Глава 6. Оружие, что острее меча
Дни после моего первого полёта на драконе текли медленно и ровно, словно вода в заболоченном пруду: без всплесков, без волнений, без видимого движения. Я набиралась сил, гуляла по замку, читала книги – преимущественно исторические хроники и трактаты по геральдике, нужно же точнее знать мир, в котором оказалась, не только по сериалам и книгам – и постепенно привыкала к своему телу. Оно всё ещё было немного чужим, особенно по утрам, когда я просыпалась и первые несколько секунд не могла понять, где нахожусь и почему надо мной расшитый морскими узорами полог, а не гипсокартонный потолок, но чуждость эта всё же постепенно отступала, напоминая о себе всё реже и слабее.
Один раз даже удалось напроситься с отцом и снова полетать. В одиночку мне пока не позволялось, а Рейнира, в силу своего положения, сейчас не могла забираться в драконье седло, она даже поездок в карете избегала, говоря, что её страшно укачивает.
Церра после известия о нашей вылазке дулась на меня целых двое суток, обидевшись, что её не взяли с собой – Арракс пока не мог нести всадника высоко и долго, но сестра просто любила его навещать и делать небольшие пролёты внутри Драконьей Ямы. Я об этом, увы, не вспомнила, так что заглаживала вину многословными клятвами о том, что в следующий раз обязательно не забуду взять её с собой, и жертвами своими порциями сладостей в её пользу.
И вот наконец, когда жизнь вошла в мерное и более твёрдое русло, обучающая нас септа настояла на том, чтобы я возобновила регулярные уроки.
– Болезнь – не повод для праздности, – заявила старая женщина в сером одеянии тихим, но не терпящим возражений голосом. Мои самостоятельные чтения, конечно, мало кого волновали. – Разум требует упражнений не меньше, чем тело. А ваш разум, принцесса, простаивал целый месяц. Уже даже более.
Мейстер возражать не стал, мать лишь уточнила, чувствую ли я себя достаточно уверенно для этого.
Я не стала спорить и настаивать на продолжении относительно беззаботного существования. Во-первых, потому что общество старой септы было мне интересно само по себе – она могла рассказать много всего интересного, судя по воспоминаниям оригинальной Джекейры. Правда всё никак не получалось вспомнить имя служительницы веры. А во-вторых, потому что занятия валирийским, историей и правом Вестероса действительно могли пригодиться. Нельзя спасать династию, не зная законов, по которым она живёт.
Что удивительно, всё это в самом деле вела нам одна единственная септа. Не мейстер даже. Если с историей и правом я ещё могла как-то понять, хотя и с натяжкой, то валирийский остался для меня загадкой. Отчасти это и подпитало мой интерес к старой, мудрой женщине, которая в этом средневековом обществе исполняла для нас роль не только учителя, но и спутницы, сопровождающей, чья задача следить за нашим безусловным благочестием.
В тот немного пасмурный, но тёплый день мы с Церрой и септой отправились на прогулку. Вообще-то предполагалось, что мы будем заниматься в классной комнате: септа собиралась продолжить наш разбор «Истории Завоевания» мейстера Манкана, трактата сухого и занудного, но, как она уверяла, необходимого для понимания природы королевской власти. Однако когда мы вышли из библиотеки, солнце пробилось сквозь тучи, залив коридор золотистым светом, и Церра взмолилась о прогулке с таким отчаянием в голосе, что даже строгая септа дрогнула.
– Хорошо, – сказала она, вздохнув. – Но мы пройдёмся по замковому двору, а не в сады. Я не хочу, чтобы вы промочили ноги в мокрой траве. И мы будем говорить на валирийском. Вся прогулка только на валирийском. Ни слова на общем языке.
Церра скорчила недовольную гримасу – валирийский давался ей значительно труднее, чем мне – но спорить не решилась. Мы спустились по лестнице, миновали галерею с портретами королей – Визерис, Джейхейрис Миротворец, Мейгор, его портрет был намеренно повешен в полутьме, словно само освещение боялось касаться жестокого лица – и вышли во Внутренний двор.
