Долгие проводы — лишние слёзы.

В самом-то деле, насколько проще быстро, неожиданно расстаться с домом, не прощаясь, забывая, что вернёшься очень и очень не скоро?

Далёкий срок поначалу кажется несбыточным, теряется в повседневных радостях и заботах. Он остаётся там, глубоко, где-то на краю памяти, но всё же зудит, беспокоит. С каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой ощущение неизбежности надвигающегося рока нарастает, лишая сна, замедляя время, летящее, словно на крыльях, в тщетных попытках растянуть последние мгновения пребывания дома.

Чем ближе момент разлуки, тем ярче чувствуются секунды жизни. Разум изо всех сил сопротивляется наступлению будущего, но, оглядываясь назад, поражается краткости бесконечно долгого ожидания. Измученный, он не осознаёт прихода заветного события, блуждая в ускользающих от взгляда картинках прошлого.

Забель сидела на вершине полукруглой башенки, всего на пару метров возвышающейся над северной стеной. В руках девушка держала небольшой блокнот, терзая его грифелем и стараясь уместить на бумагу открывающийся глазам в последний раз вид. По камням под ногами, влекомые ветром, катались клубки вырванных и смятых страниц. Едва видимые, покрытые туманом горы, как вода между пальцев, просачивались из взора, спешно мечущегося между рисунком и окрестностями в безуспешных усилиях запечатлеть знакомый с детства пейзаж. Простирающиеся до подножия Полукольцевого хребта поля, кое-где перемежаемые обнажёнными зимой рощицами и мрачными ельниками вдоль замёрзших ручьёв, оседали под веками ослепляющими в сиянии утреннего солнца пятнами, но непослушные руки не могли повторить их на бумаге. Даже чернеющий городок у зияющей полыньями реки оказывался в блокноте совсем не там, у излучины Лефиса, где ему полагалось быть, и был вовсе не похож на себя самого.

В подрагивающих пальцах сломался хрупкий стержень, слишком сильно зажатый под водопадом переживаний. Громко вздохнув, Забель с хлопком закрыла записную книжку и откинулась на спинку стула, учтиво затащенного на башню притворяющимися зубцами стены дружинниками. Глаза невидяще смотрели в безоблачное насыщенно-синее небо, обещающем раннюю, тёплую весну после недели мартовских морозов. В голове не было мыслей, а слух с упоением ловил трель неугомонных воробьёв, стайками прыгающих по конькам крыш.

Тяжело оставлять родину.

Трудно представить, как будешь каждое утро просыпаться в другой спальне, как будешь называть домом совсем чужое место, как не сможешь подойти, обнять, поговорить с любым из тех людей, что так дороги глухо бьющемуся в груди сердцу.

Пройдёт долгое время, прежде чем уста перестанут произносить: «У меня дома». Дольше из памяти будут стираться черты лиц друзей и родственников. Но никогда родина не оставит человека.

Можно убежать, скрыться, назваться другим именем. Можно разучиться говорить на родном языке, поддавшись напору чужого. Можно отказаться от семьи, от детства, от юности.

Но нельзя спрятаться от зова любимого дома.

Ведь он идёт изнутри.

*****

— Папа, я согласна! — не выдержав вопросительного молчания отца, выпалила девушка.

— Герант, оставь нас, — отослал замершего с пером в руке писаря лорд. — Забель, ты о чём?

— Да что непонятного? Я согласна! Объявляй помолвку!

Забель не могла поднять взгляд и перестать смотреть на свою туфлю, пяткой которой она царапала гладкие доски паркета. Пальцы, сложенные на животе, неуверенно перебирали друг друга.

— Девочка моя, — Тордек, встав с кушетки, на которой до этого полулежал, подошёл к дочери и усадил её на край лакированного письменного стола. — Доченька моя! Волчонок! Расскажи мне, не волнуйся. Что случилось?

— Ничего не случилось! Что тебе ещё надо? Ты разве не этого хотел? — дворянка, вскинув голову, взглянула в глаза немолодого графа. Длинные тёмно-коричневые волосы разметались по плечам.

— Этого, — с трудом признал лорд. Хриплое слово со свистом покинуло пересохшее горло. Он, резко останавливаясь и меняя направление, прошёлся по кабинету, пока не рухнул на спасительный стул. Деревянные ножки протестующе заскрипели. Взор Тордека забегал по лепнинам, украшавшим стыки стен с потолком.

— Я не желал, чтобы ты страдала, как твоя матушка. Я не мог отдать тебя кому-то, будто мешок золота. Я надеялся, что тебе самой захочется выйти замуж. Поэтому я предал тебя. Предал себя. Я добивался, я настаивал, я требовал, чтобы ты решилась на это, чтобы сняла груз ответственности с моих плеч.

Голос графа сталью вырезал на его сердце огненные слова несдержанных обещаний, данных самому себе. Выгода застилает глаза, усыпляет совесть, подменяет правильные мысли на приятные, на те, от которых веет нечистым богатством, на те, что шепчут: «Так будет лучше».

Лучше для кого?

— Ты не жаждала покинуть нас, и я принял правила игры: не идти против твоей воли. Бесчисленные отказы, и я привык, что ты останешься дома, с родителями. Твои слёзы, и я ночами думал: «Что плохого в любимой дочке, что тебе так не терпится от неё избавиться?»

Тордек прервался. Подойдя к окну, он достал из неприметного тайника бутылку из тёмного стекла и зубами вырвал пробку. Багряная жидкость со звонкими бульканиями полилась в рот, капая с покрытого короткой щетиной подбородка. Опустошив сосуд, лорд со стоном опёрся на стол локтями, согнувшись пополам.

— Не раз мне доставляли письма, после прочтения которых я говорил себе: «Эта проблема решится через брак Забель». Я смотрел на тебя, издали, на моего милого волчонка, что так наслаждался уходящей юностью, и моё сердце сжималось.

Аристократ перешёл на хриплый шёпот, почти не слышимый из-под закрытого ладонями лица. Тордек поднял голову и, утерев взмокший после вина лоб, приблизился к девушке.

