FB2:

---------------

Я сидела перед холстом и крутила в пальцах кисть. Обычный, чистый холст, поставленный вертикально на мольберт. Рядом, на столике, — масляные краски и маленькая баночка с нужным компонентом: измельчённым с особой «любовью» в ступке для зельеварческих ингредиентов волос Мэриам Стюарт. Только один — остальные я пока припрятала: не хватало ещё случайно переборщить и нарисовать ей некроз конечностей. Но этого должно быть достаточно, чтобы магия взялась за дело.

И вот я сижу. Холст ждёт. Я — тоже. А мыслей в голове столько, что они мешают взять кисть.

Часть мыслей — малая часть, надо признать — у меня была о том, что Мэриам всё-таки ребёнок. Зазнавшийся, избалованный, кажется, ещё с прошлой жизни подросток. Или наоборот — не получавший внимания и из-за этого погрузившийся в фантазии о собственной избранности. Она мне даже казалась человеком с психическими отклонениями. Не в обидном смысле, а как реально существующий диагноз.

«Её бы у врача проверить, у нормального».

И, пожалуй, именно эти небольшие мысли останавливали меня от реально опасных действий. А вот все мои остальные размышления занимали уже картины. А точнее — чары и проклятия, которые через них можно было наложить.

Начнём с того, что магических картин в мире вроде бы много. Висят себе в Хогвартсе, переговариваются, перебегают из одной рамы в другую, вечно что-то обсуждают. Галерея портретов в Министерстве, семейные портреты, художественные выставки, заграничные музеи и салоны искусств. Но если копнуть глубже — именно проклятых картин, или картин, которые исцеляют, или хотя бы стабильно вызывают сыпь у врагов, — таких кот наплакал.

Даже в эпоху Ренессанса, когда магглы поголовно рисовали всяких голых людей с фруктами, у магов тоже был подъём. Но не в сторону всякой художественной порчи, а в сторону искусства, эстетики и глубины чувств. Рамы зачаровывали на сияние в зависимости от помещения, пейзажи — на смену времён года, портреты — на возможность жить более… реалистично-прекрасно. И никакого влияния на внешний мир.

И, ладно бы, причина была в высоких моральных стандартах или, чем чёрт не шутит, в религиозных верованиях пришлых маглорождённых. Но нет, всё банально: магам проще колдовать палочкой, она всегда под рукой и не требует долгой подготовки, чтобы заставить соперника за сердце дамы чихать без остановки. И, конечно, важно учитывать, что и холсты, и краски были доступны далеко не всем. Да и не каждый умел писать картины. Это явно тоже оставило свой отпечаток в истории.

С другой стороны, я всё ещё допускаю, что часть таких картин и чар просто надёжно прячут. Подальше от туристов и, возможно, даже от своих же граждан. Большая часть заклинаний для портретов в Англии — это классика жанра, которую можно найти по всему миру: и в Америке, и в остальной Европе, и на Востоке. Как заставить кисть рисовать самостоятельно? Как оживить картину? Как добиться, чтобы она говорила? Как сделать так, чтобы портреты могли общаться друг с другом, а персонажи на них — переходить из одного полотна на другое? Всё это можно было найти в любой художественной литературе практически в каждой стране, где я была.

А вот Восток, а в особенности Китай…

Там все «опасные» книги продавались в абсолютно свободном доступе — и для туристов, и для граждан страны. Конечно, были, скажем так, нюансы с запретной литературой. Оскар каким-то неизвестным мне образом умудрился зайти в очень, прямо очень нехороший район магического Китая (наш Лютый переулок даже рядом не валялся) — и выйти оттуда не только целым и неограбленным, но ещё и со сборкой очень специфичных книг.

Потом, конечно, отец объяснил, что мне самой так ни за что делать нельзя, а у него просто там был знакомый поставщик, который его и провел. «Ничего себе, откуда Оскару цветочки поставляют».

Сейчас в моей голове крутились два типа проклятий, вычитанных именно из тех книг, которые достал отец.

Первый тип я называла просто: картины-ловушки. У них, как и у всего в магии, была и светлая, и тёмная сторона. Ну, или, если угодно, «применение в мирных целях» и «весёлое психосадистское безумие».