За нами, как и всегда в стенах замка, брёл рыцарь Королевской Гвардии, но я уже привыкла не обращать на этот факт никакого внимания. Валирийского он всё равно не понимает, а все важные внутрисемейные разговоры велись преимущественно на нём.
Здесь, в сердце замка, жизнь била ключом. Сновали слуги с корзинами, конюхи вели под уздцы лошадей, два оруженосца, мальчишки лет десяти-одиннадцати, с грохотом тащили по булыжникам деревянный, щедро обитый железом щит, который был явно тяжелее их обоих вместе взятых. Где-то вдалеке, со стороны кухонь, доносился запах жареного мяса и свежего хлеба. Я вдохнула полной грудью. Здесь, во дворе, воздух был куда чище, чем в городе, хотя и отдавал конским навозом и дымом из печных труб. После Королевской Гавани это казалось почти приятным.
– Хороший день, мои дорогие подопечные, – поразительно идеально произнесла септа, поправляя свой плотный то ли платок, то ли капюшон на голове.
– Хороший день, септа, – ответила я, стараясь выговаривать слова чётко, без акцента.
Валирийский лежал у меня на языке удивительно естественно, возможно, это было одно из преимуществ тела. Настоящая Джейкейра говорила на нём с глубокого детства. Но септа всё равно говорила как будто бы в сотню раз лучше. Иногда, когда она пересказывала какие-то исторические хроники, мне даже казалось, что она выучила общий потом, поверх валирийского, потому что на сложных словах она странно замедлялась, иногда даже запиналась, но не потому, что не знала, как сказать, а потому что произносила некоторые звуки неправильно: слишком твердо, немного рычаще и безусловно величественно. По-валирийски.
– Хороший день, – буркнула Церра. –Я скучаю, септа. Можно увидеть дракона?
На вопросе сестра перешла на общий и тут же была в этом изобличена.
– Нет, – отрезала септа строго. – К дракону нельзя. Говори на валирийском.
Церра вздохнула с таким трагизмом, словно ей только что запретили летать на Арраксе до конца жизни вообще, и поплелась за нами, волоча ноги по булыжникам. Мы медленно двинулись вдоль стены замка, огибая главную башню, и септа начала расспрашивать нас о прочитанном. На валирийском, разумеется. Я отвечала механически, не особо задумываясь даже, потому что мысли мои были заняты совсем другим.
Дело в том, что сегодня утром, проходя мимо покоев матери, я слышала, как Рейнира разговаривала с кем-то. Голоса были приглушённые, но тон показался мне тревожным. Я не стала подслушивать, потому что это было бы слишком подозрительно, вокруг рыцари, слуги – слишком много свидетелей, но меня не покидало ощущение, что что-то назревает. Возможно, король Визерис вызвал её для разговора о престолонаследии. Возможно, Алисента устроила очередную провокацию. Так или иначе, я чувствовала некоторое напряжение, как чувствуют приближение грозы ещё до того, как первые тучи покажутся на горизонте.
Впрочем, в Красном Замке вообще нельзя расслабляться ни на минуту. Метафорические грозовые тучи здесь не расступались никогда.
Мы как раз дошли до Внешнего двора, который примыкал к тренировочному плацу, когда услышали звуки. Звон стали; гухие удары деревянных мечей о щиты; зычные, командные мужские выкрики.
Церра тут же оживилась.
– Там тренируются! – воскликнула она, мгновенно забыв о том, что должна говорить только на валирийском. – Можно посмотреть? Пожалуйста!
Септа нахмурилась. Она явно не одобряла идею приближаться к плацу, где, скорее всего, сейчас упражняются молодые принцы и их наставники, но Церра уже тянула её за рукав, и отказать ей было трудно.
– Только ненадолго, – сдалась септа, но не утеряв строгости в голосе. – И держитесь позади. Никаких разговоров с принцами, если они там, вы меня поняли?
– Да, септа, – хором ответили мы.
Но когда мы приблизились к деревянному ограждению плаца, я поняла, что «никаких разговоров» может не получиться. Не по нашей вине даже.