— Только сегодня я понял, что к свадьбе человек будет готов лишь тогда, когда дорастёт до неё, когда перестанет быть ребёнком.

Владыка Ольца, казалось, постарел на десяток лет. По вечно суровому лицу, обветренному всеми ветрами и закалённому в пламени войны, сквозь маску строгости и серьёзности катилась одинокая слеза. Он обнял Забель и положил подбородок на её плечо.

— А ещё я понял, что сам не готов отпустить тебя.

*****

Весело болтая, они сидели в беседке. Земля вокруг дорожек сада пестрела проталинами, а на ветках кустов набухали пока ещё чёрные почки. Повсюду в заточённой в камне рощице, пробуждающейся от зимнего сна, были слышны весенние звуки: шелест птичьих крыльев, шорох рано выползших на свет жучков, звонкая капель первой в году оттепели.

— …И этот чурбан говорит мне: «Торд, сколько можно быть таким напыщенным снобом? Пошли, отдохнём, там шикарные купальни, отличные девушки. Тебе понравится! Хватит вздыхать по своей ненаглядной, не денется она никуда!» Мы стоим перед ним, уже сгибаясь от смеха. Тут один такой же обалдуй слева от меня и тычет ему за спину: «Обернись, пьяный ты идиот!»

Граф отобрал у дочери недопитый кубок и опрокинул его в себя. На притворно обиженный взгляд он щёлкнул её по носу. Забель, охая и ахая, схватилась за пострадавшее место. Выдержав минуту непримиримого молчания (за которую Тордек успел выпить ещё порцию налитого из бочонка вина), она повелительным жестом приказала лорду продолжать.

— Он оборачивается, — отец угодливо поклонился. — и в ужасе замечает Ленору с деревяшкой в руке. Мы как раз были возле лагерной поленницы, и она, заслышав эти россказни, подобрала по пути оружие возмездия. Удар — а он у неё тяжёлый — и рыцарь лёг, как трава на ветру. С тех пор его только так и называют — Чурбан.

Забель неприлично загоготала и сползла под столик. Граф качнулся назад на стуле и открыл краник, присосавшись к нему губами. Весенний воздух и мягко пригревающее солнышко ласкали кожу и волосы, создавая мечтательное и радостное настроение.

Лучшее время, чтобы пропустить бокальчик алленцийского красного.

— Хватит, старый пропойца, — девушка вылезла из-под стола и прервала отцовское счастье. — Расскажи что-нибудь ещё. Что-нибудь интересное.

— Хочешь поинтереснее? Истории у меня закончились. Разве что как-нибудь потом вспомню другую.

— Потом будет совсем не скоро! — Забель требовательно уставилась на лорда.

— Потом… — Тордек задумался и нахмурил брови. — Потом может и вообще не быть.

— Ты о чём? Что может случиться? — обеспокоилась дворянка, едва не ложась животом на накрытую простой льняной скатертью столешницу.

Лорд Сиакер собрался с мыслями. С лица ушла царившая до этого улыбка, а скулы заострились. На лбу собрались глубокие складки. В тёмно-синих глазах блеснула сталь.

— Волчонок, в государстве неспокойно.

Ты это не раз слышала на уроках, но я повторю. Два с лишним десятилетия назад все нынешние графства да герцогства вцепились друг другу в глотки. Никто не знал, что в результате войны в самом деле родится единое королевство. Аристократы думали, что возникнут два-три мощных объединения, и каждый боролся за то, чтобы быть королём.

Не Вегадора, нет. Тогда никто и не знал такого названия. Алленция и Ренниция, или Восточный Кереморр, или Лефеция, или ещё что-то.

Основной конфликт случился между северным союзом Приграничья, Лефеции и Златолефеции (которая теперь вместе со всеми завоеваниями зовётся Королевским Доменом), и югом, куда вошли Ренниция (тогда она была куда больше), Алленция и Лонкан, не считая с обеих сторон всякой мелочи. Кое-кто остался нейтральным, а наше герцогство через пару месяцев присоединилось к, как тогда казалось, более могущественному югу.

Это обернулось катастрофой. Кай Эрин, Мортин Зенгор и Дарен Архин прошлись по Ренниции огнём и мечом, взяли Кустодиан и приобрели контроль над Сционским мостом, после чего смогли перебрасывать подкрепления по реке в любое место. Пока я был в плену, герцога Ормаса убили в Ромоосской битве недалеко от Мейдии, а мои родные не пережили осады Ольца — случилась вспышка чахотки.

Измотанные непрекращающейся бойней, проигравшие запросили пощады в обмен на вассальную клятву. Самых гордых и непреклонных добили уже вместе в течении пары лет.

Мортин стал королём, благо и земли у него были лучше всех, и династия восходит к тому самому Зенгору, чья экспедиция начала эпоху новых королевств. Кай умер, а Дарен Архин выцепил из ниоткуда смуглого младенца и объявил его новым Эрином и своим наследником. Он трижды женился, но толку от этого не было, так что твой, доченька, жених всё ещё может стать следующим герцогом Северного Приграничья.

Старому Мортину осталось недолго. Говорят, он протянет месяц или два. Его единственный выживший в детстве сын Кварион — главная кандидатура на престол. Но он не сможет удержать власть в руках, он слабоволен и ленив. Я думаю, делами начнёт заправлять его жена Тристид из рода Тиалес, герцогов Алленции. Вернее, через неё будут править влиятельные аристократы из Чаленса, Рохуна, Хойссы и, возможно, Валтара.

Власти южан не потерпит уже владыка Севера. Так что близится новая схватка, волчонок. Сказать по-честному, я опасаюсь выходить второй раз против Архина, но наш сюзерен, герцог Восточного Края, склоняется туда же, куда и его предшественник, несмотря на то, что именно лорд Маника усадил его на трон в Ормасе.

Я молюсь Ушедшим, чтобы в этот раз рок обошёл нас стороной. Там, в Манике, тебе будет безопаснее, чем здесь, где, я уверен, начнёт бушевать безжалостная война.

Пожалуйста, молись и ты за жизнь своего брата и стариков-родителей.

Притихшая девушка не смогла найти слов для ответа замолкшему отцу.

*****

Сладок ли сон в последнюю ночь?

