---------------

Минутку внимания! Во-первых, долго размусоливать процесс попаданчества/перерождения и прошлое героя я не буду, но временами буду немного к этому возвращаться. Во-вторых, долгое время герой будет говорить о себе и от мужского, и от женского лица. Потом это пройдёт, но это потом.

---------------

Он проснулся от странного ощущения, как будто его тело стало каким-то не таким. Всё вокруг, на что падал глаз, казалось гигантским, кровать слишком мягкой на ощупь, потолок слишком высоким, и даже солнце светило не так, как он привык.

Он попытался сесть… и тут его накрыло. Перед ним оказались маленькие, крохотные ручки и нежная, детская кожа.

— Твою… — прохрипел он, но вместо привычного, уставшего мужского баса из горла вылетел высокий, писклявый тон, каким говорят в рекламе подгузников.

Он вскочил. Ну, точнее, попытался и со всей дури стукнулся головой о верхнюю полку двухъярусной кровати. Неожиданная и острая боль подтвердила: это не сон. Он, Григорий Соловьёв, тридцатипятилетний задолбавшийся инженер с чёрными кругами под глазами и травмами от бытовой реальности, явно не в своём теле, не в своей возрастной категории и, кажется, не в своей половой принадлежности.

Он подбежал, нет, припрыгал к зеркалу, висевшему на двери шкафа, и чуть не заорал. Из отражения на него смотрела девочка. Маленькая, бледнокожая, с копной русых тонких волос, в пижаме с розовыми зайцами и по-детски пухлыми щёчками. Он моргнул, она моргнула. Он поднял руку, она подняла. Он охренел, она… ну, сложно понять эмоцию «охренел» на детском лице.

Всё. Приплыли.

— Ну ты, блин, попал, Гриша.

Единственное, что он помнил, — это звон колёс и неконтролируемый рефлекс потянуться за упавшими на рельсы наушниками. И вот он здесь. В теле ребёнка, практически младенца, в какой-то тесной комнатке с чужими кроватями, чужими игрушками, чужими запахами, чужим всем, чёрт побери! Где-то в соседнем помещении, если верить звукам, уже просыпались ещё дети. Судя по их крикам и беготне, скучно тут не будет.

Вопрос был только один: что, Матерь Божья, теперь делать?

***

В целом последующие дни жизни можно было назвать терпимыми, ведь всегда может быть хуже. Он оказался шестилетней сиротой, живущей в приёмной семье в Англии. Где-то в 1980-х плюс-минус. Семья была чем-то вроде пункта передержки детей перед усыновлением, с проверками из опеки каждые две недели. Правда, не всегда мелких усыновляли, и жили они тут до совершеннолетия. Приютов, как оказалось, в Англии нет и уже достаточно давно. Раньше этой темой Гриша не интересовался. Не его страна, не его проблемы. Теперь его.

Через несколько недель, когда стало окончательно ясно, что это не затянувшийся бред после переутомления, а суровая реальность, мужчина, проснувшийся в теле мелкой девочки, снова полез к зеркалу. В прошлый раз он как-то не очень обратил внимание на вид в целом, только на детали. Ну а вдруг повезло? Вдруг бонусом идёт новая жизнь в теле юной красавицы с глазами как звёзды и локонами как у диснеевских принцесс, а внешностью, что от зеркала не оторваться?

Но увы.

В отражении на него смотрела девочка. Абсолютно среднестатистическая или даже чуть ниже по внешности. Мелкая, с узким подбородком, тонкими губами, тёмными глазами и вечно растрёпанными волосами мышиного цвета. Не серого — мышино-коричневого. Никакой выразительности, никаких «глаз, что отражают звёзды». Просто ребёнок, у которого по анкетным данным разве что имя звучное — Джилл Остин.

«Ну хоть прыщей нет, и на том спасибо, — подвёл он итог, мрачно ощупывая лицо, и тут же поправил сам себя: — Конечно, нет, тебе ж только шесть лет, идиотина!» Очевидно, новая жизнь решила компенсировать взрослому мужчине пресловутую «вторую попытку» полной невыразительностью внешности.

Зато теперь было куда расти. Ну или хотя бы надеяться на чудо пубертата.

Но, несмотря на невзрачный внешний вид, это тело в силу возраста имело очень неприятный бонус.

Первый раз это случилось в супермаркете. Ему — теперь ей — понадобилось купить зубную щётку и шампунь. В приёмной семье было всё общее, а к общему мылу он ещё не был готов ни морально, ни физически. Благо все дети в семье имели свои карманные, которые тратили на сладости. Джилл осторожно выбрала самые дешёвые варианты, подошла к кассе, протянула мятые купюры да монетки, и тут это случилось.