На плацу были сейчас трое, остальные рыцари и оруженосцы отдыхали за заграждением, поглядывая на тренирующихся. Двое подростков – Эйгон и Эймонд, как подсказала память – и один взрослый – Кристон Коль. Рыцарь Королевской Гвардии, стоял, прислонившись к стойке с тренировочным оружием, и наблюдал за поединком. Его белый плащ был небрежно откинут за плечо, а тёмные глаза внимательно следили за каждым движением подопечных.
Эйгон фехтовал с Эймондом, и, судя по тому, как легко он парировал удары младшего брата, скорее играл с ним, чем действительно сражался. На нём была простая лёгкая тренировочная куртка, уже потемневшая от пота, а его серебристые волосы, обычно относительно аккуратно уложенные, растрепались и падали на глаза. Эймонд, младший и более худощавый, мой одногодка, компенсировал недостаток силы яростью: каждое его движение было резким, почти отчаянным, и он нападал на брата с таким остервенением, словно от исхода этого тренировочного боя с деревянными мечами зависела его жизнь.
Увидев нас, Эйгон опустил меч и ухмыльнулся. Младший принц, разумеется, последовал его примеру, повернув голову в нашу сторону.
– О, смотри-ка, братец, – произнёс старший достаточно громко, чтобы мы услышали. – К нам пожаловали гости. Сильные девочки.
Он выделил слово «сильные» той особенной, многозначительной интонацией, которая не оставляла сомнений: это был не комплимент. Это было оскорбление. Напоминание. Харвин Стронг, лорд-командующий городской стражи, с такой удобной для примитивных каламбуров фамилией. И то, что нас, дочерей Рейниры, называли «сильными», было не похвалой нашему здоровью. Это был намёк – грязный, оскорбительный, рассчитанный лишь на то, чтобы унизить. «Сильные» девочки. Девочки Стронга.
Эймонд рассмеялся, резко, лающе, словно только и ждал повода. Его глаза сверкнули глумливым злорадством.
– Сильные девочки, – подхватил он. – Интересно, насколько сильные? Может, им стоит взять мечи и показать нам?
Кристон Коль, конечно же, засмеялся вместе с ними. Негромко, сдержанно, но смех этот был отчётливо слышен и отчётливо оскорбителен. Член Королевской Гвардии, рыцарь, поклявшийся защищать королевскую семью, стоял и смеялся над тем, как двое принцев оскорбляют принцесс. Я знаю, что он ненавидит Рейниру. Знаю, что он перенёс эту ненависть на её детей. Но одно дело – знать это по книгам и картинкам на экране, и совсем другое – видеть воочию, чувствовать на самой себе, как взрослый мужчина, облечённый доверием и властью, поощряет травлю двух девочек.
Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Не от стыда, от ярости. Настоящая Джейкейра была довольно вспыльчивой – в памяти барахталось предостаточно эпизодов, где она срывалась на слишком громкие реплики, говорила лишнее и чуть ли не в драку бросалась. Но во мне её вспыльчивость странным образом переплавилась в нечто иное… не такое жгучее, но всё ещё плохо контролируемое.
– Не стоит обращать на них внимания, – произнесла септа Рейла на валирийском, кладя руку мне на плечо. – Пойдёмте дальше.
Но Церра уже остановилась. Я видела, как напряглись её плечи, как сжались кулачки. Ей было восемь лет, и она ещё не научилась идеально прятать свои чувства под маской вежливости. Особенно когда дело касается, в сущности, таких же детей, как она сама.
– Мы не слабее вас! – выкрикнула она, прижавшись к ограждению. – Просто мы не торчим на плацу целыми днями, потому что нам есть чем заняться!
– Принцесса Люцерра, – строго одёрнула её септа, но было поздно.
Эйгон переглянулся с Эймондом с особенным, покровительственным весельем, которое старшие братья всегда приберегают для младших, когда те делают что-то смешное, развеивая застоявшуюся скуку. Примитивная провокация, к сожалению, оказалась успешной. Большое достижение, конечно – спровоцировать восьмилетку. Затем старший принц перевёл взгляд на меня.