Если смотреть с позитивным настроем, то можно было бы нарисовать, скажем, солнечный пляж, или банкетный зал, полный разных блюд, или уютную веранду с кружкой чая или кофе и пледом. А потом взять и буквально зайти в такое магическое полотно. С одной стороны, находясь внутри картины, человек не подвергается никаким реальным изменениям: каким он туда вошёл, таким и выйдет. С другой — всё, что способно чувствовать человеческое тело, сохраняется. Ощущение воды, жара, аромата мяты, вкуса вишнёвого пирога — воспроизводилось идеально-реалистично. И если вдруг захотелось «мгновенного отпуска» — это было вполне рабочее решение.

Но всегда можно пойти другим путём: вместо пальм и солнца нарисовать гиену огненную, а потом запихнуть туда человека без возможности выхода. Умереть он не сможет, покинуть картину — тоже. Зато будет чувствовать всё: каждую секунду, каждую клеточку, как он снова и снова сгорает заживо. Тело будет бесконечно восстанавливаться, возвращаться к исходной форме, чтобы вновь пройти через ту же адскую боль. И так до тех пор, пока не сломается рассудок. Да и после — всё продолжится. Единственный способ выбраться из такой картины — если тебя кто-то вытащит. А если нет… это и есть магический аналог библейского ада.

Но это ещё не всё. Есть бонус! В картинах-ловушках тело не стареет. Время там не течёт. А вот как только возвращаешься в реальность, организм внезапно такой: «Оу, мы пропустили 15 лет! Нужно срочно догнать!» И догоняет 15 лет за 5 минут. Фатально догоняет.

Я читала один китайский трактат, где рассказывалось про волшебника из династии… хм. Сяогуань. Или Ся̀о́гуāнь. В общем, первый слог плавающий сверху вниз и обратно, а второй прямой, как на одной ноте (Xiǎoguān), если верить приложенному переводчику на английский.

Так вот. Этот волшебник был богат, знаменит, любим и здоров. Чего ещё желать? Но он явно хотел большего и решил создать себе собственное прекрасное бессмертие. Как? Он связал цепочкой чар кучу картин, которые сам же и написал. Весь свой особняк он обвешал полотнами, которые формировали целый мир. А потом просто взял и ушёл в свои же творения.

Там у него были дворцы, горы, бамбуковые рощи, личный гарем, вкусная еда, пастбища для охоты. Короче, всё, что душа пожелает. Прожил он в этих картинах почти тридцать лет. А когда у него родилась правнучка, захотелось ему выйти и самому поздравить внуков с рождением ребенка. Чего не сиделось в картинах дальше — непонятно.

Но только он покинул свои творения и сделал пару шагов, как тело напомнило, что ему пора отрабатывать свои тридцать пропущенных лет: оно начало стареть так быстро, что, в конечном итоге, попросту распалось. Бессмертие оказалось, как обычно, с подвохом.

Ещё один подвид картин-ловушек, упоминания о которых я находила уже в Британии, но только упоминания, — это так называемые «зазывающие картины». С виду обычное полотно с непримечательной картиной, как правило даже не живой. Но оно может либо едва заметно притягивать и завораживать жертву, либо — в прямом смысле — действовать как мощное заклинание Империо, вынуждая человека прикоснуться к нему. Ну или кто-то «добрый» может просто подтолкнуть.

Самая большая опасность таких картин — из них изначально невозможно выбраться самостоятельно, только получив помощь снаружи. И действовать надо очень быстро. Если вовремя не вытащить с полотна человека, он попросту растворится в картине, став её частью навеки. А если вытащить, но уже, скажем так, на грани, то сознание спасённого искажается, восприятие мира и времени нарушается, и человек навсегда остаётся безумцем.

В общем, картины-ловушки очень… гибкие. Можно, конечно, сделать себе райский сад с фламинго и кокосами, и заходить туда отдыхать после ЗОТИ. А можно — уютную персональную камеру пыток для особо наглых.

Но картины-ловушки — это был первый тип. Второй тип я коротко называла картинные куклы-вуду. На китайском у них было вполне себе официальное название, но мой мозг не мог его воспроизвести, а язык — произнести. И здесь, как в предыдущем типе, портреты могли как лечить, так и калечить.