Кассирша, круглолицая дама лет пятидесяти, вдруг умилилась. Не просто улыбнулась, нет. А именно умилилась, сложив руки на груди, и выдала:

— Какая ты прелесть! Всё сама уже в таком юном возрасте! Такая умничка! Побольше бы таких прелестных ангелочков, как ты, детка.

Гриша застыл. Лицо он, конечно, сохранил каменным, но внутри потихоньку закипал.

«Прелесть, мать вашу! Ангелочек, ёкарный банот! Детка…» Хотелось жёстко и неприлично-грязно выругаться.

Это был очень странный опыт, когда на тебя смотрят как на милую куколку, которую хочется прижать, потрепать по голове и предложить конфету.

— Спасибо, — выдавила Джилл, опустив глаза и сжав зубы.

Она быстро забрала сдачу и выбежала наружу, будто её кто-то только что шлёпнул по филейной части.

— Ну вот и всё, — пробормотала она себе под нос, меланхолично смотря в небо. — Осталось только начать добровольно с радостью носить розовое и пищать от плюшевых зайцев. Скатился…

Он поклялся себе, что при первой же возможности найдёт способ компенсировать это: громкими фразами, грубым сарказмом и любой возможной демонстрацией того, что внутри «милой» оболочки живёт вполне себе ворчащий, лысеющий, уставший от жизни, кредитов и ипотеки мужик.

И да, зубную щётку он потом поменял. Купленная оказалась розовой с принцессой. Над ним, кажется, уже тогда смеялась вселенная.

Иногда по вечерам, особенно в дождливые, туманные, по-британски серые, Джилл молча сидела у окна, завернувшись в тонкий плед, который кто-то вечно забывал на подоконнике. Он был по-детски цветастым, но тёплым. Снаружи мокро скулили автомобили, ветер возился в кронах деревьев, и в такие моменты было особенно легко представить, что ты где-то совсем не здесь. И совсем не шестилетняя девочка.

Он не скучал по работе. Не скучал по шумному метро, пробкам, кредитам и тому ощущению, что жизнь давно перешла в режим «день сурка» без возможности выключения этой функции. Но по семье скучал. По старшему брату, всегда строгому, но доброму, который знал, когда подколоть, а когда обнять. По сестре, единственной, кто умела вытянуть его из депрессии, когда он был на грани. По их детям, своим племянникам и племянницам, которые ещё недавно прыгали у него на коленях, называли его «дядей Гришей» и просили включить мультики.

И ведь никто из них больше его не увидит. Для семьи он просто исчез. Пропал. Возможно, они ищут. Возможно, уже нашли и смирились.

Как странно просто пропасть из жизни тех, кто тебя любит. Ни попрощаться, ни объяснить, просто взять и уйти навсегда.

Он не плакал. Мышцы лица не давали, будто бы «старый он» ещё контролировал мимику. Но сердце сжималось каждый раз, когда он вспоминал один конкретный момент: как в последний раз отвозил племянников на тренировку, как те махали рукой и кричали: «Пока, дядь Гриш!» А он махнул как-то лениво, не глядя, потому что был в телефоне. Потому что «успею ещё».

…не успел.

***

Жизнь Григория Соловьёва, ныне известного миру как Джилл Остин, что звучало весьма созвучно с именем одной известной писательницы, с каждым годом превращалась в длительный и мучительный квест под названием «Адаптация. Уровень: невозможно».

Первый год в новом мире. Шок и постоянное «да вы издеваетесь!»

В первые месяцы он был уверен, что это эксперимент. Ну или ад. Или шутка богов, которых он, к слову, не особо жаловал ещё при жизни мужчиной. Как иначе объяснить тот факт, что тридцатипятилетний москвич оказался в теле шестилетней девочки в британской глубинке, в приёмной семье с семью (!) другими детьми, которые были либо агрессивными, либо истеричными, либо влюблёнными в звук собственного визгливого голоса.

Он терпел, он молчал, он отворачивался. Но иногда бурчал себе под нос что-то вроде:

— Мысль о том, чтобы сбежать, уже не кажется детским нытьём. Это, хреном вас по голове, моё одеяло, и я его стирал на руках и без машинки! Ищите себе своё, спиногрызы мелкие!

Он терпел еду без соли («Потому что соль вредна», — ворчали взрослые), бесконечные ужины под наблюдением социальных работников и весь этот, с позволения сказать, английский быт. Чай с молоком без сахара он ненавидел. «Где сахар?!» Пережаренные тосты презирал. Но хуже всего были первые школьные будни. Невозможные дети, скучные учителя и постоянное ощущение, что он адекватный взрослый, застрявший в дурке с самыми отбитыми на голову психами.