– А ты что молчишь, Джейкейра? – спросил он. – Раньше ты была более… разговорчивой. Неужели лихорадка отняла у тебя не только здоровье, но и язык?
Я сделала шаг вперёд, мягко высвобождая плечо из-под руки септы. Она попыталась удержать меня, но я остановилась сама – ровно на краю плаца, где-то в шаге от ограждения.
– Я польщена вашим остроумным сравнением, – сказала я спокойно, глядя прямо на Эйгона. – С тем, кто слывёт самым сильным и свирепым рыцарем в Семи Королевствах.
Улыбка Эйгона слегка дрогнула. Он ожидал возмущения. Ожидал крика, оправданий, может быть, слёз – того, на что обычно способны оскорблённые двенадцатилетние девочки. В его понимании. Легко и так приятно бить слабого и безоружного, да? Но мой тон был ровным, почти светским.
– Жаль только, – продолжила я, и теперь мой взгляд переместился на Эймонда, а затем нарочито медленно на Кристона Коля, – что со стороны королевы Алисенты в нашей семье нет мужчины, которого можно было бы назвать сильным.
Уже прямое значение слова, а не переносное. Не каламбур, а прямая констатация факта.
На несколько секунд над плацем повисла тишина. Эйгон открыл рот. Закрыл. Его щёки начали заливаться краской.
Эймонд отреагировал иначе. Его лицо исказилось яростью, неуправляемой, жгучей, которая когда-нибудь – в другой версии реальности – заставит его требовать глаз Люцериса.
Он выронил тренировочный меч и сжал кулаки.
– Ты!.. – выдохнул он, подаваясь вперёд.
– Я польщена, – повторила я, растягивая слова, – что нас, дочерей принцессы Рейниры, сравнивают с лордом-командующим Харвином Стронгом. Правда, польщена. Это большая честь. Но боюсь, если уж говорить о силе, то, ваша милость, принц Эйгон, – мой голос сочился вежливым ядом, – едва ли вы можете судить и знать о ней, ведь на вашей стороне семьи мужчин, достойных называться сильными, попросту нет.
Кто-то из оруженосцев, стоявших поодаль, прыснул. Другой зажал рот ладонью. Стражники, скучавшие у ворот, откровенно заухмылялись.
Эйгон побледнел. Оскорбление было многослойным и било сразу по нескольким целям. Во-первых, оно напоминало о том, что его собственный отец, король Визерис, был человеком мягким и болезненным – не воином, не рыцарем, а… ну, снисходительно назовём его учёным. Во-вторых, оно ставило под сомнение мужественность его деда, Отто Хайтауэр тоже был отнюдь не воином. Да и не только деда – всех просторских родичей. В-третьих, из унизительного намёка я превратила любое дальнейшее упоминание Харвина в подобном ключе в комплимент, практически награду оскорбляемому и самоунижение того, кто решил такое завуалированное оскорбление произнести. И при этом всём мои слова не были сильно изощрёнными, сложными или изящными. По большому счёту это не особо интеллектуальнее, чем каламбур Эйгона. Ах, и если забыть об этом секрете Полишинеля относительно нашего рождения, то я как бы превознесла Веларионов, прямо указав, что с моей стороны семьи – то есть официально веларионской – сильные мужчины очень даже есть.
Это не искоренит слухи о бастардах, не докажет благочестие Рейниры, но в дальнейшем это просто отобьёт у любого умника, дорожащего репутацией, желание озвучивать подобные соображения, чтобы не выставить самого себя посмешищем.
Эймонд, который понял только часть намёков, или вовсе только самые поверхностные, но инстинктивно ощутил смертельное оскорбление, рванулся ко мне. Его удержал, к моему удивлению, Кристон Коль – схватил за плечо и резко, почти грубо, одёрнул назад.
– Принцесса Джейкейра, – произнёс Коль ледяным тоном, – вам следовало бы следить за своими словами.
