Этот день начался поздно, совершенно не так, как начинались предыдущие: позже рассвета, позже петухов, непонятно каким образом слышимых даже в Старой Крепости, и совсем незадолго до обеда.

Он не любил валяться в постели, лениво нежиться в ней всё утро — сутки и без того слишком коротки, чтобы отнимать у своей жизни драгоценные часы. Ведь потерянное на зевки и ворочания время можно было потратить куда интереснее. Или даже куда приятнее, пусть даже часть вариантов из «приятного» в последние месяцы оказалась исключена.

Зачем спать, если можно выйти во двор, размяться, побряцать мечом или зарыться с головой в бесконечные отчёты, сводки, доклады, таблицы и прогнозы. Каждый восход солнца дарил бесценную возможность опробовать себя в новом деле, и лишаться её по прихоти собственного бестолкового организма — глупость.

Но только не сегодня. Сегодня — отдых, короткий выходной перед церемонией, чтобы сразу же по возвращению домой налечь на свои обязанности с новой силой. А ещё сегодня — проводы, весёлые поминки добровольно оставленной холостяцкой жизни, так что единственное, что должно сегодня заботить — как не попасться на глаза невесте пьяным до нестояния.

Не самая сложная задача, ведь у неё всё то же самое.

Реленор встал с кровати и натянул на себя грубую холщовую рубаху. Умывшись в принесённой слугами бадье, он задумчиво посмотрелся в зеркала и провёл тылом запястья по отросшей щетине.

Брить или не брить, вот в чём вопрос.

С одной стороны, на свадьбе лучше быть бритым. А ещё причёсанным, надушенным и разодетым во все наидрагоценнейшие ткани. Если ты даже на собственной свадьбе выглядишь как нищий странствующий рыцарь, что тогда о тебе думать?

А с другой стороны, почему бы и нет? Если кто-то не признаёт в нём графа без надлежащей одежды, то это проблемы исключительно этого кого-то. Простенькая проверка на интеллект, так сказать.

Однако, есть ещё и невеста.

Реленор поморщился, высунулся в коридор и кликнул служанку.

— Да, милорд? — неуловимо, точно призрак, возникла она из-за угла.

— Позови цирюльника, — с обречённостью в голосе приказал он.

— Да, милорд.

Не успела каким-то чудом залетевшая в комнату муха сделать и три круга под потолком, как из-за двери показалась стариковская полулысина, кое-как прикрытая жидкими и почти прозрачными седыми волосами. Её обладатель, натужно кряхтя, втащил внутрь небольшую тележку, состоящую из множества полочек и ящиков.

Молодой лорд, усевшийся на стул перед зеркалом, молчал, с покорностью принимая свою судьбу. Судьбу провести на этом стуле два мучительно долгих часа.

Мастер ножниц и бритвы, укрыв его плечи простынёй, вооружился чашкой размоченного в воде тёртого мыла и, нанеся на лицо Реленора густую пену, вознамерился было что-то сказать, но не нашёл в себе сил противостоять мрачному взгляду герцогского отражения.

В конце концов, он на то и мастер, чтобы делать свою работу без лишних уточнений.

*****

Поздний день. То самое время, когда зимой солнце уже клонится к закату, и уже через полчаса, резко, как затухшая лучина, свет померкнет, сменившись непроглядной тьмой. Но так — зимой, а в начале лета этот час — лишь середина, отмерившая скучную половину и предвосхищающая новую, неудержимо-счастливую.

Лучшее время для пьянки!

— Ну наконец-то! — возликовал Мейве, подняв вверх руку с гигантским, чуть не со шлем размером, кубком. — Я заждался, мы заждались, выпивка заждалась, а жених всё прихорашивается и прихорашивается. Ты случайно гулянкой не ошибся, красавчик?

Ноулан-весёлый подмигнул и обхватил сидящего рядом кузена за плечи. Ноулан-мрачный проявления братских чувств не оценил и отстранился, впрочем, с не меньшим желанием взглянул на непочатую — пока что! — бутылку.

— Мейве, как всегда, чересчур жизнерадостен, — проворчал он, вытаскивая из ножен припасённый широкий нож и отрезая себе ломоть хлеба. — Но не могу с ним не согласиться. Опаздываешь!

Реленор отмахнулся от обвинений и одним росчерком меча срубил горлышко. Брызнувшее вокруг вино заляпало лезвие, словно свежая кровь. Перемахнув через скамью, молодой лорд смёл осколки со стола и впился зубами в истекающее жиром и соком горячее мясо.

— Во-первых, — он справился с вожделенным куском и утёр губы запястьем. — Герцоги не опаздывают, а задерживаются. Второе — я не опоздал, это вы, два обалдуя, раньше пришли. Кстати об этом — а где остальные?

Ниал — больше известный как Ноулан-мрачный или Младшенький — только скривился и тяжко вздохнул. Мейве, наоборот, расхохотался, глядя на кислую физиономию родственника.

— Его братья отказались, — пояснил Ноулан-весёлый. — Наотрез. Айрелл пробурчал что-то вроде «немогуделазанят», а Ананта жена не пустила.

— Да он сам не захотел! — возмутился печально-скорбный юноша.

— Как знаешь, как знаешь.

Ниал уткнулся в тарелку и обиженно засопел. Реленор уловил угрозу развлечениям и, не мешкая более ни секунды, разлил по кубкам багряную жидкость.

По традиции боевого братства: первая — без тоста. Молчаливая, но без слов понятная.

— Нет, так нет, — подвёл черту Реленор. — Нам больше достанется. Ещё раз! За смерть моей свободы!

— За твоё несчастье! — поддержал Мейве.

Его вечно недовольный кузен тоже присоединился к тосту, одним глотком опустошив свою чашу.

Следом пришло время третьей, но, пока они искали в слегка помутневших разумах нужную фразу, счёт вынужденно обнулился.

— Надо же! — в тесном кругу пьянствующих объявилось новое лицо. — Вино! Дичь! Девки! А меня и не звали!

— Девок тут нет, — не упустил шанса испортить шутку Ниал. — И тебя звали.

Бердыш плюхнулся рядом, пожав руку Мейве и нащупав ещё один кубок. Как по волшебству, в его необъятных ладонях появилась запечённая ножка свежеубитой утки.

— Как жизнь, Мейве? — поинтересовался он между укусами. — И что за паренёк сегодня с нами? Не видел его раньше.

— Кузен мой, — ответил Ноулан-весёлый. — Младший моего дяди Кевена и какой-то там по очереди наследник титула графа Ренниции.

— Ниал, — представился тот. — И я седьмой в очереди, самый последний. Если не считать Мейве.

— Даан, — протянул ему руку Бердыш. — Будем знакомы.

Снова выпили первую — за павших.