Для начала нужен компонент человека — волос, ноготь, кровь, слюна, в общем, что угодно, что официально считается «частью», — вмешиваешь его в краску или втираешь прямо в полотно и рисуешь. Чем точнее изображение, тем сильнее эффект. И желательно — в полный рост с как можно большей детализацией. Правда, это «желательно» шло из английского перевода с китайского. Может, оригинальный автор вообще писал, что и палкой на заборе ручки да ножки изобразить достаточно, но переводчику захотелось поэтичности. Кто знает…

Конечно же, после того, как картина будет закончена, нужно произнести определенное заклинание, которое и превратит картину в аналог куклы Вуду, а уже потом накладывать любые известные тебе чары, хоть медицинские, хоть защитные, хоть проклятия.

Заклятия, накладываемые с помощью таких картин, тоже делились по уровню. Если использовать кровь — то можно добиться почти стопроцентной смертельной эффективности при проклятиях. Поэтому я и планирую использовать только один волос. Учитывая, что моя собственная магия умудряется делать обычные заклинания в два, три, а то и больше раз мощнее, я решила не рисковать.

«В моих планах на жизнь нет пунктов убить школьницу, убить школьницу по неосторожности, убить школьницу с художественным размахом. Нет уж, спасибо».

Тем более что я собираюсь использовать эту технику впервые, да к тому же на подростке. Всё-таки, несмотря на её характер, крики и желание прикопать всех, кто ей не нравится, под гремучей ивой, убивать её — слегка перебор. Проклясть? Да. Помучить? Возможно. Убивать? Нет!

Самое интересное в этих картинах — это их эффект восстановления. Нет, правда. Если бы они просто накладывали проклятие один раз и всё, то и не стоило бы возиться с порошком из волос. Тут бонус в другом.

Даже если наложить самый простой сглаз — например, легкий зуд в левом локте, нервный тик в веках или внезапную неспособность ровно держать перо — всё равно эффект не исчезает навсегда. Колдомедики могут найти это проклятие быстро. Удивительно быстро, если честно. Даже какой-нибудь стажёр в Мунго взмахнёт палочкой, и вуаля — пациент снова может спокойно жить.

Но проходит день, может, два, и тик возвращается. Его опять снимают, а он опять возвращается. И так по кругу. Со стороны это выглядит, будто кто-то целенаправленно продолжает накладывать проклятие снова и снова. Даже добросовестный преподаватель может подумать, что кто-то из учеников просто не умеет сдаваться. Контр-чары, заклинания, зелья — всё это абсолютно бесполезно. Пока жив холст — живо проклятие.

Самая простая порча легко заметна даже первогодке и спокойно снимается любым преподавателем. Поэтому именно что-то такое я и планирую наложить. Ни следов тьмы, ни тяжёлых аур, ничего, что вызвало бы паническую проверку всех детей разом.

Я взяла кисть, посмотрела маленькую баночку, где в пыль растёрт чужой волос, и выдохнула.

— Ну что ж, Мэриам Стюарт, пора тебе понять, что такое настоящая магия.

Я начала творить.

***

Поскольку картину нужно было писать вдумчиво, детально и не торопясь, а засесть за холст на сутки я физически не могла — уроки, трапеза, друзья, — пришлось растянуть процесс на несколько дней. И, как назло, именно в это время жизнь категорически отказалась замирать на паузе, подкидывая события одно за другим.

Началось всё с того, что меня вызвал к себе в кабинет мой декан, профессор Флитвик, попросив зайти после уроков.

— Мисс Бакли, — начал он, когда я вошла. Его голос был, как всегда, высокий, щебечущий и удивительно музыкальный, но на этот раз в нём слышались нотки серьёзности, — рад, что вы пришли без задержки. Прошу, присядьте. Не волнуйтесь, я всего лишь хотел… уточнить пару моментов.

Я вежливо села, прикидывая, где успела накосячить или, не дай Мерлин, спалить свою литературу.

