Прогноз – дело неблагодарное. Эта фраза уже стала избитой, но актуальности она не теряет. Прогноз и прогнозирование довольно непростое занятие и заниматься им можно очень по-разному. Так, политические прогнозы «экспертов» как с одной стороны, так и с другой стороны идеологического фронта не перестают поражать своей фантастичностью, отсутствием логики и непониманием исторических процессов в глобальном масштабе. Но в это же самое время можно встретить неплохие попытки политического прогнозирования, например, со стороны американского политолога Джорджа Фридмана в его работах «Следующие сто лет: прогноз на XXI век» и «Следущие 10 лет. 2011-2021». Конечно, тут важно отметить, что и в этих работах не просто можно найти, а можно именно легко найти, несбывшиеся прогнозы.

В этом непростом деле главное соблюдать тонкую грань между фантазёрством и попыткой сделать реальный и объективный политический прогноз. Такой прогноз в любом случае будет содержать в себе толику фантазёрства – без этого невозможно обойтись, учитывая, что мы сегодня живём в эпоху перемен и сложно спрогнозировать даже не завтрашний день, а окончание дня сегодняшнего. Скатывание в фантазёрство зависит исключительно от того, кто делает этот прогноз, то есть от эксперта, который должен одновременно соблюдать множество факторов, особенностей, исключений и т.д. для того, чтобы сформировать общую более-менее непротиворечивую картину будущего. И, конечно, эта задача предельно сложная и далеко не все могут её выполнить. Ваш покорный слуга – то есть я – не относит себя к тем первоклассным экспертам, которые имеют возможность это безупречно сделать, но отказывать себе в попытке прогноза того или иного события или политического процесса не хочется.

Ещё важно отметить, что политическое прогнозирование, наверное, стоит отнести к футурологии, которую нельзя, конечно, назвать наукой, но лишь попыткой прогнозирования будущего. И если классическая футурология во многом сосредоточена на прогнозировании будущего с технологической точки зрения, то политическая футорология – старается представить/спрогнозировать то, как политически мир может измениться в перспективе 5, 10, 25, 50 и 100 лет.

Как только современный политический режим не описывается. И как демократия, и как авторитаризм, и даже как тоталитаризм. Первую и последнюю характеристику не хочется комментировать, ибо настолько банально и претенциозно… пусть останется на совести фантазёров.

Встречаются и весьма экстравагантные характеристики. Например: «авторитарный президентализм евразийского типа» как «некая целостная модель псевдореспубликанского устройства, где президент не встроен в систему разделения властей, но подчиняет их себе и де-факто руководит ими» (Петра Штыков), «выборная дуалистическая монархия с институтом престолопреемства» (автор известный юрист-конституционалист Елена Лукьянова*, которая известна своим фантазёрством и кликабельными высказываниями), «гибридный режим» (моя любимая Екатерина Шульман*).

Если обратиться к ведущим российским политологам, которые долгие годы исследуют историю современной России, охватывая позднесоветские годы и постсоветские десятилетия, то выясняется, что современный российский политический режим точнее всего описывается через две характеристики – персонализм и электоральный авторитаризм.

Так, Владимир Гельман в своей работе «Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или Почему у нас не приживается демократия» (рецензия на неё выходила ранее) пишет, что после конституционных поправок 2020 года произошла консолидация «правил игры», которые в свою очередь составляют «ядро» авторитарного политического режима: «1) Монопольное господство главы государства в сфере принятия ключевых политических решений (персонализм); 2) фактическое табу на электоральную конкуренцию элит на фоне несвободных и несправедливых выборов (электоральный авторитаризм); 3) иерархическая соподчиненность органов власти и управления не только на региональном и местном уровнях, но и в общественном и частном секторах экономики и социальной сферы («вертикаль власти»)» [1].

Видится важным отметить именно персонализм и электоральный авторитаризм, так как «вертикаль власти» является составной и неотъемлемой частью этих двух характеристик: без выстраивания «вертикали власти» было бы невозможно создание и закрепление и персонализма, и электорального авторитаризма.

Стоит отметить важные характеристики электорального авторитаризма как политического режима. Здесь нельзя обойтись без работ политолога Григория Голосова. Исследуя долгие годы данный режим, он выделил на основе «механизмов, с помощью которых автократы гарантируют себе победу на выборах», сформулированных Андреасом Шедлером, дополненный список: (1) устранение всех сколько-нибудь конкурентоспособных оппонентов с политической арены путем репрессий или «законных» ограничений; (2) внешний контроль над оппозицией, в результате которого она выдвигает лишь слабых, не претендующих всерьез на власть кандидатов; (3) монополия на общедоступные СМИ, не позволяющая оппозиции довести свои идеи до сведения избирателей; (4) административное или экономическое принуждение избирателей к голосованию за представляющих действующую власть кандидатов и поддерживающие ее партии; (5) манипуляция избирательной системой; (6) прямая подделка результатов выборов [2].