Сон, после которого наступит пора прощания.

Сон, после которого тысячи раз нагретая постель надолго остынет.

Сон, после которого не будет привычного с детства, сакрального ритуала засыпания.

Любимый рисунок на шторах, превращающийся в темноте в очертания загадочного человека с длинными ногами и крошечной головой. Привычное ощущение кровати, идеальный баланс между мягкостью и упругостью. Милая сердцу подушка, которую каждую ночь ищут среди товарок требовательные руки. Тёплое одеяло, хранящее в себе нежный, домашний запах. Освежающая прохлада пола, ласкающая босые ноги.

Ничуть не сладок.

Душа мечется, не давая уйти измождённому разуму в колыбель спокойствия. В груди заполошно стучит, заставляя ворочаться с боку на бок в слабой надежде забыться. По коже пробегает дрожь, точно от холода. Иссохшие, слипающиеся глаза упрямо глядят в пустоту мрака, не способные закрыться и увидеть бездну печали внутри тяжёлых век.

Ночь давно перевалила за середину, но долгожданное забвение так и не пришло. Напрасно Марика рассказывала ей, как ребёнку, народные сказки, без толку гладила её по волосам, тщетно обнимала её в попытках забрать волнения и тяжесть прощания.

Забель отправила служанку спать, и через десяток минут она затихла, слегка сопя в подушку. Дворянка, с обречённостью взирающая на чёрный потолок, неожиданно услышала тихие, крадущиеся шаги и едва заметный в безмолвии темноты скрип двери. Девушка с недоумением осмотрела соседнюю постель. На смятых простынях никого не было.

В одиночестве мрак давил ещё больше. Забель села на кровати и обхватила голову руками. Раскачиваясь из стороны в сторону, она бессильно упала на бок и перевернулась на спину. Тело наслаждалось неудобностью положения. Стараясь занять себя хоть чем-нибудь, девушка постучала спущенными с постели ногами по полу, закрыв глаза основаниями ладоней.

Тихие шаги вернулись. Вместе с ними пришёл шелест плывущей походки, такой родной и знакомой. С шорохом соседняя кровать приняла лёгкое тело, а нежные пальцы матери аккуратно отвели от лица руки Забель.

— Рыбка моя, рядом со мной пролетел слух, что тебя оставил сон, — Ленора Сиакер уложила дочь на подушки и накрыла одеялом.

— Мама, всё хорошо. Я не хочу спать, только и всего, — дворянка попыталась закутаться с головой.

— Поэтому ты мучила несчастную девочку? — графиня вновь открыла миру Забель.

— Я её не мучила! — возмутилась девушка, но получила ощутимый тычок в бок и с резким выдохом согнулась лёжа.

— Как же? Спать не даёшь, заставляешь волноваться о тебе. А потом она бегает в неглиже по замку и будит усталых дам. Между прочим, недостаток сна плохо сказывается на моей красоте!

— Мама, — прошептала Забель. — расскажи, как ты прощалась с домом.

— Доченька, — склонилась над ней Ленора. — Я простилась со своей родиной без усилий. В тот далёкий, последний вечер я украла из тайника бутылку вина. Тогда я не думала, что я оставляю позади, что я теряю. Я запомнила маленький замок в верховьях Малой Матушки, который столь долго был моим домом, как скучное место, сдавливающее меня со всех сторон каменными стенами. Я запомнила родителей вечно недовольными людьми, что причинили мне много боли, что продали меня, как шкатулку с драгоценностями. Но не жадность заставила их забыть о моих глупых фантазиях молодости. Не жадность, но нужда. Без торговых связей, без продажи свинца для ормасских зеркал из захудалой свинцовой шахты моя семья была бы обречена на медленное разорение и жизнь впроголодь. Жаль, что тогда я этого совсем не понимала.

— А теперь ты скучаешь по ним?

— Да, скучаю. Когда уже ты собралась выпорхнуть, как воробушек, из семейного гнёздышка, только тогда я осознала, что на самом деле чувствовали мои родители.

Ленора стянула через голову котту, оставшись в одной камизе, легла сверху на одеяло и приобняла свою дочь.

— Солнышко, отец с матерью в глазах детей остаются стариками, но родительское сердце всегда видит перед собой маленького ребёнка.

Спустя четверть часа уютная спальня под крышей донжона погрузилась до утра в тишину.

*****

Камень за камнем, по дороге на запад, лошади отдалялись от замка. Знамёна на башнях ещё были видны, но кабана на них уже нельзя было различить. Ритмичный цокот копыт сливался в негромкую музыку, навевавшую лёгкую грусть по покинутому дому.

Забель гордо восседала по-мужски на гнедой кобыле с белым пятном на лбу. Прохладный ветерок растрёпывал локоны, уложенные в тугую косу, вытаскивая из причёски по одному волосу. Тёмно-синий дублет с серебряными застёжками спасал от утреннего морозца, а на чёрные шоссы время от времени кидали потрясённые взгляды некоторые из едущих вокруг рыцарей.

Голубые глаза обернувшейся в седле девушки пробежались по сторонам. Сзади, в центре процессии, неспешно переставлял ноги огромный конь, тянущий телегу, заполненную доверху платьями, дорогими товарами и разнообразными запасами: от сухого мха и мелких дровишек до вина и деликатесов. Перед гигантом, ближе к дворянке, тряслась на невысокой лошади Марика, волей молодого герцога облачённая в штаны и рубашку из нарядов Забель.

Чтобы, дескать, поездка была быстрее.

Долго ехать в седле по-женски крайне утомительно, особенно для тех, кто редко бывал верхом на своём скакуне. Из положения боком трудно управлять лошадью, поэтому другой человек должен вести животное за повод пешком. Если слишком задержаться, то до начала турнира можно и не успеть.

— Турнира? — оживилась леди Сиакер. — В Манике будет турнир?

— Будет, — подтвердил Реленор. — По крайней мере, если мы прибудем вовремя. Но может и без нас начаться.