— Ко мне, — Флитвик сцепил пальцы и склонил голову чуть вперёд, — сегодня подошла профессор Макгонагалл вместе с мисс Стюарт. Девочка утверждала, что вы попытались, как она выразилась, «сотворить над ней особо чёрную запрещённую магию с целью убийства в пустом коридоре без свидетелей». Скажите, пожалуйста, что произошло?

«Ах вот оно что! Ну кто бы сомневался, что она всё вывернет на изнанку».

Несмотря на серьезный тон, профессор явно не верил словам Стюарт, учитывая, с какой интонацией он цитировал её фразу про запрещенную магию и попытку убийства. Радуга действительно умудрилась похоронить свою репутацию не только в глазах учеников, но и учителя считали её весьма лживой и завистливой особой.

— Я действительно пыталась сотворить в коридоре чары ветра, профессор. Обычный Вентус. Я просто не ожидала, что на этаже будет кто-то, кроме меня. И поэтому, когда Стюарт вывернула из-за угла, я случайно попала в неё этими чарами. Она не пострадала. Честно! Ну, разве что её причёска, но это точно не смертельно.

Флитвик слегка поджал губы, явно сдерживая улыбку.

— Колдовство в коридоре — дело не самое разумное, мисс Бакли, и запрещённое правилами школы. Для этого есть занятия, классы и аудитории. Или в совсем крайних случаях — гостиные факультетов. Представьте, что было бы, если каждый ученик начал бы размахивать палочкой между этажами. По всем правилам, сейчас я должен снять с вашего факультета баллы, но, признаться честно, не очень-то мне нравится мысль о снятии баллов с собственного факультета, — Флитвик весело стрельнул глазами и с ноткой озорства добавил, — однако, если вы продемонстрируете мне эти чары, доказав, что не зря колдовали в коридоре, я думаю, мы сможем забыть об этой ситуации.

— Хорошо, сэр, — кивнула, вставая.

Я достала палочку, указала ею в сторону от преподавателя, прикрыла глаза и мысленно собралась. «У меня шесть пальцев, а воздух твёрдый-твёрдый». Через несколько секунд молчания произнесла:

— Вентус.

Из конца палочки вырвался аккуратный поток воздуха — не ураган, конечно, но вполне сносный ветерок, который поднял всю пыль, которая, оказывается, была в кабинете.

Профессор Флитвик оживлённо захлопал в ладоши и даже подпрыгнул.

— Великолепно! Великолепно, мисс Бакли! Всё сделано чисто, чары созданы правильно! Я очень рад, что вы не ограничиваетесь только учебной программой, — я с лёгкой улыбкой кивнула на похвалу. — Полагаю, несмотря на нарушение, небольшое нарушение школьных правил, — Флитвик опять озорно хихикнул, — я могу с чистой совестью начислить своему факультету Рейвенкло 2 балла за прекрасное исполнение чар, не входящих в школьную программу.

— Спасибо, профессор!

— Скажите, мисс Бакли, я уже несколько раз замечал: перед каждым вашим заклинанием вы замираете. И на уроках, и сейчас. Зачем?

— Понимаете, сэр, мне всегда нужно сосредоточиться. Если я пытаюсь колдовать быстро или отвлечённо, ничего не выходит. Ни одно заклинание не работает, нет вообще никакого эффекта, — «кроме эффекта собственной летающей палочки», — только если я полностью сфокусирована, у меня получаются чары. Я надеюсь, со временем это пройдёт, но пока — только так.

Флитвик с пониманием кивнул, мягко улыбаясь.

— Понимаю-понимаю. Необычный случай, должен признать, но я тоже надеюсь, что со временем это пройдет. А пока, вы можете вернуться к своим делам, мисс Бакли. И пожалуйста, если нарушаете школьные правила, то делайте это так, чтобы вас не заметили, — и озорно подмигнул мне.

— Конечно, профессор, — кивнула я, чуть не рассмеявшись, и покинула кабинет.

***

Следующее событие: в ноябре состоялся тот самый легендарный матч Гриффиндор против Слизерина. Да-да, именно тот, на котором Гарри впервые в жизни чуть не ощутил прелести свободного полёта, а точнее свободного падения, а у Снейпа появилась модная поджаренная мантия.