– А вам, сир Кристон, – парировала я, не отводя глаз, – следовало бы не забывать, кому вы поклялись служить и какова формулировка этих клятв, и следить за тем, чтобы ваши подопечные не оскорбляли принцесс крови. Если, конечно, присяга Королевской Гвардии для вас вообще что-то значит.
Это был прямой выпад. Коль ненавидит Рейниру и всё, что с ней связано. Его присяга – пустой звук, когда речь заходит о «детях Стронга» и женщине, которую он обязан защищать в первую очередь. Но публично он не может этого признать. Не здесь, не сейчас, на глазах у стражников, оруженосцев и слуг, которые разнесут каждое слово по всему замку.
Коль промолчал. Его глаза смотрели на меня с такой откровенной ненавистью и презрением, что я почти физически ощутила из тяжесть. Но он молчал. Всё же какой-то внутренний стоп-кран у него есть.
Эйгон, тем временем, попытался взять себя в руки. Он криво, натянуто усмехнулся и повернулся к брату.
– Оставь, Эймонд, – бросил он. – Девчонка просто начиталась сказок. Она думает, что если её матери много позволено, то она уже Таргариен.
– Я больше Таргариен, чем ты, – тихо сказала я, вскинув брови.
И вот тут Эймонд взорвался.
– Ты?! – закричал он, вырываясь из хватки Кристона. – Ты – Таргариен?! С этими волосами?! С этими глазами?! Да в тебе драконьей крови не больше, чем в конюхе, который чистит стойла! Твоя мать…
Он осёкся. Даже в ярости он не решился произнести то, что хотел, потому что назвать Рейниру шлюхой прилюдно означало бы открытое объявление войны, а на это даже у Эймонда не хватало духу. По крайней мере, пока. Ему только двенадцать, а партии «Зелёных» и «Чёрных» пока примерно равновесны. До рождения третьего ребёнка Рейниры точно.
Я улыбнулась.
– Во мне в десять, нет, в сотню раз больше драконьей крови, чем в тебе, принц Эймонд, – сказала я чётко. – Потому что я вышла из колыбели с драконом, а ты – нет. Твоё яйцо сгнило. Моё же вылупилось. Вермакс жив, а то, что лежало в твоей колыбели, протухло и было выброшено. Так кто из нас настоящий Таргариен, принц-без-дракона?
Это было жестоко, знаю. Знаю, что отсутствие дракона – самая болезненная тема для Эймонда: повод для бессонных ночей и горьких слёз, пролитых в подушку. И я ударила прямо в эту бесконечно ноющую точку.
Лицо Эймонда побелело. Его глаза широко распахнулись, и на мгновение там промелькнуло что-то такое, от чего у меня мороз пробежал по коже. Не просто ярость. Даже не ненависть. Что-то более глубокое. Возможно, это именно то, что – в другой версии реальности – заставило его преследовать Люцериса в грозовом небе над Штормовым Пределом.
Он бросился на меня.
Всё произошло очень быстро. Эймонд рванулся вперёд, выскользнув из-под руки Кристона, как угорь, и сделал два стремительных шага в мою сторону. Его рука дёрнулась к поясу, но там, к счастью, не было настоящего оружия, только деревянный тренировочный кинжал, о котором он, видимо, забыл.
Я не шелохнулась. Стояла на месте, глядя ему прямо в лицо, и чувствовала странное, всепоглощающее спокойствие. Если он меня ударит, что ж, это будет лучшим подарком, который он мог бы сделать нам всем. Нападение на принцессу крови, дочь наследницы престола на глазах у десятка свидетелей. Никакая защита Алисенты не спасла бы его от последствий. Рейнира поднимет визг до небес, Визерис не станет ей препятствовать, и в самом щадящем случае принца сошлют вслед за младшим братом в Старомест, но уже не на обучение, а с несмываемым позором, в достаточно жестоком варианте – вовсе определят в Ночной Дозор, туда отсылают и за меньшее, а двенадцатилетка тут уже не считается ребёнком.
Но ударить меня ему всё же не дали.
