FB2:

---------------

Прошло два года.

Отец — граф Тарвен Далвейн — постарел настолько, что зеркала будто смеялись над ним.

Он хромал. У него тряслись пальцы. Глаза стали мутными, речь — чуть вязкой.

Но больше всего Элинор радовала фраза, которую она слышала снова и снова, из уст разных врачей и магов-целителей:

— Это, должно быть, хроническое врождённое. Слабость крови. Проблемы с сосудами. Генетика, увы…

Они не лгали.

Просто не знали, что то самое «врождённое» начало медленно капать в его организм уже давным-давно. А чернила для подписи контрактов ещё до выхода из кладовых меняли свой состав.

Зелье было рассчитано точно: не яд. Не отравление. А программа на износ.

«Я не собираюсь прощать тебя, отец. Но и убивать — рано. Пока я не совершеннолетняя, твоя смерть невыгодна. Поэтому — медленно. Почти нежно».

Чернила.

Ежедневно.

С каплей мести.

Отец знал об одном секретном ходе, для экстренной эвакуации. А мать рассказала ей обо всех остальных.

Подземные лестницы, сдвигающиеся панели, ниши, скрытые за каминами и шкафами. В одной из таких комнат Элинор обустроила небольшую оранжерею с очень специфичными цветочками и лабораторию.

С кругами из меди. С камнями с памятью температуры. С защитными печатями, наложенными магией.

С теми самыми зелёными банками, откуда стекало терпкое зелье для стекла в спальне Миреллы. К которому та так любила прислоняться, сидя на подоконнике.

Мирелла жаловалась на частые простуды. Маги говорили — слабый иммунитет. А Элинор мазала раствором те стёкла, на которые женщина любила дышать, глядя на луну.

А сегодня было очень хорошее утро.

Осень. Ранняя.

Листья всё ещё золотые, но ветер уже царапал щёки. Сад пах не розами, а прелой листвой. Небо чистое, как полированное зеркало. Холодное. Голубое.

Элинор сидела в кресле у окна.

На ней — уютный тёплый кардиган, в руках — том «Магических искажений при длительном воздействии стабилизированной энергии». Чтение сопровождалось ленивыми глотками какао и мыслями.

Она даже улыбнулась.

Но хотелось чего-то ещё.

Чего-то… вкусного. Например, снова раздавить сестру морально. Невинно. Тонко.

Опозорить на глазах у толпы. А потом спасти, как полагается любящей сестре.

«Можно попросить Лиссу прочитать вслух перед собранием одну из моих магических трактовок. Я заранее оставлю нужный свиток… только не тот. Вместо формулы — черновик, полный исправлений, зачёркнутых терминов и примечаний на латыни».

Она не поймёт. Слова собьются, смысла не уловит, начнёт мяться при всех.

«А я… встану, нежно обниму, поправлю, и скажу: «Она ведь только учится. Не судите строго»».

Разве не этого хотят лже-героини? Чтобы их обнимали?

Она закрыла книгу.

И в этот момент дверь распахнулась.

Лисса вбежала — в ночной рубашке, босиком. Щёки мокрые от слёз. Волосы растрёпаны. Глаза сияют.

Она бросается Элинор в объятия.

— Спасибо, Боже…

— Эй, эй, что случилось, Лисса? — голос Элинор остался мягким.

Девушка не реагировала, только продолжала бормотать: «Спасибо, Боже! Спасибо, Боже!»

— Лисса? Сестра? — внутри Элинор что-то неприятно защемило. Какое-то нехорошее предчувствие.

И лишь успокоившись, она отвечает:

— Всё хорошо… всё хорошо… — Лисса плачет, но улыбается. Взросло.

С какой-то глубиной, которой у неё никогда не было.

— Я… я так счастлива, что ты здесь… что ты…

Она обнимает крепче.

— Прости, я не должна была врываться так, просто… мне нужно было убедиться.

— Убедиться? В чём?

Лисса вдруг отступает.

Снова улыбается.

Гладит её по руке.

— Всё хорошо, сестрёнка. Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо.

И — уходит.

Элинор остаётся одна. В том же кресле. С той же книгой.

Но теперь пальцы дрожат.

За окном всё та же осень, но что-то изменилось.

Листья больше не казались золотыми — они были медными, как кровь. Ветер выл и безжалостно резал руки. Сад пах гнилой землёй. И страхом.

Элинор смотрела в окно.

И впервые за долгое время чувствовала, что что-то началось. То, к чему она ещё не готова.

После ухода Лиссы, Элинор сидела неподвижно.

Минута.

Пять.

Десять.

Сначала — ожидание, что сестра вернётся.

Потом — попытка объяснить себе, что это был просто кошмар.

Затем — холод.

Она отложила книгу, вышла из комнаты и пошла по коридорам. Утро ещё только начиналось, и дворец был полон тишины: редкие шаги прислуги, стук посуды в столовой, шелест платьев. Всё — как всегда.

Сначала — служанки.

— Леди Лисса? — переспросила младшая горничная. — Она проснулась рано… вышла. Не сказала, куда. Была… задумчивая. Очень вежливая.

— Не плакала?

— Нет. Наоборот — улыбалась. Вроде как обычно, но… как-то не так.

Затем — комната Лиссы.

Элинор вошла осторожно. Всё было в порядке.

Кровать застелена. На туалетном столике — гребень, духи, письма. На полке — выровненные книги.

Только одной вещи не хватало.

У Лиссы был толстый розовый томик, в который она записывала всё подряд: что она ела, что ей приснилось, какой цвет банта понравился больше. А чаще всего "умные" слова и фразы сестры.

Он всегда лежал на столике. Теперь — исчез.

— Вот теперь мне действительно не нравится всё это, — прошептала Элинор, глядя на отражение в зеркале.

Позже, на завтраке, Лисса вела себя идеально.

Сидела прямо. Не болтала лишнего. Не испачкала ни одной салфетки. Улыбалась — ровно, вежливо, даже умно.

Она спросила у отца, как он себя чувствует. Сказала матери, что очень рада её видеть в такой прекрасный день. И — у Элинор:

— А ты? Как ты спала, сестрёнка?

Элинор кивнула, не отводя взгляда:

— Хорошо. А ты?

— Замечательно! Мне снились… очень важные вещи.

Пауза.

Улыбка. Тепло. И что-то жуткое под этой теплотой.

После завтрака, когда все разошлись, Элинор снова закрылась в своей комнате. Села в кресло. Смотрела на книгу, не видя ни слова.

«Это не глупость. Не детская сцена. Что-то произошло. Но что?»

Она думала, думала… и только осень за окном шла дальше, с ветром, что уже не просто дул, а выл, стонал. С листьями, которые не просто падали, а осыпались, как пепел.

Всё шло к чему-то.

И Элинор впервые за долгое время не знала — к чему именно.

---------------

Арты: Элинор и Лисса в 16 лет

---------------