— Ах, турнир! Прекрасные дамы, отважные рыцари! Доблесть конных сшибок, ярость пеших схваток, хладнокровие пускающих в мишень иголок смерти лучников! — незаметно подкрался на маленьком коне, неизвестно как выдерживающем крупного дружинника, Бердыш. — А потом пир! Вино льётся через край, столы ломятся от яств, а милые служанки ласково спрашивают: «Налить сэру рыцарю ещё лонканского белого? Или лефецкого креплёного?»

Весельчак сложил могучие руки на животе и захлопал ресницами. На обветренном и бородатом лице подобное изображение смотрелось очень смешно. Забель не смогла сдержать улыбку.

— А я и отвечаю: «Красавицы! Зачем выбирать? Лейте и того, и другого! Хочу крепкого маницкого розового!»

Воины, сопровождающие своего лорда обратно с невестой, дружно захохотали, распугав прячущихся в жухлой старой траве полевых мышей. Реленор злобно ухмыльнулся. Закованные в сталь кольчуг и шлемов грозные воители мгновенно заткнулись.

— Трое из тех, кто засмеялся, сегодня ночью копают отхожую яму. Остальные в дозоре, по пять человек в течение трети ночи, — кара быстро настигла растерявших хорошее весеннее настроение рыцарей. — Хихикать будете в замке, а пока что мы в чужих владениях.

Посмурневшие дружинники отъехали подальше от аристократа, не рискуя попасть ещё сильнее под горячую руку.

— Постоянная бдительность! — от оглушительного рявка Реленора рыцари подпрыгнули в сёдлах, а кони под ними испуганно всхрапнули.

Впереди была долгая дорога.

*****

От реки тянуло промозглой сыростью. После недолгой оттепели вновь нагрянули холода. Грязь под ногами заледенела, и только свежие зимние подковы, заменённые олецким кузнецом, спасали отряд в пути. Встрепенувшиеся с приходом весны птички, задорно чирикавшие ранее, опять затихли, пережидая внезапную стужу.

Забель сидела на мокром от снега пеньке, кутаясь в заботливо предоставленный Марикой плед из овечьей шерсти и молчаливо взирая на работающих мужчин.

Дружинники рубили небольшими топориками низкий кустарник с ломкими ветками, обкладывали камнями, притащенными с берега, костровище, несли перед собой охапки хвороста, немного сырого и заиндевевшего. Кто-то из них в стороне махал лопатами, с усилием вонзаясь в мёрзлую землю. Остальные, подготавливая место для сна, рвали остатки прошлогодней травы и собирали еловую хвою, грязно-жёлтым ковром покрывавшую землю.

— Скучаешь? — Реленор разлёгся на широком плаще, потягивая вино из кожаной фляжки.

— Как можно скучать, когда… — девушка взглянула на воинов, снимающих сёдла с укрытых плотной тканью, растянутой между деревьев, коней.

— …Когда работают другие? — подхватил мысль лорд и обратил внимание на ставящего палатку бывшего оруженосца, юного паренька, только-только произведённого в рыцари. — Ты, №; %*, недоразвитый %? №), уклон не видишь, №:)%, а? Ты ж, осёл шелудивый, сползёшь вниз ночью, %?)! Я тебе, %:? , сколько раз объяснял, как №;?)%: № палатку ставить? В твоей пустой, как брюхо нищего, башке есть хоть капля ума?

— Реленор, прекрати. У меня голова болит от твоих криков, — Забель недовольно поморщилась и прижала к виску два пальца.

Счастливо посмотревший на избавительницу юнец схватил холщовое полотно и отрубленные ветки и, притворившись незаметной белочкой, скрылся от обещаний жестокой расправы в зелёных глазах. Марика, достав из мешочка за пазухой пригоршню изюма, угостила хозяйку и, приобняв её сзади за плечи, осуждающе покосилась на герцога.

— Дисциплина превыше всего, — проворчал оскорблённый в лучших чувствах молодой Эрин и снова приложился к деревянному горлышку.

— А что вообще делал не так этот рыцарь? — Забель, высвободившись из хватки бесстрашной служанки, подошла к небольшой площадке между парой кривых ёлок и каменистым обрывом, обращённым к реке. — Это место выглядит сухим и ровным.

— Может быть, но ночью с Лефиса задует сильный ветер. Здесь деревья не закрывают палатку, и её будет сдувать, — Реленор встал с лежанки и повесил флягу на пояс. — Учитывая некоторый уклон и твёрдость — он постучал ногой по земле — этих камней, он не смог бы закрепиться.

Лорд охватил взглядом работающих дружинников, на секунду задержавшись на мгновенно побелевшем пареньке, что второй раз испытывал удачу на другом конце лагеря.

— Неприятно, когда спишь, а на тебя сверху падает какой-то идиот.

Девушка задумалась.

— Я же буду управлять замком, если ты будешь в отъезде? — она обошла Реленора и посмотрела ему в глаза.

— Возможно. К чему вопрос? — он не отрывал взгляда.

— Как я буду командовать людьми, если не знаю даже, чем они занимаются в походе? — Забель, не моргая, старалась победить в дуэли.

— Так бы и сказала, что тебе скучно, — противник дворянке попался достойный.

— Воспитанные леди подобного не говорят, — глаза на ветру слезились, но она и не помышляла о сдаче.

— Воспитанные леди не матерятся по утрам, — парировал лорд.

— Достойные мужчины не врываются в спальню к воспитанным леди, — сил почти не осталось, но сердце упрямо отказывалось принимать поражение. В молчаливой поддержке сзади аристократки появилась Марика, добавив ещё один взгляд в борьбу.

— Воспитанные леди не занимаются тем, чем обычно занимаются достойные мужчины. Они не тискают служанок у всех на виду, — с ехидством заключил Реленор.

Иногда разгром неизбежен.

*****

— Итак, что нужно делать? — Забель сжала в руках блокнот и приготовилась записывать ценные сведения.

Её наставник глубокомысленно почесал смуглую кожу на шее под правым ухом. Он окинул взглядом готовый к ночёвке лагерь на полсотни человек. Хрустнув пальцами, Реленор встал со ствола кривой низенькой сосны и направился прочь из рощицы, в которой остановился отряд. Девушка проследовала за ним, звонко хрустя подмёрзшей хвоей под ногами.