Харвин Стронг возник словно из ниоткуда. Я не заметила, когда он появился во дворе – возможно, он был здесь всё это время, наблюдая за плацем со стороны – но в тот момент, когда Эймонд бросился на меня, лорд-командующий городской стражи шагнул вперёд и встал между мной и разъярённым принцем, как скала. Он ничего не сказал, не обнажил оружие, просто встал, скрестив руки на груди, и Эймонд налетел на него, а затем отшатнулся, как от каменной стены.
Кристон Коль тут же оказался рядом, схватил Эймонда за шиворот и оттащил назад. Он что-то шипел принцу на ухо, я не слышала слов, но тон был угрожающим. Эйгон, со своей стороны, выглядел так, будто не знал, смеяться ему или бежать. Он явно не ожидал, что обычная перепалка с бастардами примет такой оборот.
– Сир Стронг, – произнесла септа спокойным, но напряжённым голосом. – Благодарю вас. Мы как раз собирались уходить.
Харвин кивнул, не сводя глаз с Эймонда. Его лицо было спокойным, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки.
– Принцесса Джейкейра, – сказал он, не оборачиваясь, – позвольте проводить вас.
– Благодарю, сир Стронг, – ответила я. – Но в этом нет необходимости. Думаю, принцы продолжат тренировку, а мы – своё занятие.
Я посмотрела на Эйгонa и Эймонда. Эйгон отвёл взгляд первым. Эймонд – нет. Он смотрел на меня, и в этом взгляде горела такая лютая, концентрированная ненависть, что я почти восхитилась. Мальчику всего двенадцать, но он уже умеет ненавидеть с такой необъяснимой силой.
– Идём, – сказала я Церре и взяла её за руку.
И мы ушли. Септа следовала за нами, молчаливая и прямая. Харвин Стронг задержался у плаца, я слышала, как он обменивается несколькими короткими фразами с Кристоном Колем, но слов не разобрала.
Мы шли через двор, мимо конюшен, мимо кухонь, мимо башни Белого Меча, и только когда тренировочный плац остался далеко позади, а шум замка снова обступил нас со всех сторон, септа Рейла остановилась.
– Принцесса Джейкейра, – произнесла она на общем языке, и её голос прозвучал неожиданно резко. – Посмотрите на меня.
Я повиновалась. Септа была ненамного выше меня ростом, но сейчас она казалась высокой, словно башня. Её выцветшие, сероватые, но сохранившие удивительный сиреневый оттенок, который я заметила только сейчас, глаза смотрели на меня с холодным упрёком и лёгким разочарованием.
– Драконий огонь, валирийская сталь… – начала она на валирийском, но тут же замолчала на мгновение, подбирая слова. – Кровь есть кровь, принцесса. Но острое слово – не огонь и не сталь. Огонь несёт смерть быстро. Сталь несёт смерть быстро. Острое слово может нести смерть дольше, глубже, злее. Оно ядовито и прорастает своими корнями не столько в разум, сколько в сердце.
Она взяла мои руки в свои, сухие и тёплые, неожиданно сильные для её возраста, и заглянула мне в глаза.
– Вы сегодня победили, дитя. Но победа, одержанная словами, самая опасная из всех. Потому что враг, поверженный мечом, умирает. А враг, поверженный словом, живёт. И помнит.
Я стояла, ошеломлённая её четкими, пробирающими до костей словами, не в силах отвести взгляд от её лица. Сейчас, вблизи, я видела то, чего не замечала раньше. Морщины на её лице скрадывали многое, заставляя не замечать, но они не могли совсем скрыть эти аристократические, изящные, немного хищные черты, как на величественных портретах в галерее королей. Высокие, точёные скулы выдавали кровь, которая текла не из крестьянских деревень. А её глаза… сиреневые, немного разбавленные сталью, словно вечернее небо, смотрели на меня с мудростью, которая копилась десятилетиями.
– Вы… – начала я, но слова застряли у меня в горле. Что мне было сказать в своё оправдание?.. Я в самом деле только усилила и без того яростную вражду между двумя линиями одной семьи своими словами.
