FB2:

---------------

Весна в этом году выдалась нежной. Цветущей. Покойной.

Двор утопал в зелени, всё было украшено к празднику: приглашённые маги иллюминаций прятали под деревьями светляков, повара колдовали над кондитерскими шедеврами, а слуги укладывали свежие лепестки по дорожке, ведущей к мосту над прудом.

Сегодня — семнадцатый день рождения леди Элинор.

Но праздник начался не так, как ждали.

Среди яркого утра и шелеста трав, прямо на глазах у гостей, случилось ужасное.

— Они упали! — кто-то крикнул.

На мосту, сжавшись в объятии, в мутной воде пруда, лежали граф и его жена.

Бледные.

Холодные.

Крики.

Брызги воды.

Слёзы. Шок. Служанки, хватающиеся за головы.

Но поздно.

Слишком поздно.

Граф Тарвен и леди Мирелла погибли, всё ещё держась за руки. Ирония — трагичная, тонкая, изысканная.

Праздник был отменён. Похороны прошли через день. Мрачный дождь, как положено. Чёрные вуали. Латунные плакальщицы.

Элинор «оплакивала».

Сестра — разрывалась от вины.

— Я… я не спасла их… — Лисса дрожала. — Может… я виновата… может, я… укоротила им жизнь этим… вторым шансом…

Элинор обнимала её. Молча. Печально.

И ничего не говорила.

Позже — уединённый коттедж у моря. Тихий, пустой.

Из окон — шум прибоя и чайки. Слуги — лишь пара верных молчунов. Никаких гостей.

Никакой переписки, кроме пары извинительных писем любовным интересам сестры.

«Лисса в трауре. Пожалуйста, не пишите».

А далее — спектакль одного актёра для одного зрителя.

Элинор закашляла кровью.

Скривилась от боли.

Лицо стало бледным.

Лисса побелела:

— Н-нет… Эли?.. Что… что с тобой?

— Мне кажется… меня тоже… прокляли, — прошептала Элинор. — Я не знаю как… Но, возможно… Лисса, а в твоей временной линии это было?

Сестра в ужасе отходит от Элинор на ватных ногах.

— Это я… Это я краду ваше время… Это из-за меня! — она запнулась, в панике прижала ладони к губам, — Бог… наказывает меня за второй шанс… Это не он, это дьявол вернул меня, чтобы убить всех… забрать всё время мира…

И убежала в комнату.

Прямо к заранее оставленной там тонкой книге. С чернилами, которые испаряться через пару часов не оставив никаких улик.

Следующее утро в доме началось со слабого хрипа. Скрипа. И тишины.

Слуга, шедший с утра на кухню, замер у комнаты младшей госпожи, дверь в которую была приоткрыта, — а потом увидел её.

Улыбающуюся, сияющую, будто парящую Лиссу...

...что болталась в петле.

Элинор, вышедшая прогуляться, остановилась рядом со смертельно бледным слугой. И тоже перевела взгляд в комнату.

И смотрела. Молча.

А потом шагнула вперёд.

Шаг. Ещё шаг.

Слуга удержал её — боясь, что она сейчас упадёт от шока.

Но вместо этого она начала смеяться.

Глухо. Потом громко.

Затем в голос.

И слёзы — но не боли.

Прибежавшие слуги старались оттащить её от тела, на лице их госпожи была истерика, а в душе — торжество.

***

Весна осталась позади. Вместе с цветами, смехом и лепестками, рассыпанными по дорожкам ради праздника, которого не случилось.

Смерть графа. Смерть его молодой жены. А теперь — и повешенная дочь-бастардка. Самоубийство.

Имперское общество было потрясено. Не слухами — нет, слухи были привычны. Не скандалом — их случалось немало.

А атмосферой. Липкой. Давящей. Словно сама судьба взялась за фамилию Далвейн и медленно сдирала с неё слой за слоем.

Говорили шёпотом. И только шёпотом.

О том, что всё это — расплата. За измену. За грязную кровь, впущенную в древний род. За то, что маркизу Элайру предали ещё при жизни. За то, что бастарда вывели в свет.

Девочка — копия отца. Те же волосы. Те же глаза. Та же родинка под левым уголком губы. Все знали, что она не просто принятая в семью дочь женщины «с красной лентой». Она — доказательство измены. Доказательство предательства.

«Слишком быстро умирают в этом доме».

Но никто не говорил этого в голос. Потому что теперь дом принадлежал новой хозяйке.

Семнадцать лет. Совершеннолетняя. Холодная. Безупречная.

Поговаривали, что кто-то из стариков высказал сомнение — мол, возраст ещё юн, неплохо бы назначить советника или опекуна — и в тот же день сам Кронпринц лично подписал распоряжение:

После этого большинство сомкнуло рты.

А те немногие, кто упорствовал — пропали. Просто исчезли. Кто-то — по дороге в другой город. Кто-то — прямо из собственной постели. О них не спрашивали. О них забывали.

И лишь немногие из них перед "таинственной" пропажей видели красный отблеск в рыжих волосах. И глазах.

На третий день после похорон леди Элинор получила личный конверт, запечатанный зелёным воском с гербом Академии Высшей Алхимии.

Внутри — гладкий, переливающийся треугольный амулет. Амулет Гранд-Мастера алхимии и зельеварения, который передаётся от мастера к мастеру.

Сопроводительное письмо от Раэна Аль’Масара было коротким:

«Пусть это убережёт вас. От магии, зависти и недоброго глаза. Амулет — старейший оберег от проклятий, сохранившийся до наших дней. Но теперь он ваш».

И ни слова больше.

Люди думали, что она скорбит. Что она уехала к морю — в отдалённую провинцию — чтобы залечить душевные раны. Ведь она так любила свою младшую сестру.