— Что ты отсюда видишь? — пройдя пару сотен шагов, молодой лорд остановился и махнул в направлении стоянки.

— Деревья, дым от костров, немножко проглядывают палатки, — прилежно ответила дворянка, потыкав пальчиком в нужную сторону.

— Что слышишь отсюда? — Реленор отвернулся к реке, сосредоточенно созерцая хрупкий неровный лёд, красующийся чёрными дырами провалов.

— Если прислушаться…. Ржание коней, тихие разговоры. Больше ничего, — Забель вопросительно уставилась на спину герцога.

— Сколько воинов в лагере? — наследник Северного Приграничья резко повернулся к ней и сложил на груди руки.

— С этого места не понять. Смысл в этом? — девушка обрадовалась осознанию простых, но не сразу понятных истин и собралась перенести мудрость на бумагу.

— С этого места очевидно, что воинов не меньше трёх десятков и не более семидесяти. Смысл в том, чтобы не было видно, в кого стрелять — это одно, и чтобы нельзя было оценить численность настолько издалека, что защитники лагеря не заметят нападающих.

— А как ты увидел это? Ели и сосны всё прекрасно скрывают, — аристократка задумчиво нахмурила брови и почесала грифелем край уха. Марика с готовностью выхватила откуда-то из-под расстёгнутых пуговиц рубашки чистый белый платок и принялась оттирать запачканную кожу.

— Не нужно смотреть внутрь, чтобы увидеть, что внутри, — Реленор прищурил правый глаз и пробежался пристальным взором левого по служанке. — Над верхушками деревьев четыре дыма, значит, горит четыре костра. Это не всегда, конечно, справедливо, но если речь о крупном отряде, то без дыма не выйдет — тут важнее тепло.

Марика отошла от хозяйки и скромно улыбнулась, ковыряясь ножкой в тонком слое снега под острым взглядом дворянина. Забель обернулась к подруге, а затем обратно к лорду. В тёмной синеве очей отражались недоумение и растерянность.

— Рощица небольшая — много народу в неё не влезет. Так что от тридцати до семидесяти. Примерно.

Реленор оторвался глазами от служанки и зашагал назад в лагерь. Дружинники уже разогревали воду на огне и готовились варить нехитрый ужин, состоящий из ржаной каши, лепёшек ещё свежего олецкого хлеба и разбавленного вина.

— Ветер. По ночам может сильно тянуть с реки, озера, равнины или гор, — герцог обвёл палатки рукой. — Ветер может повалить их, может задувать костёр, может раздувать костёр. Если дозорный у костра окажется идиотом или захрапит, что обычно одно и то же, то пламя погаснет или сожжёт пол-лагеря. Берег идёт вверх и оканчивается обрывом — это надёжная защита с этой стороны, а с остальных прикрывают деревья.

Реленор подманил девушку рукой и указал на пылающие поленья, над которыми дрожал вокруг котелков горячий воздух. В металлической посуде весело побулькивала вода, в которую голодные рыцари засыпали дроблёные зёрна.

— Это костёр-звезда. Он долго горит, даёт много тепла, и на нём можно готовить пищу, — лорд покосился на внимательную слушательницу, покусывающую кончик грифеля. — Не на всех кострах можно варить кашу или жарить дичь, и не все обеспечат тебе приятную ночь без отмороженных ушей или пальцев.

Он направился к временному стойлу, где переминались с ноги на ногу уставшие за день лошади. В нос ударил знакомый запах конюшни, а над головой навес из плотной ткани закрыл стремительно темнеющее небо.

— Навес для коней. Они неплохо чувствуют себя в холода, но дождь им совсем не по нутру. Если лошади промокнут зимой, то очень скоро на завтрак будет конина, — Реленор ласково потрепал по морде одного из скакунов. — А конина жёсткая и на вкус как жёваный сапог.

Дворянин ухватил коня за нижнюю губу и немного её оттянул.

— Да и стоят эти твари как три деревни.

Забель старательно записывала всё в книжечку, борясь с расплывающимися в надвигающихся сумерках строчками. Подняв взгляд на замолчавшего лорда, она одними глазами потребовала продолжения. Реленор подхватил её под руку и сопроводил в центр лагеря.

— А дальше, — он приоткрыл вход в красивую цветастую палатку с вышитым кабаном. — Дальше находится внутри этого шатра.

Девушка гордо откинула косу за спину и, демонстративно игнорируя герцога, прошагала внутрь. Марика, злобно зыркая на аристократа, скользнула следом. Реленор остался в одиночестве, не считая дружинников.

Да что он не так сказал?

*****

В начале весны рассвет начинается поздно. Упрямая ночь не хочет отпускать солнце, тихо спящее в ожидании нового дня. Чёрный купол наверху красуется мириадами звёзд, и лишь далеко на востоке можно различить едва заметную полоску голубеющего неба.

Забель аккуратно, стараясь не разбудить подругу, вылезла наружу, подставив лицо морозному воздуху. Между кострами, в которые заложили длинные толстые брёвна, исходящие тусклым жаром, сидел одинокий рыцарь. Она робко двинулась в неизвестность темноты под кронами деревьев.

Глаза с трудом различали под ногами тропинку, ведущую к важнейшему в любом лагере месту, так что шалость одного чересчур бесстрашного весельчака удалась на славу.

— Бу! Ладно, расслабься, это же я, — даже в кромешном мраке Бердыш умудрялся сверкать улыбкой. — Не спится, красавица? Проводить тебя?

— Будь я более пугливой или менее сонной, и провожать бы меня не пришлось. Ты совесть вообще когда-нибудь, хотя бы раз в год, слушаешь? Или страх? — Девушка недобро посмотрела на крепыша. — С такими шутками ты у меня месяц будешь отхожие ямы чистить. Без лопаты.

— Сиятельная госпожа, ваша светлость, не велите казнить! — заламывая руки, бухнулся на колени воин. — Я был глуп, но я исправлюсь! Сжальтесь, у меня ведь после этого не будет детей!

— А дети-то тут причём? — дворянка дошла до отдельно стоящей палатки.