— Что, жених, — налил себе ещё рыцарь дома Ноулан. — Рассказать тебе, что с женой делать?

— А тебе не рассказать? — невозмутимо парировал Реленор, отбрасывая на пол опустевшую бутылку. — А то я могу.

Мужчины стукнулись краями переполненных серебряных бокалов.

— И даже в подробностях.

*****

— Пас.

— Пас.

-? %; *!

Хозяин праздника раздражённо сплюнул на землю, подгребая к себе кучку монет. На рассохшемся столе в укромной беседке в углу сада уже не было ни единого пятнышка, чистого от битого стекла, надкусанной снеди или разбросанных всюду карт.

— Не умеете играть — не беритесь.

Реленор насмешливо хмыкнул, открывая взору товарищей средней паршивости комбинацию. Продемонстрировав провал их подсчётов, он снова взял колоду в руки и перемешал.

— Да как? — возопил раскрепостившийся наконец Ниал. — Я же считал! Я следил за всеми картами!

— Я сбил тебя с толку. Трижды. Перед тем, как мы выпили, когда я рассказывал шутку и когда уронил кувшин, — признался Эрин, раздавая в очередной раз. — Раз — и ты ошибся. Тут как в жизни — надо планировать твою оплошность за тебя и заранее, может быть, ещё до начала партии.

Мейве ободрительно поднял кубок.

— Чтобы поражения научили нас победам.

— Хватит! — разозлился его младший брат. — Каждый раз, каждый, «№; %@, раз, когда ты напиваешься, ты снова и снова придумываешь эти… мудрости.

— Твоя злоба — в душе твоей, оставь её — и превознесёшься над собою, — погладил белёсый шрам рыцарь. — Ибо нет ничего ценнее, чем гармония. Гармония с собой, гармония с миром, гармония с людьми.

— Сейчас тебе даже я всеку, — поделился размышлениями Бердыш. — Вы почему после вина ролями меняетесь? Один был весёлый и ироничный, второй — грустный и задумчивый, а потом пара тостов — и вот уже наоборот.

Ноуланы промолчали. Реленор, чтобы сменить явно зашедшую не туда тему, постучал пальцем по рубашке карты. Ноуланы и Даан одновременно и совершенно одинаково поморщились.

— Не, дружище, и не проси, — отказался дружинник. — У меня и без того жалованья не хватает.

— Меньше на девок траться, — посоветовал ему лорд. — Привыкай к жизни в браке.

Бердыш жестами послал его куда подальше. Реленор ответил тем же, но добавил определённости в последующем занятии. Даан повторил за ним, дополнив процесс новыми действующими лицами.

— Может, в «Розовый сад»? — спросил окосевший Ниал. — К девкам?

— Не выйдет, — обрубил его надежды кузен и показал на Эрина. — Там ненаглядная этого.

— Леди? — удивился младший. — А она-то что там забыла?

— Девичник у неё, — пояснил Реленор. — Решила поразить всех благородных фрейлин-«подружек» сразу.

— За это стоит выпить! — обрадовался Ниал.

Мейве нагло перехватил у брата бутылку, силой усадив его на стул обратно.

— Куда тебе ещё? Нажрёшься ты, а стерва нудеть будет над ухом у меня ещё неделю. Ой, мальчик напился! Ой, ты за ним не присмотрел! Ой, какой позор на всю семью! Думаешь, мне нравится это всё слушать?

— Не такая уж Адейр и стерва, — пробурчал Реленор. — У вас там с десяток мужчин в семье, через одного женатые, и у всех баб по сыну. А у неё — только десятилетняя дочка и престарелый муж.

— Про отца так не говори, — грозно (по его мнению) надвинул брови Ниал.— Он пусть и старик, но пока в силе. Может, у меня ещё брат родится.

— Хрр… — поперхнулся Бердыш травяным настоем, которым запивал крепкую брагу. — Ничего-ничего, продолжайте. Просто воздух не в то горло попал.

Аристократы отвернулись от него, но желание продолжать спор потеряли. А вполне естественное желание для не слишком трезвых и довольно-таки пустых голов найти развесёлые и незабываемые приключения — нет.

Девки, прячьтесь под лавку. Собаки, забейтесь поглубже в будки. Прохожие, прижмитесь к стене. Стража, закройте глаза. Дамы, отвернитесь.

Молодежь идёт дебоширить.

И этого нашествия город может не пережить.

*****

Вспышка. Один.

— Эй, лорд! Давай к нам! — призывно машет Мейве, стоящий по пояс в ледяной воде канала. — Тут рыба с твой меч!

— Какой меч? — на всякий случай уточняет Реленор, без лишних понуканий спрыгивая с бортика набережной.

Холод обжигает ноги, безнадёжно портя сапоги, но добирается только до верха бёдер. Невысокий рыцарь завистливо морщится, приподнимаясь на носках в попытке вытащить из мутноватой жижи чувствительную область.

— Который из стали! — поясняет он. — Ну, давай же! И… И…

Ноулан слепо шарит руками в воде, нащупывая добычу. Обрадованно вскрикнув, он достаёт наружу нечто склизкое и длинное, но тут же с громкими и протяжными чертыханиями роняет обратно.

— ААИИИИ! — тонким голосом взвизгивает его младший брат. — ЧТО ЭТО?

Ниал выпрыгивает из канала, повисая на каменной стенке берега под заливистый хохот остальных.

*****

Вспышка. Два.

— Пой! — приказывает хмельной Ноулан-уже-не-такой-мрачный наряженной в разноцветный костюм девчонке-трубадуру. — Не могу уже слушать это №;%:^!

Она сжимается в дрожащий комок, перепуганная шумной компанией пьяных мужчин, громогласно и совершенно отвратительно затянувших строевую.

— Как дохнули перегаром! — надрывается Мейве, отплясывая в обнимку с Реленором. — За сто вёрст разит!

— Значит, выпили недаром! — вторит им Даан, безуспешно ловящий служанку. — Будет враг разбит!

— Да заткнитесь вы! — вопит доведённый какофонией до исступления Ниал. — Пусть бард поёт, она умеет! И не очередную похабщину!

Эрин тычет в бок своему напарнику, и вместе они валят с ног наконец загнавшего девушку в угол Бердыша.

— Пой-пой, соловей, — разрешает он трубадурше. — Лови золото!

Монета скрывается в её рукаве, как будто исчезая, а вместо этого в её пальцах появляется лютня.

*****

Три.

— Слышь, Ниал, а ты уже успел кого-нибудь, — покровительственно ухмыляется Даан. — Повалять, так сказать, м?

— Конечно, успел! — он пренебрежительно вздёргивает подбородок. — Мне уже шестнадцать, я даже почти что женат. Я опытный уже лов. лав… лив… *?:%… ловелас!