И как бы странно это ни звучало, но всё прошло почти по канону.

Гарри — в воздухе. Метла — трясётся, словно у неё нервный срыв. Кто-то в тюрбане — колдует на неё. Кто-то в чёрном — глядит пристально, не моргая, снимая проклятие. А спасителем становится Гермиона — в лучших традициях юного пироманта-поджигателя.

Как я и говорила — почти по канону.

Уже после матча перед ужином, когда все переваривали события, делились эмоциями, хрустели тостами и обсуждали, как креативно Поттер поймал снитч, буквально съев его, меня поразила новая информация Парвати Патил.

— Слышали? — заговорщицким тоном прошептала она, притягивая нас с Сюзанной ближе. — Стюарт опять отличилась.

— О! — весело воскликнула Макмиллан, предвкушая новые сплетни. — И что она натворила на этот раз?

— Вы не поверите, — Падма даже не удержала смешка, — она пыталась столкнуть профессора Квиррелла с лестницы на трибунах перед матчем.

«Вот это поворот!»

— Ты серьёзно? — уточнила я, под шокированный вздох Сюзанны.

— Абсолютно. Там даже свидетели были. А профессор Квиррелл даже отработку ей не назначил и баллы не снял.

— То есть, её не наказали? — удивилась Макмиллан. — Но как такое возможно? Она же пыталась навредить самому профессору.

— Не знаю, но, наверное, из-за своей… — девочка явно подбирала слово, чтобы не сказать что-нибудь грубое, — …добросердечности, профессор и не стал её ругать.

«И почему я не удивлена?» И тем фактом, что она опять пыталась кому-то навредить, и тем, что она снова полезла в историю, пытаясь в очередной раз сломать канон.

Позже в коридоре я очень удачно перехватила Лайзу и Марту Бирн — кузин-сплетниц с Гриффиндора. И они подтвердили всё. Да, Стюарт действительно пыталась столкнуть профессора Квиррелла, да — были свидетели, да — сам профессор не назначил ей отработки, потому что среди очевидцев были преподаватели, которые сделали это за него.

— Минус пятьдесят баллов с Гриффиндора, — отрапортовала одна.

— И отработка в течение месяца у профессора Снейпа.

— И она даже не пыталась возражать? — не верю, что Стюарт могла спокойно принять такое решение преподавателей.

— Конечно, возражала, — ответила Марта. — Она твердила, что всё получилось случайно, что она не хотела и вообще её неправильно поняли.

— И, конечно, этой врунье никто не поверил, — Лайза даже недобро усмехнулась. Мэриам не нравилась очень и очень многим.

И вот слушаю я всё это и понимаю, что вмешаться в события Стюарт пыталась не от искреннего желания спасти Гарри, а чтобы самой засветиться в этой истории в первых рядах. Но то, что я никак не могла понять — это почему не магией? Почему не использовала что-нибудь обездвиживающее, например, верёвки Инкарцеро или банально не попыталась поднять ботинок профессора Левиосой, которую мы уже проходили, чтобы тот упал?

Ответ пришёл неожиданно — в день, когда я поднималась на восьмой этаж, чтобы закончить проклятую картину.

Я медленно шагала по ступеням, матеря и себя за выбор восьмого этажа, и проектировщиков, попутно листая один из своих блокнотов с чарами. Сейчас была открыта страница раздела «Внешность». Именно туда я записывала всякие интересные чары, влияющие на лицо, тело, волосы, стиль — в общем, всё, что может пригодиться и для того, чтобы собраться на бал, и для того, чтобы скрыться в толпе.

Конечно, часть находящихся здесь чар попадала ещё и в другие разделы блокнота, вроде, категории «Маскировки» или «Чистящие».

Профессор Флитвик задал нам эссе на свободную тему: чары, влияющие на внешность. И да, формально мы даже близко ещё не подошли к подобным заклинаниям в программе. Это было что-то из категории «ознакомительное». Однако я, как всегда, решила подойти к заданию со всем возможным креативом. Примерно как если бы надо было написать сочинение на тему «Кошки» — а я бы притащила монографию про влияние погоды на усы сфинксов. И сейчас искала что-нибудь интересное из собранных чар.