Кто-то надеялся, что леди Элинор вернётся… смягчённой. Кто-то — что её ненормальное помешательство на Лиссе пройдёт. А кто-то — ждал ещё более холодную и опасную леди Далвейн, дабы свет истинной аристократии продолжал сиять холодным пламенем в её глазах.

Но только сама Элинор знала, почему скрылась. Не из-за боли.

Потому что если она выйдет в свет сейчас, её ослепительная, счастливая, искренняя улыбка — расскажет всю правду за неё.

***

Позже, в одиночестве, на могиле матери, она достала свёрток.

Записи. Формулы. Многослойные схемы, исписанные тончайшими линиями чернил.

Это была алхимия — в её самой чистой, безжалостной, высокой форме. Личная разработка. Первая. Идеально выверенная.

Вещество, которое Элинор назвала «Кармой в крови».

На вид — прозрачное, безвкусное, нейтральное. Его можно было капнуть в чай, вмешать в винную эссенцию, пропитать медовым сиропом. Оно не выделялось ни запахом, ни консистенцией. Обычный компонент. Никакой магии.

Но ключ был в ином.

Оно было безвредно практически для всех. Но «узнавало» свою цель. Потому что основой ему послужила кровь и слёзы.

Буквально. Капли из платка отца и слезинки, в которую Мирелла промокнула краешек глаза, вспоминая свою «трудную молодость». Они сами подарили ей ключ. Их кровь стала программным кодом.

И как любой код, он ждал условия активации. Не слова. Не эмоции.

Форма моста.

Определённая геометрия. Узкое пространство над водой. Несколько секунд между шагом и шагом. Когда оба тела входили в нужную координату — вещество запускалось.

Идея была проста. Полный паралич — с принудительным сохранением функции дыхания. Но дыхание не спасёт, если лёгкие в воде. Мышцы теряли тонус. Ноги не держали. Руки не хватали.

И самое важное — программа движения. Алхимическое вещество не просто отключало контроль. Оно направляло. Подталкивало. К источнику воды.

Неосознанный, но чёткий толчок — вперёд. Вниз. В прохладную гладь. Там, где нельзя кричать. Нельзя сопротивляться. Но где вещество заставляло дышать.

Они упали, всё ещё держась за руки. Всё ещё думая, что рядом кто-то, кто поддержит.

Но поддержка не пришла.

Алхимия, рожденная из крови, слёз и ненависти, отработала безукоризненно. Мост стал спусковым крючком. Вода — могилой.

А Элинор — создателем.

И сейчас свёрток с последними доказательствами горел красивым магическим пламенем прямо у неё в руках.

А главное — те самые легенды. Про людей с долгой жизнью. А точнее, про тех, кто отдал этим людям своё время.

В одной истории мать, у которой ребёнок умирал от неизлечимой хвороби, молила богов спасти её мальчика.

«Пусть он живёт. Пусть живёт долго, пусть никогда не болеет… Я отдам всё, только заберите боль у него».

Через три дня женщина скончалась — неожиданно быстро, без ухудшения. Просто… уснула и не проснулась. А ребёнок, о котором уже начали говорить в прошедшем времени, вдруг сел на постели.

Смеялся. Жил. Долго жил. И больше никогда не болел.

Во второй легенде — одинокий странник, остановившийся на ночь в деревне, где доживала последние дни старая бабушка. Она жаловалась, что никогда не была счастлива. И он, глядя на вечернюю звезду, прошептал:

«Пусть у неё будет хоть немного счастья. Хоть немного жизни… настоящей».

Утром его нашли мёртвым — как будто сердце просто остановилось. А бабушка… начала молодеть. Кожа разгладилась. Силы вернулись. Через год её уже не узнавали.

Она смеялась, влюблялась, жила — десятилетиями. Словно жизнь в 80 лет только началась.

А третья легенда… была почти незаметной. История о рыцаре, который шёл сквозь войны, терял друзей, обретал семью. Но в фоновом повествовании раз за разом упоминалась птичка — его спутник. И в какой-то момент мелькнуло:

«Старик, проживший сто лет, так и не обрёл семью, но единственной радостью его была эта птица. Он сказал, что хотел бы, чтобы она прожила такую же долгую и счастливую жизнь».

Он умер. Но птица появлялась в каждой новой главе, словно вечная. Жила рядом с рыцарем. Жила после него. Жила — всегда.

У Элинор не осталось сомнений.

Племя Темпу нельзя было убить. Не несчастным случаем. Не отравой. Не лезвием. Не самоубийством.

Единственный способ — чтобы они сами отдали своё время. Добровольно. Именно так: с желанием. С верой, что это принесёт благо тому, кого они любят. Словно… жертва.

Именно это она и написала в той самой книжечке, что оставила в комнате Лиссы.

Но не напрямую. Она переписала всё, оформив в виде древнего религиозного писания. Псевдобожественный текст. Пророческий стиль. Насыщенный символизмом.

Тонкая книга. Оформление — золотой тиснённый орнамент. Ветхий стиль. Склеенные страницы. Заголовок с выцветшей вязью. И исчезающие со временем чернила — без улик.

Элинор вложила её в комнату Лиссы. Оставила на столике. Открытой — на нужной странице.

И ушла. Медленно. Тихо. Готовясь разыграть последнее представление. Уже зная, что сегодня её месть завершится.

И теперь у Элинор было всё. У неё была долгая жизнь впереди. Очень долгая. И очень счастливая.

Улыбка на лице Элинор ещё никогда не сияла так ярко.

---------------

Конец! И на последок финальный арт: счастливая Элинор на могиле матери.

И бонус: небольшая благодарность от автора

---------------