— Надо же! — прижимает ладони к щекам Мейве. — Как вырос мой маленький братец! Ах, как помню — будто бы ещё вчера — он прятался под юбку, а теперь сам их задирает!

— Не пугайте паренька! — с гадкой улыбочкой «одёргивает» их Реленор. — А то растеряется ещё в первую ночь — нам его жена спасибо не скажет.

— Может, ещё и скажет, — хитро прищуривается Бердыш. — Если хорошенечко попросить.

— А за это ты в морду отхватишь, — хладнокровно предупреждает Ниал. — Может, ещё и сейчас.

— Да?

— Да! — утверждает Ниал и бьёт ему локтем в нос.

*****

Четыре.

Вокруг — пустота, открытое всем ветрам ничего. Под ногами — узкая и крутая крыша, и её конёк жалобно скрипит под шагами.

— Тихо! — шипит Реленор. — Будете так топать, и они все разбегутся.

— Куда они разбегутся? — недоумевает Мейве. — Мы же ворота закрыли.

— Тайные ходы, — глухо поясняет Даан, прижимающий к лицу заляпанную кровью тряпку. — Или по саду, а ловить мне как-то больше не хочется.

— И не надейся! — фыркает лорд. — С твоей расквашенной харей тобой любая побрезгует.

— Шрамы украшают мужчину! — гордо выпрямляется Бердыш, вслед за остальными спускаясь на крохотный балкончик перед открывающимся вниз окном.

— Шрамы, а не разбитый нос! — хихикает Мейве, пролезая в образовавшуюся дыру вслед за Реленором. — Как у меня, например.

Он оборачивается, царапает ногтем прорезающий щёку след от вражеского меча и победно подмигивает.

— Да иди ты!

*****

Вспышка. Пять.

Откуда тут девки? Договаривались же — никаких девок сегодня.

— А уже завтра! — щёлкает пальцами Мейве, закружив в танце светловолосую девицу. — Да, ты это вслух сказал.

А где Ниал? Только что же был здесь! И… где ещё три куртизанки? Их ведь было больше. Не может же…

— Может-может, — Ноулан-весёлый отрывается от губ своей пассии и шкодливо улыбается. — И да, это тоже вслух.

…чтобы он ушёл с ними.

Ясно.

Похоже, самое время отсюда исчезнуть. Скрыться. Сделать ноги. Слинять. Незаметно сбежать. Применить сто первый фехтовальный приём.

И как только, чёрт возьми, их, пьяных идиотов, занесло в «Розовый сад»? Тут же Забель! И девичник! И половина всех юных девушек высшего общества! Ни в коем случае нельзя допустить…

— Поздно, — подмечает Мейве. — Посмотри вооон туда.

…чтобы его нашли.

Ладно, ?:%№»;:? (, невелика беда.

Великие воины женщин не боятся.

— Девок бояться — в бордель не ходить! — выдаёт очередную мудрость Мейве.

Философ, чтоб жилось ему долго и несчастливо.

*****

Забель в который раз покрутилась перед зеркалом, взмахнув тяжёлым, увитым бахромой и золотом подолом свадебного платья. Поёрзав плечами, она поправила лиф и оттянула кверху бровь.

— Мне кажется, справа больше туши, чем слева, — пожаловалась она, пристально вглядываясь в наложенный макияж. — И платье сползает.

— Не переживай ты так, — Марика сделала вид, что хочет обнять подругу, но предусмотрительно отстранилась. — Тебе всё сделали безупречно. Лучший портной лично пошил тебе наряд, лучшие умелицы тебя размалевали. Куколка, а не девица!

Дворянка поджала губы и поковыряла пальцем помаду. В отражении всё было не так: слишком бледное лицо, слишком большие глаза, слишком открытая шея. Мудрёная башня из волос на затылке, оттягивающие мочки ушей золотые серьги с ладонь размером, выщипанные тонкие брови — да она больше похожа на неупокоенного мертвеца, поднявшегося из затхлой могилы!

А должна блистать, поражать сердца, приковывать взгляды! Хотя бы на день затмить всех высокомерных красавиц столицы!

— Почему я девочкой родилась? — сокрушённо спросила она у потолка. — Не мучилась бы со всем этим: подготовь, организуй, нарядись, нарисуй на лице другое лицо! Пила бы неделю перед свадьбой без остановки, на свадьбе и ещё неделю после, натянула бы рубище на себя, сгребла бы миловидную невесту в охапку и развлекалась бы с ней без сна и отдыха! Надоело бы — сняла бы со стены меч и кольчугу и рванула бы в боевой поход: жрать из общего котла, спать на плаще да щупать крестьянок!

— Не жизнь, а мечта, — поддержала её Марика. — Надо бы лорда спросить: быть может, он тоже хочет поменяться местами.

Забель обречённо посмотрела на подругу и прижала руку ко лбу. Как же порой бывает стыдно за неё!

— Только не вздумай ему в самом деле подобное ляпнуть! Я ж сгорю со стыда!

Служанка весело засмеялась и запрыгала по комнате, как порхающая вокруг цветка бабочка. Легонько коснувшись рукава изысканного платья, она заскочила подруге за спину и томно задышала в оголённую шею.

— О, дорогая! Ты вернулась с войны, — спародировала она преувеличенно низкий мужской голос, густо приправленный рычащей хрипотцой. — Наши дети здоровы, сыты и благовоспитанны, скот плодится, а поля колосятся.

— Да ну тебя, — отмахнулась Забель, попытавшись развернуться к Марике лицом, но та, не скованная пышным нарядом, была неуловима.

— Хозяйство в порядке, слуги вышколены, в столовой тебя ждёт вкусный и горячий ужин, в ванной тебя ждёт горячая и мыльная вода, а в спальне тебя ждёт…

— Хватит!

— …а в спальне тебя ждёт горячий и мускулистый я! — служанка отпрыгнула на безопасное расстояние и согнулась пополам от беззвучного неостановимого смеха.

— Марика! — дворянка возмущённо топнула, звонко цокнув каблуком по полу. — Клянусь, если бы не платье, я бы тебя поймала и как следует выпорола бы!

— Ой-ой, — прижала ладони ко рту Марика, безуспешно пытаясь скрыть расползающуюся улыбку. — Выпорола бы? Но чем? Не вижу у тебя ни плёток, ни розог.

— Я бы выпорола тебя, как мать наказывает непослушное дитя, — строго, больно, но доходчиво.

— Прости меня, мамочка, глупая девочка Марика больше так не будет, — запричитала служанка, прикрывая руками тыл.

— Конечно, не будет, — согласилась Забель. — Сначала порка, а потом не будет.

*****

Этот звук — неожиданный, заставляющий сердце выпрыгивать из груди — его ни с чем не перепутать. В мыслях — сомнение, разум убеждает себя, что это ошибка, но в то же время верит и надеется на обратное.