И вот, практически заворачивая в ту часть коридора, которая вела в мой художественный класс, сработала, наверное, ещё одна скрытая функция моей мэрисьюшности, иначе я не знаю, как это объяснить.

В эту секунду я пробегалась взглядом по чарам хамелеона — те самые, которые в фанфиках называли «дезиллюминационные», и которые позволяли буквально сливаться с фоном, становясь почти невидимым. А вот насколько хорошо ты сможешь спрятаться в окружении под ними — уже зависело от мастерства. Чары были канонными, но настолько нераспространёнными, что я нашла о них упоминание не в британской, а во французской литературе с отсылкой на немецкую.

До Хогвартса я, разумеется, их использовала с помощью своей уникальной магии. Как же без этого? Если я просто применяла чары, то становилась, как и положено, почти прозрачной — но всё-таки рябила в окружении. А вот если сосредотачивалась… Мантия-невидимка Поттера нервно курила в сторонке. Потом правда перестала ими пользоваться, смысла и причин не было. Поиграла и забыла.

И вот, придаваясь воспоминаниям о применении этих чар, я заметила в дальнем конце коридора Мэриам Стюарт. На секунду замявшись, но придя к выводу, что совершенно точно не хочу сейчас с ней встречаться, быстро перечитала, как правильно произносятся чары (уже за годы забыла), дотронулась до своего плеча, прошептала короткое заклинание — и активировала режим «хрен найдёшь». На всякий случай, я тихо прижалась к стенке, стараясь не дышать громко, чтобы не выдать себя.

Мэриам в этот момент не выглядела как избранная аристократка из фанфиков. Ни пафоса, ни грации. Передо мной шла вполне себе взбешённая и недовольная жизнью фурия. Взъерошенная, раздражённая, с перекошенным лицом, которое обычно бывает у персонажей, которых вот-вот вырежут из сюжета из-за того, что зрителям они не нравятся.

— Долбанный портрет! — бурчала она достаточно громко, проходя мимо, — долбанные тролли! Никакой Выручай-комнаты тут нет, всё врут, — эта фраза — как бальзам на моё нелюбящее её сердце. «Она не нашла выручайку!» — Возможно, это не тот портрет. Их там было несколько, слишком много троллей, а тролль должен быть один. И у него дирижёр. Где дирижёр, блин?

Кажется, я и Мэриам читали одни и те же фанфики в прошлой жизни. Почему? Да потому что у нас одинаковое заблуждение касательно того, как должен выглядеть портрет перед выручай комнатой. Она даже дирижера вспомнила так же, как и я.

Искала Мэриам Выручай-комнату как-то странно. Я, если честно, ожидала, что, не открыв заветную дверь напротив полотна, Стюарт попросту начнет ходить мимо всех стен на этаже и рано или поздно наткнется на нужную. Но нет. Эта радужная просто открывала двери, заглядывала, будто бы надеясь найти за ними склад, и, недовольно захлопывая, шла к следующей.

И вот Мэриам подошла к моей художественной галерее. Я напряглась вся, от пяток до корней волос. Она потянула за ручку — не открылось. Конечно не открылась. Всё-таки я наложила вполне себе классические, но сильные чары, которые при необходимости снимет любой преподаватель и некоторые старшекурсники, но не все остальные ученики.

А, когда Мэриам вытащила палочку и произнесла: «Алохомора», — я задержала дыхание. «Как поведёт себя её магия?»

Стюарт подёргала за ручку и ничего. Она снова:

— Алохомора!

И снова тот же результат. Девочка даже опустила палочку и, просто держась за ручку двери, продолжила произносить «Алохомора, Алохомора», но ничего так и не случилось.

— Алохомора, ну же! — уже с нотками истерики, Мэриам стукнула по двери своей палочкой без какого-либо почтения. — Тупая бракованная деревяшка! Долбанный проводник, который крадёт мою магию!

«Она серьёзно?! Проводник, крадущий магию?» — смех я сдержала с неимоверным трудом, закрыв рот ладонью.