— Как причём? Как я женюсь-то, если от меня будет нести за тысячу метров? — прижал ладони к груди погрустневший рыцарь.

— Ладно, живи пока, шутник, — Забель глубоко вдохнула, зашла внутрь и запахнула створки.

*****

— А нельзя было ещё одну яму выкопать? — она вытерла руки снегом и отряхнула что-то невидимое с плеч.

— Приказа не было, а дружина без приказа только… — Бердыш почему-то резко заткнулся.

— А без приказа дружина только нещадно от меня отхватит, — объявился жестокий тиран. — За болтовню без умолку. И за бесцельное шатание туда-сюда по лагерю.

— Всё-всё, я уже ухожу. Помогу Нэту с костром, — крадясь боком, исчез во мраке неунывающий дружинник.

— Советую прилечь. Мы выдвигаемся через два часа, когда все позавтракают, — протянул девушке сухой платок Реленор. — За сегодня надо добраться до Вичмере, а это почти сорок пять километров. Приедем, скорее всего, уже под вечер, так что силы тебе понадобятся.

— Спасибо, я уже отдохнула, — приняла заботу Забель и провела тканью по мокрой коже, покрывшейся мурашками от холода.

— Как знаешь, но ты пожалеешь, — лорд стянул рубашку через голову и подхватил горсть пушистого, невесомого снежка, выпавшего за ночь.

Дворянка ради приличия отвернулась, принявшись разглядывать иголки на низкой ветке сосны. Протяжно и заразительно зевая, Реленор тёр себя снегом и слегка разминался.

— Кстати, пока ты одна… — обратился он к переминающейся с ноги на ногу аристократке.

— Да? — Забель плюнула на этикет и окинула его взглядом.

— Где ты нашла такую бойкую служанку? — начал приседать северянин.

— А что, такую же захотел? Учти, другой такой нет, а Марика не продаётся, — ехидно заключила девушка.

— Я бы, конечно, не отказался… Но всё же вопрос в другом: почему она ведёт себя, как будто она твоя безумная сестра, притворяющаяся фрейлиной? Необычное поведение для простолюдинки.

— Марика всем говорит, что она сельская девица без капли благородной крови, но на самом деле моя служанка — дочь кастеляна Ольца, безземельного рыцаря, прошедшего некогда с моим отцом огонь и воду, — призналась Забель. — Знатность, разумеется, невеликая, но ей разрешали играть со мной в детстве. Я так с ней сдружилась, что гнала от себя всех других фрейлин. Наверное, я слишком её разбаловала — теперь Марика за меня без тени сомнения в любой бой лезет.

Реленор закончил утренние упражнения и достал из-за голенища деревянную фляжку.

— За твою подругу! Ух, хорошо пошло, — он утёр рот рукавом. — Лучшая медовуха в королевстве! Такую делают только в «Пухлом дворянине».

— Вот же пьянчуга, да, Забель? — громко зашептала в ухо неожиданно возникшая сзади Марика. — Кто же с самого утра пьёт?

Лорд солнечно улыбнулся и поприветствовал её вскинутой ладонью.

— Как можно быть таким невоспитанным красавчиком?

*****

— А я и говорю: «Девушки в Ольце бойкие да красивые! Не желает ли прелестница одарить несчастного рыцаря танцем? Как провожать зиму без плясок?» — зашептал подъехавший на лошади Бердыш. — А этот здоровяк поднимается и злобно так…

— Заткнись, болтун, — налетевший, как гроза, Реленор треснул ножнами по шлему весельчака. — Ты эту байку уже в четвёртый раз рассказываешь. А в дороге должна быть тишина!

— Но так ведь скучно! — прижался к гриве дружинник и направил коня в сторону арьергарда.

Герцог угрюмо ехал вперёд, медленно передвигаясь от хвоста отряда к его началу. Глаза в очередной раз пересчитывали всадников, а разум прибавлял ещё пятерых, осматривающих предстоящий путь. Двадцать два всадника со звездой на щите, девятнадцать — с кабаном. Тридцать человек с рыцарскими шпорами (в дружине — только лучшие!), одиннадцать — пока без них. Двенадцать луков, сорок восемь щитов, сотня копий, тридцать четыре меча, шесть десятков топоров. Двенадцать нагрудников, полсотни кольчуг.

— Стой! — по команде Реленора воины замерли. — Встаём временным лагерем, без палаток, с укреплениями, коней укрыть. Приступить!

Дружинники очень быстро, но без спешки начали исполнять приказ. Пригорок, на котором стоял раскидистый дуб, постепенно превращался в крепость. Обрубленные и заострённые толстые ветки, воткнутые в землю, образовали хлипкий частокол. Лошади спрятались за стволами исполина и ближайших каштанов, скрытые от взглядов за растянутыми полотнищами и связанными на скорую руку из хвороста заборчиками.

— Сэр Артурс, — обратился лорд Маника к главному среди олецких рыцарей. — Отзовите разведчиков.

Седой воитель с лихо закрученными усами трижды громко проухал. В ответ ничего не прозвучало, но через пару минут из-за деревьев показалось четверо следопытов. Пятый немного запоздал, но всё-таки добрался до своих.

— Что впереди? — нетерпеливо спросил Реленор, напряжённо к чему-то прислушиваясь.

— Сложно сказать, — отозвался прибывший последним разведчик. — Кто-то поджидает кого-то в лесу, но по нашу ли душу, неясно. Их вряд ли меньше сотни, но не больше полутораста.

— Так и думал, — почесал шею молодой лорд. — Сэр Артурс, когда начнёт темнеть, берите десяток своих всадников и обходите врагов с тыла под покровом сумерек. Нельзя, чтобы вас заметили. Бердыш, ты с ними, но охраняешь дам и не ввязываешься в бой. Если что, отступай в Мейдию, а оттуда в Маник. Остальные, атакуем на закате в лоб в пешем строю, так что готовьте щиты. Следопыты, отслеживайте их движения.

— Нельзя избежать драки? — Забель неуверенно подошла к раздающему команды Реленору.

— Чего? Нет, можно, конечно, но как отказаться от сражения? Это же вовсе не благородно, — язвительно подметил герцог.