Стук. Два стука, и пауза. Снова два стука, и снова пауза, идеально совпадающая со столь знакомым промежутком между шагами. Новый стук — более различимый, чем предыдущий — распадается на два близких друг к другу, на каблук и носок.

Ошибка? Ошибки быть не может!

Дверь комнаты распахнулась, явив Забель самого нужного, самого желанного, самого драгоценного человека на свете.

— Рыбка моя, я так по тебе скучала! — ласково улыбнулась вошедшая женщина.

Забель, чуть не запутавшись в полах платья, бросилась к ней на шею, но Ленора ловко увернулась, отскочив в сторону.

— Я тоже рада тебя видеть, солнышко, — она зашла дочери за спину и аккуратно ухватила за обнажённые плечи. — Но ты так платье помнёшь.

— Пусть, — попыталась насупиться пойманная в ловушку девушка, безуспешно скрывая расползающуюся улыбку счастья.

— Нет-нет, — мать отпустила её и будто бы щёлкнула по носу, но не задевая его. — Моя доченька должна быть самой красивой!

Забель отошла к массивному столу, стоящему у самой стены перед зеркалом, и с усилием оперлась на него, тяжело выдохнув. В отражении с печалью смотрела на неё самая обычная девушка, слегка припудренная снаружи наведённым лоском. И без того совсем не пышные волосы завязаны в дурацкий конус сверху, безнадёжно проигрывая тем знатным красавицам, для кого придумывали эту причёску. Плавность лица? Округлость линий? Тонкие брови? Нет. Суровый подбородок, словно сжатая челюсть, выступающие скулы, нависающий лоб — этого не мог скрыть никакой макияж. Она давно привыкла к своей внешности, смирилась, нашла в себе новую красоту. Но почему грудь жгло такой горькой обидой?

— Что такое? — обеспокоилась леди Ленора, тоже заглянув в зеркало.

— Ноги затекли, — отмахнулась Забель, загоняя проступающие слёзы поглубже. — Я целый день стою и стою, а присесть даже на минутку нельзя! Пусть лучше мнётся это… это… платье!

— А кто сбежал с урока грамматики и стоял под дождём в карауле? — лукаво прищурилась мать, задорно подмигнув её отражению. — В полном доспехе, между прочим!

— Это другое! — с жаром запротестовала девушка, всплеснув руками. — И дождя тогда не было!

— Конечно-конечно, само собой, — покорно согласилась Ленора. — И две недели ты чихала и кашляла просто так.

— Мама! — возмутилась Забель.

— Семнадцать лет как.

— Мама! — негодующе повторила младшая аристократка.

— Все дни недели, кроме вторника. — захихикала старшая. — И по вторникам тоже.

— Мама!

— Ладно-ладно! — Ленора сдалась, подняв кверху изящные ладони. — Пошутили и хватит.

Забель осуждающе свела вместе брови — остатки бровей, и её лоб рассекла глубокая поперечная складка.

— Не хмурься, — мать в очередной раз озарила её сиятельной улыбкой. — Морщины появятся. Смотри на меня — мне уже сорок два, а я почти и не постарела. Даже красивее тебя.

— Мама!

— Шучу, — хитро сощурила она левый глаз. — Но будешь такой недовольной, и это перестанет быть шуткой. Я, если твой отец меня обижает, не злюсь на него ни капельки. Приказываю, чтобы ему подавали только чёрствый гречневый хлеб без соли, и не злюсь. Потому и молоденькая до сих пор — злость старит.

— Кстати… — начала Забель, вспомнившая…

— …про отца, — подхватила мысль Ленора. — Цитирую: «Иди пока, наболтайся всласть, а я здесь подожду». Надеюсь, он сейчас не пьёт с твоим женихом или ещё кем-то.

— Он может, — признала девушка. — Но, раз уж так, то, наверное, наболтаемся…

*****

— …как следует.

— Это… — смутилась Забель. — Не хочу говорить об этом.

— Если не хочешь, то тем более надо! Особенно сегодня! — мать сильнее сжала её руку. — Поверь, тебе не стоит бояться.

— Я не боюсь! — твёрдо отрезала младшая Сиакер. — Просто… не хочу.

— Врёшь, — безапелляционно констатировала Ленора. — Хочешь. Ещё как хочешь.

— Вру?! — взъярилась девушка. — Тогда, видимо, она тоже хотела, а?! Только признаться стеснялась, да?!

Забель расплакалась на плече матери. Горячие слёзы уносили с собой расплывающуюся под глазами тушь, смывали пудру с щёк и размазывали по подбородку ярко-алую помаду. Но потревоженную старую рану, вновь занывшую где-то под сердцем, забрать были не способны.

— Тише, тише, — она прижала дочь к себе, не обращая внимания, как та безнадёжно пачкает выходное платье. — Всё было не так, и ты это знаешь. Но это не одно и то же.

— Да? — Забель оторвалась от мокрого рукава, тщетно пытаясь поймать падающие на белую ткань солёные капли. — И в чём отличие? Я тоже не хочу, как не хотела и она!

— Тогда он порежет себе палец, — прошептала Ленора. — Как твой отец.

— Порежет? Палец? — девушка вытерла лицо основанием ладони, окончательно превратив макияж в грязно-бордовую смесь.

— И у храбрейшего из храбрых и достойнейшего из достойных есть свои страхи. Этот страх — боязнь выпустить наружу глубоко запрятанные, худшие и премерзкие мысли. Боязнь пасть, утратить честь и гордость, собственное уважение. Те, кого это не пугает, — больны, навечно лишены звания людей.

Мать достала из декольте чистый белый платок и, обмотав им ладонь, принялась оттирать косметический ужас, поселившийся на лице дочери. Другой рукой она опытным движением нащупала спицы в причёске Забель и выдернула их, обрушив вниз водопад тёмно-коричневых волос.

— Мама! Погоди! — кое-как вывернулась из захвата девушка. — Меня всё утро готовили! И вчера ещё весь вечер!

Непослушные от лака пряди никак не желали вернуться обратно, разваливаясь у неё в руках. Не до конца отчищенная, с небрежно растрёпанной копной и обречённо-сосредоточенным выражением, она выглядела донельзя глупо, с трудом сдерживаясь, чтобы вновь не разрыдаться.

— Рыбка моя, твоему наряду и без причёски конец, — Ленора указала на заляпанное свадебное платье. — Новое уже явно не пошьёшь.

Забель опустила взгляд вниз и, заметив бурое пятно на подоле, мертвецки побелела, едва не лишившись чувств.

— Мама, что делать? — она выдавила из себя панический шёпот. — Мама, что делать?! Что делать?!

— Знаешь, твой отец однажды рассказывал мне одну историю о войне… — начала было леди Сиакер.

— Да какая история?! — голос Забель чудом не перешёл на истерический крик.