Сегодня зачастую можно услышать от различных политических деятелей, что Россию в краткосрочной или среднесрочной перспективе ожидает один из следующих сценариев развития – военный режим, новый персонализм и/или распад государства.

Первый сценарий предполагает, что военные не удовлетворенные событиями на фронте и/или тем, как развивается существующий политический режим решаться на переворот, итогом которого будет установление военного режима, зачастую называемого журналистами хунтой. При этом сторонники этого сценария не учитывают то, что он может быть установлен в качестве временного, переходного, а не постоянного. Второй сценарий предполагает трансформацию путинского персонализма в какой-то другой персонализм. Этот сценарий вовсе не учитывает накопленный опыт наблюдений за персоналистскими режимами и их эволюцией. Третий сценарий предполагает распад России на n-ое количество независимых государств, часть из которых будут повторять национальные республики и автономные округа существующие сегодня, остальные же регионы могут как-то образом интегрироваться между собой. Этот сценарий означает, что России как единого государства существовать не будет, максимум – создание конфедерации независимых республик (при этом предполагается, что далеко не все независимые образования будут участвовать в конфедерации).

Каждый из этих сценариев кажется фантастическим и это так на самом деле. Формирование как нового персонализма, так и распад России невозможны при современных политических и исторических условиях, несмотря на то, что отдельным политическим деятелям этого бы хотелось. А вот военный режим является чуть более реалистичным сценарием, но при отдельных оговорках. Так, Гельман пишет, что «в условиях, когда пребывание у власти непопулярного автократа не добавляет режиму легитимности и становится лишь обузой для «силовиков», у них возрастают стимулы к тому, чтобы избавиться от автократа и захватить власть самим. Такие риски присущи многим репрессивным режимам, но в российском случае речь идет не об армии (выступавшей в таком качестве в авторитарных режимах Африки и Латинской Америки), а о правоохранительных органах и спецслужбах, которые глубоко вовлечены в крупномасштабное извлечение ренты и при этом (в отличие от армии) не пользуются существенной поддержкой ни в российском обществе, ни среди других (не-силовых) сегментов элит» [1].

С другой стороны, Голосов, исследуя авторитарные политические режимы и разбирая возможные сценарии политической трансформации современного российского политического режима, приходит к следующему выводу в работе «Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе» (рецензия на неё выходила ранее):

«1. Вероятность его замены на другой персоналистский режим – низкая, потому что личные политические ресурсы действующего автократа передать кому-то другому чрезвычайно сложно, а с нуля такие ресурсы нарабатываются годами, если не десятилетиями.

4. Вероятность установления неконсолидированного военного режима, то есть захвата власти какой-то одной из силовых фракций, не следует списать со счета. Однако такой поворот событий, чреватый для страны колоссальными опасностями в ближайшем будущем, был бы в то же время лишь временным и частичным решением текущих проблем. Это значит, что все равно следовало бы найти какое-то более долгосрочное решение» [3].

Учитывая милитаризацию российского общества на фоне СВО, можно предположить, что сценарий военного переворота имеет места быть. Только важно уточнить, как это делает Гельман и Голосов, что в таком случае стоит говорить больше о приходе к власти силовиков, чем собственно военных. Военные в современном политической системе России не являются самостоятельными акторами принятия политических решений – Министерство обороны встроено в вертикаль власти и не обладает на политическом поле самостоятельностью в отличие от ключевых силовых служб (в первую очередь речь идёт о ФСБ).

К тому же между силовыми и правоохранительными органами существует конкуренция в формировании репрессивной повестки. В этом плане военные и Министерство обороны стоят особняком, скорее являясь потенциальными гонимыми, чем гонителями. Поэтому Голосов и отмечает, что консолидированный военный режим в России невозможен, так как между силовыми, правоохранительными и военными акторами существует конкуренция – они не представляют единую коалицию, даже «рыхлым» альянсом их нельзя назвать.

Если предположить, что в будущем установится неконсолидированный военный режим, то вопрос – а что дальше? – всё равно остаётся актуальным. Живучесть такого режима под вопросом – он может просуществовать как год, так и десятилетие, а то и больше. Такой режим сможет просуществовать продолжительный период времени только в двух случаях: либо силовики подавят любые недовольства в других силовых, правоохранительных и военным ведомствах, либо им потребуется провести физическую чистку для того, что исключить формирование потенциального недовольства сложившимся положением на корню. Вероятнее, конечно, первый вариант, так как при втором – остальные ведомства могут консолидироваться против общего врага и убрать его с политической арены. Но это всё опять же область политического прогнозирования с большой долей допущения.