— А если серьёзно? — на лице девушки не мелькнула даже тень улыбки.

— А если серьёзно, то тут всего одна дорога. С одной стороны река, с другой — лесистая равнина, где гружёные лошади и повозки не проедут, — Реленор присел на козлы телеги и вытащил меч из ножен.

— А вдруг они не нападут? — не слабела вера дворянки.

Лорд не ответил, проверяя заточку на свету. Удовлетворённый осмотром, он вернул клинок на место и расчехлил лук. Зажав дугу между правой голень и левым бедром, Реленор одним движением надел тетиву. Натянув лук пару раз, он удостоверился в готовности оружия к схватке.

— Если в пустынной зимой местности обретается шайка в сотню человек, то это не случайно. Это первый шаг к уже начинающейся необъявленной войне, — соизволил пояснить наследник Северного Приграничья. — Это испытание на прочность.

*****

Перед битвой время тянется медленно. Сердце старательно бьётся в груди, лёгкие жадно всасывают живительный воздух, а внимание концентрируется на мелочах. Едва слышный напряжённый шёпот, скрип точильных камней, хруст веток под далёкими шагами, тихий шелест плащей спешно возвращающихся разведчиков…

— Выступаем. Готовность — тридцать секунд, — вскочил на ноги словно задремавший лорд. — Артурс, на тебе лагерь, кони и четырнадцать твоих рыцарей. Бердыш, как только начнётся атака, хватай девушек и скачи во весь опор.

— Реленор, что случилось? — обеспокоилась Забель.

— Они нас обходят, вот что случилось, — бросил северянин и, подхватив щит, встал во главе основного отряда. — Вперёд, увальни, пока эти идиоты разделились!

Спешенные воины быстрым шагом двинулись навстречу врагу, оставив в лагере треть товарищей и всех лошадей. Плотно подогнанные кольчуги почти не лязгали, а из сжатых губ не доносилось не звука. Небольшая рощица на краю леса закончилась, уступив место открытой равнине, по которой змеилась дорога на восток.

По дороге гарцевал конный отряд из двух десятков всадников, готовый обрушиться на сбежавших или отступивших из укреплений дружинников. Кавалеристы за стуком копыт и ржанием коней не услышали подобравшегося почти вплотную молчаливого войска.

— Ииэх! — на врагов обрушился дождь метательных топориков, не причинивший особого ущерба, но расстроив задние ряды всадников, чьи обезумевшие от боли скакуны бросились в разные стороны.

У пехотинца против тяжеловооруженной конницы нет никаких шансов. Лишь десяток ощетинившихся пиками слитных рядов пехоты способен остановить натиск стальной лавины. Даже без яростной лобовой атаки конные рыцари чудовищно опасны. Лошади больше и сильнее людей, а зубами и копытами дерутся не хуже, чем воины мечами и копьями. По нападающему сверху врагу сложнее попасть, задев не латы на ногах, а живую плоть.

Но кони трусливее человека. Человека всегда можно заставить идти до конца, но лошадь отвернёт перед стеной щитов, не рискуя перепрыгнуть смертельное препятствие, дрогнет от ран, терзающих острой болью, испугается внезапного громкого шума.

Заколотив в щиты, северные рыцари ринулись в бой, не давая опомниться врагам. На узкой дороге, зажатой между лесом и засыпанным рыхлым снегом полем, негде было развернуться. По пять, по десять копий впивалось сталью в отчаянно ржущих скакунов, а наложенные друг на друга внахлёст щиты держали редкие удары задних копыт. Несколько всадников упали из сёдел, силясь подняться и продолжить битву.

Напрасно.

За двумя десятками копейщиков шагали дружинники с мечами и топорами, добивая упавших и раненых. Реленор, выхватив лук, отправлял из него уже восьмую стрелу. Две из них уже торчали из глаз неудачно обернувшихся врагов, а остальные воткнулись в бока мечущихся от боли коней.

Некоторым конникам удалось проскакать вперёд, развернуться, взять копья наизготовку и обрушиться в свирепом натиске на ненавистную пехоту. Опытные дружинники расступились за мгновение до атаки, избежав первого удара. Атака завязла среди наконечников копий и трупов людей и лошадей.

Осознав поражение, оставшиеся всадники вырвались из боя, изо всех сил удерживаясь в сёдлах своих взбесившихся коней, и ускакали прочь.

Первая схватка была выиграна.

*****

— Потери? — Реленор бегло окинул взглядом своих воинов.

— Нэт и Вард мертвы, Винс, Грир и Руди не смогут сегодня драться. У них тринадцать убитых и трое раненых. Пленные? — откликнулся сэр Джослин, вытирая кровь с рассечённого лба.

— Некогда, — приказал рукой строиться молодой лорд.

— Шестнадцать убитых, — короткие удары топорами подвели итог боя.

— В лагерь, бегом! — двадцать человек вместе со своим предводителем скрылись за деревьями, оставив за собой троих раненых и восемнадцать трупов.

Между стволами замелькали тёмные одежды поверх кольчуг. Двинувшийся на звуки битвы отряд врага наткнулся на возвращающихся победителей. Единым кулаком дружинники прошли сквозь разрозненный строй напавших, стремясь побыстрей добраться до зажатых со всех сторон в укреплениях товарищей.

На лагерь наседало с полсотни воинов. Сэр Артурс, закованный с ног до головы в надёжные доспехи, в одиночку сдерживал атаку в единственном не прикрытым частоколом проходе. Вырывая колья из мёрзлой земли, неизвестные враги упрямо лезли внутрь, но пока узость брешей не позволяла навалиться всеми силами на защитников. Северяне с разбегу налетели на не успевших перестроиться нападающих, мгновенно сломив их сопротивление. Ворвавшись в лагерь, они развернулись, прикрывая вход, но превосходящие числом враги уже преодолели оставшиеся укрепления. Бой превратился в беспорядочную свалку, в которой командование и строй больше не играли ведущей роли.