— Если короче, — мать успокоила её жестом. — Когда нельзя обойти стену щитов, надо без малейшего сомнения и со всех сил бежать на неё. Тогда она может дрогнуть.

— А?

— В нашем случае, если не можешь соответствовать традиции… — Ленора выдержала торжественную паузу. — Борись с ней! И тогда создашь новую!

— Что это значит? — растерялась девушка.

— Марика! — женщина позвала притаившуюся в углу служанку. — Неси сюда всю её одежду. И не забудь те самые чёрные шоссы!

— Мама?

*****

Граф Тордек Сиакер был невозмутим и безупречен, степенно вышагивая под руку с невестой. Сквозь стремительно седеющую в последние годы бороду не пробивалась забавная, еле заметная улыбка, которой он когда-то частенько смешил маленькую Забель. Пронзительно-синие глаза, точно такие же, как у неё, не сощуривались от сдерживаемого смеха, и ни один человек, сейчас поражённо смотрящий на них, не мог понять, что графу чертовски, по-хулигански весело.

А она могла.

Снаружи — влиятельный аристократ, суровый глава благородного дома, пусть не из первых, но весьма и весьма не из последних дворян в королевстве. Ветеран, прошедший тяжёлую войну, до самого последнего дня доблестно стоявший против войска победителей, и оборачивающий былое поражение в сегодняшний триумф. Но внутри — смешливый, как подросток, временами — пока ещё был моложе — задорный и никогда не унывающий. Маска, что скрывается под маской. Маска, которая заменила ему погибшего в боях себя.

И ему было смешно. Смешно, что каждый встречный напыщенный придворный раскрывает от удивления рот, чуть ли ставя руками на места упавшую челюсть. Смешно, что среди совершенно одинаковых дам и фрейлин его дочь ярко выделяется, словно ворон среди гусей. Смешно, что бесстрашная жена бросила ничем не прикрытый вызов всему высшему свету, и тот безропотно покорился. Смешно, что все благородные и чрезвычайно влиятельные персоны будут критиковать, злословить, даже поносить, но именно будут. Но сегодня они — бессловесные овечки, и всё их могущество, зависть и непримиримость — пустой звук.

Дорога к алтарю длинна, но длинна обманчиво. Всего две-три минуты, через празднично украшенные свисающими со стен нитями вьюна, уже успевшего выпустить маленькие цветки, через площадь, ломящуюся от людей — и дворян, и простого народа, к возвышающейся пирамиде из застеленных коврами досок, полной удобных лавок и круглых столиков.

К по-настоящему живой арке из крупных, ослепительно белых цветов, под которой замер её жених.

Это место ждало невесту. Ждало пышное платье, великолепное лицо, грациозную походку, робкий взгляд из-под спадающей вуали.

Но не дождалось.

Забель ворвалась в незыблемую традицию решительно и без промедлений. Она взошла на помост в явно мужском, уже немного истрёпанным временем, плотном тёмном камзоле (из гардероба… матери?) и неизменных чёрных шоссах, выставляя на всеобщее любование стройные ноги.

Сегодня она не была самой правильной, самой аристократически бледной, самой изящной. Сегодня на ней вообще не было никакого платья, а её волосы, абсолютно бесстыдным образом распущенные, ниспадали на плечи и спину, шевелясь на ласковом и тёплом ветру. Сегодня она не была красавицей.

Она была божеством.

Бесстрашным, неуязвимым, бесцеремонным и несгибаемым. Забудутся все красавицы, поблекнет их прелестный облик, но не она. Пять, десять, пятнадцать лет — все будут помнить, как сумасшедшая Забель Сиакер (в будущем — Эрин) вышла к алтарю в невозможном наряде.

Есть лишь одна вещь, что превыше любой традиции.

Сила.

В самом-то деле, как же удачно она выходит замуж.

*****

Пора было с этим, однако, заканчивать.

Оказывается, добрые полчаса стоять перед устремившей на тебя тысячи взглядов толпой чрезвычайно утомительно. В кой-то веки с самого утра радостно светило солнце, и денёк выдался, как это нередко бывает в позднюю весну, невероятно жарким.

Реленор, уловив момент прибытия невесты и, закономерно, оставшись без внимания, незаметно поправив неуютно сидящий кафтан. Толстый бархат стойко держал форму, но по столь жаркой погоде служил уже не украшением и статусной одеждой, а орудием жестокой пытки.

— Да смилуются над нами Ушедшие, да не опорочим мы великий долг, возложенный на нас, да не омрачим Уход Их…

Дородный священник — глава вегадорского Капитула и по совместительству настоятель Нового Храма (для молящихся братьев — Великого собора бесконечно благой Избавительницы), а также жадный до денег и власти прощелыга — отмечал каждую ступень, пройденную Забель, новой строчкой, с каждым разом всё заунывнее и заунывнее.

— Да пребудет мир и спокойствие на земле Их, да воссоединиться жизнь наша с замыслом Их, да обретём мы понимание Их…

Она ломала все преграды, все устои, расталкивала не такими уж и хрупкими плечами загустевшее придворное болото, переворачивала каждый день с ног на голову. Непредсказуемость и бесстрашие — жуткий сплав.

— И силой нашей веры, нашей преданности, нашей любви… Да вернутся Они к нам! — наконец закончил священник.

Она замерла слева, горделиво выпятив подбородок. Тысячи глаз, сгрудившиеся за спиной высшие аристократы, обомлевший священник — ничто не могла пробить её доспех из тонкого камзола.

Это… зависть? Какая разница, что бормочет святоша, какая разница, кто смотрит позади — слабая девушка, едва-едва вырвавшаяся из-под материнской юбки, за жалкую минуту ставит на колени половину столицы!

«Без страха» — девиз Сиакеров.

«Сияние» — девиз Эринов.

У неё — оба.

— Желаешь ли ты, Реленор из дома Эрин, сын Кая, связать навсегда свою жизнь с Забель из дома Сиакер, дочерью Тордека?

— Желаю, — слова продирают засохшее горло.

— Клянёшься ли ты перед взором Ушедших всегда заботиться о супруге, в болезни или в здравии?

— Клянусь, — разлепляются слипшиеся губы.

— Обещаешь ли ты пред глазами богов, что не предашь священный союз нечистой страстью к чужой женщине?

— Обещаю, — ворочается потяжелевший язык.

— Запомни свои обеты, ибо кара Ушедших вездесуща! Прими же это кольцо как знак нерушимости твоих цепей!

Жрец преподнёс ему золотой ободок с пронзительно-синим сапфиром и повернулся к невесте.

— Желаешь ли ты, Забель из дома Сиакер, дочь Тордека, связать навсегда свою жизнь с Реленором из дома Эрин, сыном Кая?

