками, эти… флексис супинио или как там!

— Flexus Suppino, — поправила Элинор, не поднимая глаз от книги. — И это базовое заклинание на манипуляцию тканью. Очень полезное. Хочешь, я покажу?

— Неееет! — протянула Лисса и села на пол. — Я лучше порисую как ты. Или попишу как ты. Или мы пойдём к пруду. Или поиграем с Мелиодором!

Мелиодор был декоративным гусем с характером пьяного фехтовальщика и болезненной страстью к ногам. Но Лисса его обожала. И тот терпеливо ел хлеб с её ладоней, нападая исключительно на остальных.

— Хочешь быть как я — учись. Обучение магии — это очень долгий и сложный процесс, требующий огромного количества теоретических знаний. Не хочешь — играй с гусём.

— Но ты ведь не всё-всё в мире учишь. Я тоже могу что-то не учить.

— Верно. Я не учусь быть капризной. Но ты справляешься и без теории.

Лисса обиделась из-за этой фразы на целых пять минут.

Магия в этом мире была как дыхание. Она была у всех, но пользоваться ей — осознанно, тонко, точно — могли только те, кто учился.

И учился долго. Очень долго. Теорию изучали не менее пяти лет, прежде чем приступить к практике.

И Элинор тоже. Она просто рано начала.

Аристократы, как правило, не владели магией. Им было проще купить амулет или нанять мага. Тратить годы на изучение того, что можно получить, заплатив десяток золотых — не про знать. Магия — это было красиво, почётно, но хлопотно.

Родители Элинор тоже не владели ею. Но её мать — строгая, колючая, непоколебимая — всегда говорила: «Чем бы ты не занялась — стремись знать больше. Делать лучше. И станешь тем, кем никто не ожидает тебя увидеть».

Это касалось и магии.

И Элинор училась. Не в академии — туда принимали с семнадцати, — по книгам. В библиотеке. Часами. Каждый день. Тихо. Сама.

Пока остальные играли в мяч или занимались светской чепухой, она выписывала схемы рун, запоминала свойства ингредиентов, подбирала ритм слов для правильного отклика от заклинаний.

А особенно — она варила зелья. Мелкая алхимия. Никаких смертоносных ядов. Пока.

Но зелья сна, обострения чувств, лёгкой дезориентации, изменения текстуры — всё это у неё уже было.

И знала об этом только мать. Отец не спрашивал. Он никогда ничего не спрашивал. А они с мамой не говорили. Это был их секрет.

А теперь, если кто-то и узнает — то только на своём примере. На себе. Вкусом. Последствием. Болью.

---------------

Арты: Мирелла на кушетке и в бирюзовом платье

---------------