Но тут меня осенило: она не имеет мэрисьюшной силы. Ни с палочкой, ни через прямой контакт Стюарт не может читерить по жизни, как я. Есть шанс, что у неё и есть что-то иное, ещё не открытое, но точно не запредельная магия избранной.

«Слава всем маггловским богам — она обычная ненормальная с комплексом Бога!»

Стюарт уже покинула коридор, сердито топая, а я на этой радостной ноте отправилась к себе в кабинет — с почти эйфорическим ощущением удовлетворения. Напевала что-то под нос, даже пританцовывала по пути, а перед тем, как начать рисовать, крутила кисть в пальцах, как дирижёр в своей маленькой симфонии возмездия.

Сев за холст, я снова оглядела свою картину. Её уже можно было назвать почти законченной — оставались последние штрихи, выравнивание теней и ещё немного детализации.

Пока я аккуратно двигала кисть, в голове вдруг промелькнул знакомый образ: Дориан Грей. Красавец с вечно прекрасным лицом, за которого гниёт его портрет, отражающий его душу. Кстати, актёра, который сыграл Дориана, частенько представляли как молодого Сириуса Блэка в разных видео в тик-токе.

«Интересно, если бы я нарисовала Мэриам в таком же портрете, что отразила бы картина? Как бы выглядела её душа? А ещё было интересно, а существуют ли подобные картины в этом мире?»

И вот к вечеру, ещё до отбоя, работа была завершена.

Я откинулась в кресле и с удовлетворением посмотрела на результат. Мэриам Стюарт, как живая, в полный рост. В школьной форме Гриффиндора, мантия аккуратно спадает с плеч, палочка в руке — поза чуть пафосная, как она любит. Волосы яркие. Лицо — предельно фотореалистично. Но смотрела я больше не на неё, а на весь портрет в целом, любуясь своей работой.

Из токийской сумочки вытащила одну из тех книг, которые лучше не доставать при свидетелях и при Гермионе — отберёт. Дверь уже заранее была закрыта. Если вдруг сюда начнут ломиться преподаватели, улики спрятать я успею. Ещё раз внимательно всё перечитав и убедившись, что ничего фатального я не упустила, вернула книгу на её законное место — поглубже в сумочку.

Произношение чар, которые должны были дать возможность прикрепить проклятие к картине, я отрабатывала не один день. Всё-таки китайский язык — штука непростая. Мало того что у каждого слога может быть четыре разных тона, так ещё возможен вариант вообще без тона. А уж этот проклятый — иначе я его назвать не могу — звук между «э», «а» и тем, как рычит демон, восставая из преисподней, это вообще отдельная песня.

Я прикоснулась к уже высохшей части картины и медленно, чтобы не ошибиться, произнесла заклинание. Картина словно вздрогнула, совсем чуть-чуть. И снова замерла. Чары оживления накладывать на такой холст не только не следовало, но и было опасно для художника — проклятие могло отразиться обратно.

Убедившись, что главные чары сработали (наверно), я следом наложила сразу два сглаза.

Первый — мелкий, мстительный, но эстетически важный. Волосы. Мэриам постоянно то откидывает пряди, то взмахивает ими, то крутит локоны на пальце, всеми силами стараясь привлечь к ним внимание. «Теперь она будет привлекать к ним внимание ещё больше». Волосы будут путаться. Постоянно. Без причины. На ровном месте. И сколько бы раз она их ни расчёсывала — в итоге они опять начнут собираться в колтун.

А вот второе проклятие — куда интереснее. Несколько раз в день не по расписанию, не по закономерности, прямо в ходе разговора, Мэриам Стюарт будет непроизвольно произносить: «Я тупая высокомерная стерва-выскочка». И это может произойти вообще в любой момент. Звучит по-детски? Да. Но учитывая характер радужной, ей будет достаточно и пакости уровня детского сада. Ведь если пытаешься обидеть человека, делай то, что его реально заденет, а не то, что кажется обидным именно тебе.

Учителя, конечно, быстро поймут, что дело не в новой манере разговора самой Стюарт. И, конечно же, достаточно легко снимут проклятие. А потом будут снимать ещё раз. И ещё раз. И ещё раз.

«Ммм, ляпота!»