— Желаю, — её голос твёрд, как обычно.

— Клянёшься ли ты перед взором Ушедших всегда заботиться о супруге, в болезни или в здравии?

— Клянусь, — она выжигает свои слова в его голове.

— Обещаешь ли ты пред глазами богов, что не предашь священный союз нечистой страстью?

— Обещаю, — только неприметно бьётся жилка на шее, выдавая бешеный стук её сердца.

— Запомни свои обеты, ибо кара Ушедших вездесуща! Прими же это кольцо как знак нерушимости твоих цепей!

В ушах — глухой гул разогнавшейся крови, в сжатом кулаке — напряжение, в обострившемся зрении — предельное внимание.

— Да храните вы друг друга, как муж и жена!

Но в глубине души — надежда. Тщетная, отрицаемая разумом, но надежда.

— Горько! — вопит во всю свою мощь неугомонный Бердыш.

— Горько! — подхватывают дворяне.

— Горько! — скандирует толпа.

Опытный глаз безошибочно выцепил блеснувший посреди человеческого моря высверк.

*(?:%;$#@…

Ну почему они не могли подождать ещё минуту?

*****

Он шагнул ближе к ней.

Сотни глаз обжигали спину взглядами, алчущими, жадными до удовольствия, бесстыдно неотрывными, голодными до зрелищ. Но лишь эта синева под длинными ресницами сейчас имела значение, насыщенно-небесная, уставшая от томительного нетерпения и предвкушающая развязку.

Ещё на шаг ближе.

Парой сантиметров больше — и можно было бы ощутить тепло её ног, прижаться бедром и остановить мгновение. Но это ложь. Она далеко. Так близко и так далеко…

Забель замерла в ожидании поцелуя, навечно скрепляющего брачный союз. Сквозь потемневшую с приходом солнечных дней кожу пробивался соблазнительный румянец, а грудь вздымалась часто-часто, словно после длительного забега. Весь её мир сжался до крошечного пятачка возле алтаря, и за пределами зелёных глаз и бронзового лица больше никого не существовало.

Как бы не хотелось…

…Реленор, заведя свою голень за её, одним толчком сбил её на пол, тут же рухнув следом.

Скрип — это застонали доски помоста. Грохот и звон — упали со столов тарелки и кубки. Треск — лопнуло безмятежное ощущение праздника. Визг напомаженных фрейлин, удивление и растерянность в глазах дворян, испуганно пытающихся оторвать от шей ставшие вдруг невыносимо узкими накрахмаленные воротники. Вопли, топот, крики в давящейся и паникующей толпе.

И короткие, злые, раздражённо-сердитые ругательства ветеранов, безошибочно учуявших в хаосе разразившейся внезапно бури главный звук. Сухой, почти незаметный в окружающей агонии лязг. И ещё один. И ещё. И ещё.

Арбалет.

И потом протяжный шелест. До боли знакомый, до боли приятный, до боли ненавистный. Давний друг любого воина, старый, привычный враг, появления которого страшишься и одновременно ждёшь.

Мечи покинули ножны.

*****

Это был священник.

Как, *№»;%:(, как им удалось увлечь первого жреца королевства? Что ему посулили такого, чего у него не было? Власть? Деньги? Руку принцессы?

Однако, время сейчас не слишком подходящее для риторических вопросов.

Дородная туша святоши выхватила из широкого рукава длинный инкрустированный кинжал и без тени сомнений ткнула им в Реленора. Выпечка по утрам и ленивое чтение молитв подвели идиота, и он познакомился с собственным клинком чересчур близко.

Обтерев скользкое лезвие об залитую кровью рясу, молодой лорд мельком оглянулся. Со всех сторон площади, из окон, через балконы и ограждения лезли десятки мрачных фигур. Скидывая необъятные плащи, они обнажали скрытые под одеждой кольчуги и мечи, стальными цепями надвигаясь на заслон гвардейцев.

Из ближайших переулков, проходов и тупиков доносились лязги и вскрики — убийцы расправлялись со стоявшими на страже дружинниками и бегущими от побоища людьми.

Их было много. Больше, чем можно было предположить. Больше, чем можно было спрятать. Больше, чем можно было заставить идти на смерть. Больше, чем защитников.

Но недостаточно, чтобы убить. Недостаточно, чтобы перерезать вооружённых и готовых к бою воинов. Недостаточно, чтобы преодолеть стойкость закалившихся в огне былых войн ветеранов. И даже арбалеты не смогли бы переломить ход битвы.

Слишком мало стрелков и слишком далеко они от рокового помоста.

Удар тяжёлого сапога выбил подпиленную заранее половицу. Ладонь сомкнулась на удобной и привычной рукояти жаждущего крови клинка. Реленор вытянул меч из тайника и коротким кивком указал окружающим аристократам на припрятанное оружие.

— Хорошо, что ты не в платье, — он грубо дёрнул растерянную девушку за плечо. — Держись за мной.

Герцог спрыгнул на мощёную площадь и, протиснув лезвие между щитами гвардейцев, нанёс смертельный укол одному из нападающих. Человек, рефлекторно ухватившись за пронзённую шею, осел вниз без малейшего стона и всхлипа, будто соломенное чучело.

-Быстро, пробиваемся к собору, — приказал Реленор. — Забаррикадируемся и уйдём через подвал.

— К собору! К собору! — передали приказ по цепочке.

Убийцы не стремились осаждать ощетинившееся сталью кольцо. Их целью были не закованные в металл стражи, а мягкая и податливая благородная сердцевина. Перезрелый плод их добычи, пусть шипаст и ядовит, но кожура у него тонкая — всего одна линия щитов.

И в ней появилась брешь.

Всего один удачный выпад, и погиб один дружинник. Его соседи прожили лишь секундой дольше, не сумев прикрыть оголившийся внезапно фланг, как и их соседи.

Два удара сердца, медленных, как попавшая в мёд муха, и первая смерть нашла дворян. Ленатос Саннер, наследник Хойссы, юный, подающий большие рыцарь, не успел увернуться от лёгкого взмаха мечом, мгновенно перечеркнувшего его шею.

Долгую, чудовищно бесконечную минуту Реленор орудовал мечом, превращая воздух вокруг себя в яростно сверкающий на солнце шторм уколов, ударов, финтов и блоков. Неумолимо шагая вперёд, он оставался на месте, с каждым шагом всё больше отступая под натиском озверевших от пылающего в венах жара убийц.

Обманчивая открытость, и враг бьёт слева, без силы, без замаха, уповая на скорость, смертельную против лишённых брони противников. Размашистый удар плоскостью меча, и чужое лезвие отскакивает в сторону, более не способное защитить своего хозяина. Стремительная контратака, и хрустнула ключица. Кинжал пробивает глаз почти не прикрытого шлемом чуждого лица.