Год второй носил гордый слоган: «Английский как искусство выживания!» Хоть книгу пиши с таким названием. Или мемуары.

Он учил язык с яростью, достойной Олимпийских игр. К концу второго — началу третьего класса (в Англии, оказывается, посещали школу с четырёх-пяти лет) он понимал почти всё и уже мог саркастически фыркать на английском, но акцент (у ребёнка изначально не была поставлена речь) был как пробка в бутылке шампанского — раздражал всех. Особенно учительницу миссис Дойл, у которой была мания исправлять каждое его «th» на более «тонкое и воздушное, мисс Остин. Тонкое и воздушное». А он мечтал исправить её на «отвали от меня нахрен».

— Я в теле ребёнка, но не идиот. Меня просто язык не слушается, женщина! — как-то сказал он ей на русском. И опять с этим долбаным акцентом! Женщина улыбнулась и кивнула. Иностранную речь она не поняла, но интонация ей, кажется, понравилась.

Год третий: осознание временного тупика.

Он начал подстраиваться, пусть и не хотел этого и всё ещё ждал чуда. Его начали воспринимать как «странную, но очень умную девочку». Он держался тихо, но в школе уже прослыл «маленькой леди с гигантским словарным запасом и мрачным чувством юмора». Он освоил грамматику, научился плакать «по расписанию». Последнее помогало отмазаться от неприятных детских мероприятий и утренников. И даже начал общаться с двумя-тремя детьми, которые были менее психически неуравновешенны, чем остальные.

Но в глубине души знал: сердцем и мыслями он всё ещё не тут, он не принял эту новую жизнь. Гриша всё ещё мечтал однажды открыть глаза и оказаться если не в своей вечно неубранной квартирке, то хотя бы в больнице после поцелуя с поездом.

К четвёртому году пребывания до мужчины дошло, что находится он, кажется, не в своём мире. И дело было не в самой Англии: строгой, с поездами, без камер, с газетами, без интернета и с письмами, которые приносят совы. Ну ладно, последнее позже. Дело было в том, что очень сложно игнорировать однажды вставший и пошедший на своих двоих соседний дом. Сложно, но не невозможно. Потому что все это и делали, в упор не замечая исчезнувшей постройки.

— Ага, ясно-понятно. Английская избушка на курьих ножках. Дайте-ка гляну, что там дальше в моём воображаемом ежедневнике? Письма в чуланы? Школа волшебства с великаном? Скажите ещё, что добираться туда нужно на ракете, — рассуждал он, рассматривая вернувшийся через неделю на своё место дом.

Гриша начал ощущать странную усталость со временем. Всё медленное, всё бумажное, всё требует ждать. Люди медлительнее, правила строже, технологии архаичнее. В мире и времени, где он родился, можно было оплатить коммуналку в два клика и заказать еду через приложение в телефоне. А здесь? Письма на бумаге ручкой, стационарные телефоны и вязаные розовые носки. И почему ему всегда доставалось всё розовое?

«Я не знаю, куда именно меня занесло, но ясно одно: назад пути нет. Надо просто выжить и приспособиться. И, желательно, не сойти с ума. Ведь когда-нибудь всё наладится. Так ведь? Так?»

До 11 лет попаданец каждый день просыпался с мыслью: «Что за чертовщина? Почему я? Почему не кто-то другой?» И только к концу десятого года жизни этого тела, когда уже почти научился думать о себе как о Джилл Остин, он перестал задавать себе этот вопрос. Потому что понял: «А какая, собственно, разница? Всё равно уже ничего не исправить».

Наверное, самой большой и единственной радостью в этой жизни стал сон. Просто нормальный, крепкий, человеческий сон. Не вот это вот нервное забытие с тревожным подскоком от любого скрипа дверей или крика кого-то из мелких в коридоре, а именно когда тебя ничто и никто не дёргает, когда не требуют твоего внимания, когда можно просто лечь и просто провалиться во тьму. Без мыслей, без ожиданий, без обязательств. Просто спать. Иногда он — она — почти физически чувствовал, как измотанное тело этой мелкой сиротки выдыхает с облегчением, стоило только уткнуться в подушку. Это была та редкая форма счастья, которую не могли отнять ни старшие дети, ни безразличные взрослые, ни будильник, стратегически выкинутый в окно.

Сон — это единственная радость, которую никто не мог испортить. По крайней мере, пока не придёт возрастная или хроническая бессонница.

---------------

Арты к главе: Джилл с книгой в шумной комнате.

---------------