— Ухх, — довольно потягиваюсь я, глядя на только что проклятую мною картину.

Потрогала пальцем — сухая. Я снова применила заклинания, но на этот раз это были чары, снимающие холст с рамы, свернула картину в рулон и пошла на выход. Коридор за дверью был пуст, но — как говорится — доверяй, но хамелеон. Особенно, если несешь запрещённые вещи.

В этот раз дорога до Выручай-комнаты оказалась иронично удачной. «Судьба, спасибо тебе за мою мэрисьюшность!» Буквально в нескольких шагах от нужной стены топталась Мэриам Стюарт. Выглядела она так, будто готова обвинить сам замок в предательстве. Открывала двери, заглядывала в пустующие классы, снова бормотала себе под нос, что «картина не та», «портрет должен быть другой», «троллей слишком много» и «мир — ложь». Через минуту она ушла, не найдя Выручай-комнаты. Опять.

«Я плохой-плохой человек. Нельзя наслаждаться страданиями ребёнка. Ай-яй-яй! Но как приятно!»

Я подождала, чтобы радужная не вернулась и вошла в комнату. Помещение, как всегда, среагировало безупречно. Комната выдала вариант захламлённого склада-музея».

Решение не накладывать никакие скрывающие чары было принято еще на этапе создания картины. А смысл? Картину, в принципе, никто искать не будет. А если в Выручай-комнате кто-нибудь достаточно умелый будет просто искать зачарованные вещи, ну, так тут куча таких — холст не сильно на этом фоне выделится.

И если рассматривать совсем уж маловероятный шанс: сюда придут какие-нибудь профессионалы, умеющие накладывать чары, отображающие уровень, скажем так, скрытности предмета. Да, такие чары есть, и их используют в министерстве для обнаружения спрятанных магических предметов. Причем скрытые не в смысле визуально невидимые, а в смысле скрыто, какая магия на них наложена. И если этот маловероятный, фантастически невозможный шанс случится, то именно скрывающие чары выдадут расположение этой картины.

«Хотя, с моей уникальной магией может сработать скрыть даже чары скрытия…»

Кстати, вот именно то самое обидное: часть заклинаний, которые применяются в министерстве на серьезных должностях по снятию проклятий и выслеживанию преступников, — хрен добудешь в обычных книжных магазинах.

Я рассматривала помещение и прикидывала, куда засунуть полотно. Первая мысль: в шкаф. Банально. Надёжно. И тут их была целая гора до потолка, как конструктор Лего — шкаф на шкафе, один перекрывает крышу другого, из задних створок третьего торчит кусок зеркала, один даже с биркой «не работает» на дверце. Но почему-то это было не то.

Я прошлась между стеллажами. Гора мётел. В принципе, на старые модели можно намотать на то место, за которое держатся руками наездники. Раньше так делали, чтобы лучше хвататься. И всё равно нет.

«Мне нужно что-то гениально простое. Настолько простое и бесполезное, что это никто не тронет».

И я нашла. Огромная, грязная, уныло-буро-жёлтая куча заляпанного и порванного постельного белья: наволочки, скомканные простыни, пододеяльники, которые по виду помнили ещё салемские процессы. Они были, как бы это сказали искусствоведы будущей современности, «художественно прекрасно скинуты в кучу до потолка, отображая этим некий протест, сложность бытия и хаос в жизни человека».

«Во загнула», — я даже усмехнулась своим мыслям.

Аккуратно, чтобы не нарушить архитектуру этого мягкотканевого ужаса, просунула свёрнутое полотно внутрь.

«Глубже. Ещё чуть-чуть. Отлично!»

Холст утонул, как будто его там всегда ждали.

И вот я уже стою, выпрямившись, оглядываю своё великое злодеяние. Моё проклятое произведение искусства — аккуратно и тихо похоронено под тонной белья, требующей магической стирки.

— Посмотрим, как ты теперь будешь себя вести, мисс Мэри Сью, — я развернулась и вышла из Выручай-комнаты с той же лёгкостью, с какой люди после экзамена выбегают из аудитории.

«Ну что ж, посмотрим завтра, как сработали мои чары».

---------------

Арт: портрет Мэриам Стюарт

---------------