Два-три взмаха, уйти назад, и новый враг — череда боя сливается в бессвязную кашу, лишая контроля и понимания. Бой без строя — самоубийство, где шансы выжить — лишь вопрос удачи. По рассечённой щеке лилась горячая кровь, увлажняя пересохшие губы и оставаясь тошнотворным привкусом на языке. Взмах, блок, отступить. Укол! Шаг вперёд, дважды назад…

Через минуту безумие закончилось.

Меч убийцы, злобно блеснув на свету, нашёл щель в его защите и размашисто врубился в незащищённый бок.

*****

Даан не любил сражения.

Он много чего не любил. Чистить отхожие ямы. Стоять всю ночь на посту. Спать на промёрзшей земле, высасывающей жизнь мертвецким холодом через тонкую лежанку. Маршировать пешком по три десятка километров за день, после чего с зубным скрежетом оттирать обмороженные пальцы ног.

Он любил просыпаться в тепле и удобстве, желательно, не в одиночестве. Любил неспешно завтракать по утрам, методично обдумывая планы на день. Любил от души пошутить и повеселиться. Любил сходиться в схватке, не ради битвы или смертей, но ради азарта и развлечения.

Но среди нелюбимых занятий особенно выделялись сражения.

Отнять чужую жизнь — в этом нет ничего возвышенного и благородного. Это слишком просто, слишком равнодушно, словно естественно. Но что хуже всего — похороны. Видеть, как падают твои товарищи, чтобы больше никогда не встать, один за другим, те люди, которые ближе полузабытой семьи, те, с кем пил, травил байки, отдыхал в купальнях…

К этому привыкаешь. Но только до того момента, как оно повторяется, вновь и вновь.

Даан принял удар на щит, отбив его в сторону, и тут же нанёс свой. Бессильно чиркнув по звякнувшей кольчуге, меч соскользнул дальше, но рыцарь успел вернуть руку назад, не дожидаясь ответа. Проклятая железяка не могла прорубить металлические звенья, и Даан глубоко жалел, что поленился прихватить с собой любимый бердыш.

Против него, как говорится, нет приёма.

С каждой секундой они отходили назад, с трудом удерживая тонкую ниточку сомкнутых щитов, грозящую прорваться сразу в десятке мест. За спиной истошно вопили перепуганные дворянки, и это обнадёживало. Пока что. Пока они визжат, они живы, и, значит, враг всё ещё только впереди.

Каждые два шага из цепочки выпадал дружинник, ловко отскакивая назад и присоединяясь к отражению прорыва. Его братья по оружию в мгновение ока снова смыкали линию и отступали, чтобы дать возможность вырваться ещё одному.

В ушах — вопли и крики. Перед глазами — ряды врагов, по неведомой причине до сих пор не прорвавшие строя. Внутри — гулкий стук судорожно бьющегося сердца, а через горло продираются чёткие, бессознательные, вбитые намертво приказы.

— Шаг! Шаг! Четыре! Шаг! Шаг! Девятнадцать! Шаг! Шаг! Восемь! Шаг! Шаг!

Сколько так продолжалось? Минуту? Пять? Полчаса? Пустой взгляд с запоздалой скорбью скользил по оставляемым на камнях телам. Раненые, поскользнувшиеся, упавшие — они не успевали встать, не успевали получить помощь союзников. Убийцы не брали пленных, не оставляли за спиной недобитых, отмечая свой путь всё новыми и новыми трупами.

Но они остановились, потянувшись назад. Три метра, пять метров, десять… С каждым шагом отдаления оставшиеся в живых вздыхали свободнее. Но враги не ушли. Их осталось мало для атаки, но много для защиты.

Шаткое равновесие.

В ничьей нельзя победить. И нельзя ввязываться в безнадёжный бой.

— В квадрат! — громогласно приказал Бердыш. — Отступаем в собор!

Обернувшись на секунду, он заметил у своих ног мёртвого убийцу, придавившего своим телом бездыханную жертву. Некогда элегантная причёска леди спуталась, превратившись в жуткий комок крови и волос, а точёные черты не по-женски сурового лица исказились в навечно застывшей гримасе боли.

— Что стоишь, башня? — открыла глаза «убитая». — Этот урод… кхе… тяжёлый!

Видимо, не навечно.

Даан легко отбросил мертвеца в сторону и подал даме руку. Заскрежетав крепкими ногтями по стальному наручу, она смогла встать и, подняв с земли чей-то клинок, взрезала свою окровавленную юбку. Резко выдохнув через зубы, аристократка одним усилием порвала платье, сразу и верхнее, и нижнее, и явила миру чёрные шоссы очень знакомого фасона — проявление скрытого бунтарства.

— Сейлан Илим, баронесса Айверская, леди Пелльтера и Одинокого Шпиля, — совершенно по-мужски протянула она ладонь для рукопожатия. — Очень приятно.

— №; %: «! — не сдержался Даан, подавив желание броситься в одиночную атаку (обязательно самоубийственную).

— Надо же! — Сейлан предвкушающе облизнула изящные губы. — А я-то думала, кто же такой мой загадочный поклонник, скромно подписавший герцогское письмо своим прозвищем. Попался!

— №; %: «!

*****

— Сюрприз, однако! — уведомил Реленор уже умирающего врага, заполучившего кинжал в шею.

Сквозь широкую прореху в одежде показалась спрятанная кольчуга, сумевшая уберечь хозяина от смертельного удара.

Лорд шагнул вперёд и поморщился от боли — броня не дала вражескому клинку рассечь ему печень и познакомить поближе с окружающим миром его мир внутренний, но силу погасить была не способна.

Вокруг уже образовалось чистое пространство — убийцы отступили, грозными тенями нависнув над сжавшимся кругом, но нападать не торопились. Те из них, кто не успел выбраться из ставшей западнёй бреши, получили пару незапланированных отверстий рядом с жизненно важными органами и наконец-то лишили столицу своего общества.

— В квадрат! — раздался бодрый, как всегда, голос Бердыша. — Отступаем в собор!

— В квадрат! — подтвердил Реленор, стерев запястьем залившую лицо кровь.

Не прошло и двух секунд, как оставшиеся в живых гвардейцы — со звёздами на сюрко и, редко, другими гербами — дисциплинированно встали в строй, увлекая нестройную толпу аристократов в сторону величественного строения, далеко выступающего на Храмовую площадь.

Герцог нащупал взглядом стройную темноволосую фигурку в узких чёрных шоссах. Забель, совершенно не пострадавшая от нападения, о чём-то взволнованно щебетала с матерью, на двоих ухаживая за раненной рукой своего отца. Граф только фыркал на подобную заботу — в конце концов, от глубокой царапины ещё никто не умирал — но всерьёз противиться не собирался.