Если исходить из русской/российской истории, то военные режимы и их разновидность с властью силовиков не имели примеров с (особо) длительной историей существования. Дворцовые перевороты во главе с гвардией в XVIII веке были сиюминутными и конъюнктурными переворотами, которые брали власть в свои руки и тут же передавали её гражданскому политику. Политический режим первой четверти XXI века в этом смысле является исключением, так как его продолжительность уже составляет 25 лет, но тут стоит уточнить – точно ли политический режим первой четверти XXI века является режимом военных/силовиков. Несмотря на постепенное увеличение доли выходцев из силовых органов в различных структурах – от образовательных учреждений до госкорпораций, – назвать его таким сложно, так как федеральные органы власти всё ещё являются гражданскими в прямом смысле этого слова. И даже если вспомнить об Администрации президента как ключевом, системообразующем, звене принятия политических решений, то и там не наблюдается массовой «силовизации» кадрового состава. Поэтому современный политический режим скорее является персоналисткими и электорально авторитарным с заметной ролью силовых органов, но не режимом силовиков.

В связи с вышеизложенным хотелось бы предложить иную траекторию трансформации российского политического режима. Говорить о сроках не приходится, так как это самое труднопрогнозируемое либо вовсе не подающееся прогнозу. Данная траектория может рассматривать и как продолжение траектории с военным режимом во главе с силовиками, и как развитие существующего политического режима. Есть основания полагать, что установление даже неконсолидированного военного режима маловероятно.

В России вряд ли будет установлен военный режим, новый персонализм либо партийный режим, речь стоит вести скорее о гибриде (синтезе) постсталинского режима с постбрежневским режимом. Напомню, что после смерти Сталина его неограниченная власть была разделена между несколькими функционерами для того, чтобы никто из них не смог (по крайней мере, сразу) взять всю власть в свои руки. Так, Хрущев стал первым секретарём ЦК КПСС (партийная власть), Маленков – председателем Совета министров СССР (формально исполнительная власть), Берия – министром внутренних дел СССР (репрессивный аппарат и правопорядок), Ворошилов – председатель Президиума Верховного Совета (парламент и формальный глава советского государства). Именно сценарий коллективного руководства вероятен после персоналистского режима, итогом которого является расщепление власти и её децентрализация на верхнем уровне.

Такой сценарий имеет высокую вероятность для развития существующего политического режима. Власть будет перераспределена между разными членами команды Владимира Путина не только формально, но и реально. Возникнут несколько функционирующих и независимых центров власти, которые будут между собой конкурировать и балансировать ради принятия общих, коллективных, политических решений.

Однако полностью такой сценарий мало повторим в связи с возрастом президентской команды, которая стареет уже 25 лет. Обновление мы наблюдаем исключительно либо на уровне региональном и муниципальном, либо кооптацию детей членов ближнего круга президента (младшие Ковальчук, Патрушев и т.д.), но эта кооптация весьма ограниченная и точечная, поэтому не может являться полноценной платформой для обновления высшей номенклатуры. Также стоит учитывать и явное нежелание президента обновлять свой ближний круг, так как возрастной фактор имеет место быть (разница в 30 лет довольно ощутима в диапазоне 70 и 40 лет, мало общих тем для разговоров, да и восприятие младших сынов младшими может мешать для полноценного взаимодействия).

В этом смысле старение и минимальное возрастное обновление высшей номенклатуры напоминает ситуацию позднебрежневских и постбрежневских времён, когда обновление элиты кардинально случилось за 5 лет после смерти Брежнева. От старой брежневской гвардии толком ничего и не осталось.

Поэтому есть все основания полагать, что трансформация современного российского политического режима будет напоминать эти два исторических процесса. С одной стороны, власть будет децентрализована между ближним кругом Владимира Путина, с другой – в силу возрастных особенностей этого круга начнется гонка на лафетах. Итогом этого двухфакторного процесса станет массовое обновление элиты на федеральном уровне. И даже если младшие сыны останутся у власти, а это более всего вероятно, то они могут сыграть уже в иную политическую игру, выбрав демократизацию в качестве траектории развития. Это позволит одному из младших сынов изменить статус-кво и поднять свой статус сначала до первого среди равных, а затем и до полноценного президента, который станет вновь центром принятия политических решений, но уже не во всей политической системе, а исключительно в рамках исполнительной власти. Правда, и такой сценарий является не более чем одной из траекторий.

[1] Гельман В. Авторитарная Россия. Бегство от свободы, или Почему у нас не приживается демократия

[2] Голосов Г. Автократия, или Одиночество власти

[3] Голосов Г. Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе

*иноагенты