Церра, которая очевидно не поняла и половины из сказанного, но интуитивно уловила, что момент слишком серьёзный, решила разрядить обстановку ни к чему не обязывающей шуткой.
– Септа Рейла, – сказала она, дёргая старую женщину за рукав, – в таком случае моя сестра – самый опасный воин во всех королевствах, раз владеет таким опасным оружием. А наши полудяди совершенно безоружны.
И тут в моей голове что-то щёлкнуло. Утерянное памятью имя встало на место.
Септа Рейла.
Рейла.
Это имя я видела, знала и раньше, где-то в книгах по истории Таргариенов, в генеалогических таблицах. Рейла Таргариен? Племянница Джейхейриса? Я не могла вспомнить точно, кому именно она приходится ближайшей родственницей, но было ясно: передо мной не просто старая женщина, не просто наставница. Передо мной одна из забытых принцесс дома Таргариенов, скрытая под скромным облачением септы.
Рейла перевела взгляд на неё, и уголки её губ дрогнули не то в улыбке, не то в попытке сдержать эту улыбку.
– Опасный воин… – повторила она задумчиво. – Да, пожалуй. Только пусть этот воин помнит: война словами заканчивается так же, как любая другая. Кровью. Мертвецами. И врагами.
– Я запомню, септа, – сказала я, склонив голову.
Рейла внимательно посмотрела на меня.
– И что же, доволен ли воин своими успехами сейчас, в этой битве? Тешит ли его честолюбие победа? – спросила она, в её глазах неожиданно блеснули смешливые искры.
– Если честно, сейчас я едва ли чувствую себя опытным воином, – ответила я честно, уже проанализировав собственную глупость. – Мои слова были скорее наспех обтёсанной хлипкой дубиной, чем лезвием, что острее валирийской стали. Слишком грубо. Слишком прямо.
– Вы молоды, – сказала септа, и в её голосе прозвучало что-то похожее на снисхождение, но не обидное, а какое-то тёплое, почти родственное. – У вас всё впереди, дитя. И вы учитесь быстро. Это главное.
Я хотела спросить её о том, что поняла только что. О том, кто она такая на самом деле. О том, почему принцесса Таргариен – если я не ошиблась – учит уму-разуму бастардов Рейниры. Но что-то в её взгляде остановило меня. Не сейчас. Не здесь. Когда-нибудь позже.
– Идём, – сказала она, отпуская мои руки. – Урок ещё не окончен. Мы не закончили разговор о Завоевании. И сегодня, принцесса Джейкейра, я хочу услышать от вас не острое слово, а мудрое. Расскажете мне, почему Эйгон Завоеватель не стал завоёвывать Дорн до конца и чем это обернулось для его потомков.
– Конечно, септа, – пообещала я, немного успокаивая бешено пляшущие в голове мысли.
Она кивнула. Мы вернулись в классную комнату, и остаток дня прошёл мирно, за книгами. Церра дремала над трактатом о Завоевании, уронив голову на сложенные руки. Септа Рейла мерно расхаживала по комнате, поправляя свечи и комментируя мои ответы. А я медленно, старательно выводила строчку за строчкой на пергаменте и думала о том, что произошло сегодня.
Я нажила себе врагов. Настоящих, которые не забудут сегодняшнего унижения ни через год, ни через десять лет. Эймонд – мальчик с разбитым самолюбием и яростью, ищущей выхода. Эйгон – ленивый, но злопамятный юноша, который никогда не простит мне того, что я выставила его дураком перед свидетелями. Кристон Коль – рыцарь, чья яркая, яростная, слепая ненависть к Рейнире теперь, несомненно, практически в той же мере распространилась и на её старшую дочь.
Но я также узнала кое-что важное. Что септа Рейла – не та, кем кажется. Что она, возможно, союзник. И что я могу постоять за себя. Не кулаками, не драконьим пламенем – словами. Словами, которые ранят больнее меча и помнятся дольше и чётче, чем зарубцевавшиеся шрамы.
In bundle
māzīlare
глава