Мимо просвистел одинокий арбалетный болт, с коротким звоном бессильно отскочивший от брусчатки. Враги (Наёмники? Предатели? Тайные убийцы? Иноземцы?) уходили с площади, растворяясь в тени переулков. Они уже сделали чёрное дело, залив улицы города кровью. Не кровью животных. Не кровью людей. Они выпустили из жил священную, хранимую поколениями, благородную кровь, не смывающуюся дождём и слезами.

Кровь аристократов смывается лишь кровью аристократов.

Едва приоткрытые двери Нового Храма вбирали в себя ручеёк отступающих. Опасность снаружи даже не слишком-то притаилась — десятки внимательных глаз провожали их, а неподалёку приближался мерный топот подбитых гвоздями сапог, отбивающих нарастающий ритм погибели.

Из-за крыш показались первые столбы дыма, пока нечёткие и полупрозрачные, но с каждым мгновением они крепли и росли, угрожая обуять безжалостным пламенем целый город.

Реленор зашёл внутрь «крепости» последним, с грохотом захлопнув тяжёлую створку, и помог опустить массивный засов.

Этот день Мегрейт не забудет никогда. Не забудет пожаров. Не забудет убийств. Не забудет кровавой свадьбы.

И не забудет плащей на плечах напавших. Вернее, вышитой на спинах троицы ярко-лазурных молний.

Герба дома Тиалес.

*****

— Отвечай! Архин! — принц неотрывно следовал за ним, гулко чеканя шаги. — Я жду ответов! Что это было?!

— Вооружённое нападение, — ворчливо ответил Дарен, не поворачивая головы.

Коридоры и дверные проёмы постепенно заполнялись стражей, оберегающей охраняемых дворян от внезапной атаки. Тонкая корка спокойствия перед бушующей за дверями бурей. Обманчивая безопасность перед окружающей тьмой неизвестности.

— Архин! — сильнее раздражался Кварион. — Что. Это. Было.

— А мне больше интересно, где сейчас твоя ненаглядная жена, — старый герцог не удержался от язвительного комментария. — Может, ты ей надоел?

— Ещё одно слово о моей жене, — зарычал озверевший принц. — И я отрублю тебе голову.

— Не знал, что в королевских правах есть ещё и такое.

— А я не буду тебя судить, — глаза наследника престола сощурились от ярости. — Вызову тебя на поединок. До смерти.

Дарен ехидно усмехнулся, жестом отправив дружинника к удобному для обстрела узкому окну, больше похожему на клиновидную щель.

— Смотри, как бы тебе не пришлось пришивать её обратно.

Принц злобно захрипел и умолк.

— Что с периметром? — обратился герцог к руководящему обороной Реленору.

— Перекрыли выходы и лестницу в подвал, — тот оторвал от лица влажную от воды и крови тряпку. — Пока спокойно.

— Отправь кого-нибудь проверить верхние этажи, — приказал Дарен. — И уводи людей через тайный ход. Здесь нас слишком мало, чтобы обороняться.

— Сообщение, — Реленор выудил откуда-то стрелу с примотанным к древку обрывком верёвки и показал прочитанную записку. — Остальные отряды стягиваются к воротам Старой Крепости.

— Отлично, — кивнул Дарен. — Действуй по четвёртому разделу.

Младший лорд хотел было что-то возразить, но одёрнул себя и ушёл выполнять указания.

*****

— Милорд? — подняла голову почему-то знакомая служанка. — Вам что-то нужно?

— Принеси с кухни еды в библиотеку, — распорядился старый герцог. — Вина не бери.

— Да, милорд! — скрылась за поворотом девчушка.

Дарен наконец добрался до вожделенного кресла, ранее уютно гревшего во время полуденного чтения зад не столь давно упокоенного настоятеля. Всё-таки с каждым годом ноги отнюдь не становились выносливее и крепче, и стоять несколько часов кряду было всё труднее и труднее.

Он любил окружать себя книгами — светскими, религиозными, научными. Как бы не был тяжёл день, как бы не наваливалась усталость, но созерцание пыльных переплётов и однообразных полок словно вдыхало в его грудь новую жизнь.

Но сегодня шум и беспокойство победили чуть шелестящую атмосферу безмятежных страниц.

— Архин! — распахнул дверь разгневанный принц. — Вы так и не ответили!

— Спроси у Тристид, — отмахнулся Дарен, лениво прикрыв единственный глаз. — Не мой же герб на убийцах.

— Да как вы…

Но фраза так и не покинула губ Квариона. В импровизированный кабинет запрыгнула вернувшаяся мертвецки бледная служанка, рассыпав по полу скудную жреческую пищу.

Она пыталась что-то сказать, о чём-то донести, но не могла вымолвить ни слова. Впрочем, приглушённые расстоянием ругательства и лязг стали о сталь говорили о происходящем лучше всяких слов.

Дарен встал с кресла, выпустив на волю полутораметровый клинок. Принц потянул из-за пояса свой меч. Девица юркнула в угол.

И вовремя: через порог шагнули трое убийц.

*****

Хорошо, что здесь есть, где размахнуться.

Герцог Северного Приграничья был уже немолод. Война лишила его глаза и восьми зубов, оставила на память полтора десятка шрамов и чуть кривовато зажившую после перелома ногу.

Он был не так быстр, как прежде. Не так ловок, как прежде. Он обрюзг и изрядно потяжелел за прошедшие годы.

Но оказался лучше, чем ожидали враги.

Он снёс плечом на мгновение замешкавшегося воина посередине, ускользнув от его выпада, и подрубил правому голень. Незадачливый противник молча рухнул на колено, удачно подставляясь под удар локтем в висок. Шлем выдержал, но полностью сберечь мозги хозяина не сумел.

Левой ногой — сбоку в колено третьему убийце, чересчур увлёкшимся поединком с принцем. Кварион явно был талантливее в фехтовании, чем, наверное, мог бы и сам предположить, раз опытный боец не смог до последнего разомкнуть с ним клинка.

Удар гардой в лицо поднимающемуся среднему, и три коротких укола. Ярко-алая кровь заструилась по доскам пола, обильно просачиваясь в стыки.

Ярко-алая…

Кровь…

Её так много…

Пролилось сегодня…

Капля за каплей…

Именно…

Тот.

Длинный клинок вышел из спины принца. Тёмно-серый, стальной взгляд в последний раз встретился с непонимающим, угасающим взглядом юноши, безжалостно преданного другом своего отца.

Свет померк в глазах Квариона. Свет померк над династией Зенгоров. Кровавое око больше не окинет суровым взором покинутую королями королевство.

Выбор сделан.

Стальные глаза встретились с испуганными голубыми, потускневшими от безнадёжной, обречённой мольбы.

Выбор сделан.

Минутой спустя герцог покинул некогда уютный зал, оставив за собой пять стремительно остывающих тел.