Реленор принял на щит бросок короткого копья и прыгнул к оставшемуся на секунду без оружия противнику. Длинный меч пробил носовой хрящ, глубоко вонзившись в мозг. Оттолкнув ногой оседающего на землю мертвеца, лорд стряхнул его с клинка, разбрызгивая вокруг тёмную кровь. Отпрянув в сторону, он пропустил мимо себя удар топором сзади и, бросив короткий взгляд через плечо, ткнул остриём высокого воина под правое колено. Не дожидаясь, пока тот оклемается и снова поднимется на ноги, Реленор добавил ему щитом по открытому лицу. Враг упал на спину и, слегка дёрнувшись, затих.

Лорд отступил на десять шагов назад, встав под защиту поредевшего строя, и взмахнул мечом. Дружинники с боевым кличем ринулись в бой, стремительно, но не разрывая спасительной линии. Реленор, вверив фланги соратникам, смело вступил в схватку сразу с двумя противниками. Один из них, где-то потерявший щит, отпрыгнул от ложного выпада и получил топором в сгиб локтя от другого рыцаря. Второй поспешно отступил, увлекая за собой остальных.

Два строя налились силой, вобрав в себя одиноких воинов, и сошлись в безжалостной бойне. Глухо сталкивались плечами сражающиеся, стараясь проломить линию врага. Клинки искали щели в стене щитов, а рукоятки и эфесы били поверх неё наугад в надежде попасть в незащищённое шлемом место и заставить на мгновение ослабить нажим.

В таких сражениях обычно побеждает более многочисленное или лучше вооружённое и дисциплинированное войско. Но даже всех северян не хватало, чтобы преодолеть сопротивление строя перед ними, а это были далеко не все противники. Часть врагов подкрадывалась с тыла и флангов, и судьба сражения висела на волоске.

— Артурс! — заорал Реленор, яростно ударив ногой по случайно выставленной в горячке боя ступне. Охнувший юнец приоткрылся, и молниеносно сверкнувший меч врубился в его левую икру.

— Без страха! — волна разгорячённых звуками схватки коней смела противников позади, что ещё не успели встать в боевой порядок. Сэр Артурс на огромном тяжеловозе, взбесившемся от впивающихся шпор и беспрестанных ударов кнутом, ворвался, словно снаряд катапульты, точно в центр вражеского построения, разметав людей, как осенние листья.

На короткий миг нападающие дрогнули, и северяне с двойным неистовством накинулись на них. Рванув на себя щит противника, Реленор повалил его на землю и, сорвав с руки собственный, с размаху вбил его в зубы врага. Ухватив меч за лезвие, лорд сбил с ног ударом гарды в висок ещё одного и загнал ему в глаз выхваченный с пояса кинжал. Кто-то попытался пнуть стоящего на одном колене герцога, но он рухнул в растоптанную грязь, смешавшуюся с кровью, перекатился лёжа и вскочил на ноги.

Вражеского строя больше не было. Лишь единицы ещё продолжали борьбу, но остальные бросились в бегство. Опьяненные кровью, выжившие дружинники гнались за ними, стараясь перебить как можно больше, пока ещё оставались силы.

Нападение на лорда Эрина захлебнулось в собственной крови.

*****

— На разбойников они не похожи, — задумчиво почесал затылок один из рыцарей.

— Зато башка твоя на тыкву очень похожа, — не поскупился на разъяснение Реленор. — Это чьи-то дружинники или наёмники, причём скорее последнее. Набраны из разных мест, похоже, без единого командования, по крайней мере, на время боя. Кто-то отдал им приказ, а дальше три-четыре капитана выполняли его, как хотели.

— Были бы они под строгим руководством, и мы бы получили конный удар в лоб при попытке прорыва, — сэр Артурс проследил взглядом за стаскивающими тела врагов в одно место северянами.

— Верно. Будь они согласованнее, и я не успел бы выскочить за пределы лагеря и разминуться с пешим отрядом, — лорд Маника обратился к одному из уцелевших воинов, отправленных графом Сиакером ради поддержки. — Сколько?

— Ваша светлость, из олецких остался я, выжили сэр Артурс, сэр Домналл, Уиллан и сэр Нейл. Погибло одиннадцать человек, ещё трое умрут позже от ран.

— Хэйл? — повернулся Реленор к своему дружиннику.

— Винс поправится, Руди надо тащить на носилках, а Гриру конец — придурок пополз к нам на помощь, и у него потекла кровь ещё сильнее. Из остальных… — рыжеволосый рыцарь посчитал на пальцах. — В седло залезут семеро, а четверо, возможно, оклемаются. Всего мы потеряли восемь убитыми, а в общей сумме с олецкими двадцать два человека. Ещё девятеро ранены, так что в поле вместе с вами могут выйти десять человек, так как Бердыш куда-то делся.

— Артурс?

— Они втроём выскочили из лагеря на лошадях чуть ли не вслед за вами, — отозвался седой воитель, поправляя опустившийся ус.

— Ладно, что по напавшим? — дворянин окинул взором ряды вражеских трупов.

— Шестнадцать на дороге, восемь в лесу, двадцать шесть в лагере и при бегстве ещё двадцать один, — отчитался сэр Хэйл. — Это мёртвых. Ещё девятнадцать взяли в плен, но из них восемь не протянут и пары дней. Остальные смогли сбежать — семеро всадников и не менее пятнадцати пехотинцев.

— Сомневаюсь, что они вернутся, — герцог перевёл глаза на раскуроченное полевое стойло. — Лошади?

— Большинство разбежалось, одна убита. Тяжеловоз ранен и везти повозку не сможет, — сэр Артурс ласково погладил жалобно стонущего огромного коня, лежащего на земле, по холке.

Реленор снял шлем и потряс чёрными волосами. Бегло осмотрев себя, он не нашёл ранений, столь часто незаметных в бою, и подозвал верного дестриэ, не разбежавшегося вместе со всеми. Запрыгнув в седло, так и не снятое перед остановкой, лорд слегка натянул поводья.

— Соберите коней, допросите и добейте пленных, похороните наших, подлечите раненых — в Мейдии, если доживут. Там же продайте трофеи. Жду вас в Манике через месяц. Нно, Егерь, пошёл! — Эрин стукнул пятками скакуна и выехал из лагеря.

Вчетвером, однако, легче избежать неприятностей на дорогах.