Автономность является не противоположностью сопричастности, а её необходимым психологическим основанием. Без развитого самоосознания, способности опираться на себя, различать собственные желания и действовать из внутренне принятого выбора связь с другими легко вырождается не в подлинную сопричастность, а в слияние, зависимость или созависимые формы отношений.

В теории самодетерминации (Self-Determination Theory, SDT) автономия,
компетентность и связанность с другими рассматриваются как базовые
психологические потребности. Важно, что автономия в SDT не означает индивидуализм, эмоциональную холодность или независимость от людей. Она означает переживание собственной воли и самосогласованности: человек понимает, почему он действует, внутренне признаёт свои действия своими и не переживает их как навязанные извне.
Сопричастность же означает не растворение в группе, а чувство значимой связи,
принятия, взаимного интереса и заботы. Поэтому автономность и сопричастность не конкурируют друг с другом: они поддерживают друг друга. Чем более человек способен быть собой, тем более качественно он может быть с другими. [1]

В свою очередь, зависимость человека от внешних оценок и социального давления и ориентация на мнение других как определяющий фактор выбора и принятия решений блокирует развитие автономности и, как следствие, затрудняет реализацию аутентичной сопричастности.

Для анализа социальных связей важно различать здоровое стремление к близости и деструктивную фиксацию на другом человеке или группе.

Сопричастность (relatedness / belongingness) – это переживание связи, в которой человек чувствует себя увиденным, признанным и принятым как отдельное «Я», а другой человек или группа также воспринимаются как субъекты диалога и отношений, а не как средство для снятия тревоги. В сопричастности
есть взаимность: я могу быть рядом, заботиться, участвовать, но при этом
сохранять собственные границы, ценности и способность к выбору. Современные обзоры исследований принадлежности подчёркивают, что belonging связан не просто с количеством контактов, а с качеством включённости, признания и интеграции в значимые отношения. [2]

Зависимость как нормальный аспект человеческой жизни сама по себе не является патологией. Люди нуждаются друг в друге: в поддержке, признании, заботе, совместном действии. Более точная граница проходит не между «зависеть» и «не зависеть», а между здоровой взаимозависимостью и слиянием. В здоровой взаимозависимости человек может принимать помощь и помогать другим, не теряя субъектности, учитывать позиции потребности других, но не отказываться от собственных – находя не подчинительные решения ситуаций, а синтетические.

Созависимость – более проблемное понятие: оно не является единым клиническим диагнозом и в научной литературе используется неоднородно. Однако как описательная категория оно указывает на устойчивый паттерн отношений, где самоощущение человека чрезмерно зависит от состояния, оценки, поведения или потребностей другого, а понимание заботы концентрируется вокруг пары стратегий «отказаться от себя в пользу
другого», что искаженно понимается как «я позаботился о нем», – «заставить
другого отказаться от себя в пользу меня», что понимается как «он позаботился
обо мне». В тематическом анализе определений созависимости выделялись такие центральные компоненты, как внешняя фокусировка, самопожертвование, стремление контролировать другого и подавление собственных эмоций. В более современной литературе созависимость часто сближается с понятием enmeshment – спутанности или размытости психологических границ. [3, 4]

Именно поэтому созависимость может внешне напоминать сопричастность, но по сути не является ею. В ней связь удерживается не свободным выбором и взаимным признанием, а страхом потери, тревогой, необходимостью быть нужным, контролем, виной или невозможностью выдержать отдельность другого.

Первое основание – самоосознание. Чтобы быть в подлинной связи, человек должен хотя бы минимально понимать, что с ним происходит: чего он хочет, чего боится, на что соглашается, где его границы, какие ценности для него важны. Без этого он не может отличить «мне здесь хорошо и значимо» от «я боюсь быть отвергнутым», «я привык подстраиваться» или «я не знаю, кто я вне этой связи». Тогда выбор группы, партнёра или сообщества становится не автономным, а тревожным.

Второе основание – способность выдерживать различие. Сопричастность не означает одинаковость. В реальных отношениях люди не совпадают полностью: они спорят, имеют разные желания, по-разному видят ситуацию. Автономный человек способен оставаться в контакте, не уничтожая различие: он может сказать «я думаю иначе» и при этом не воспринимать разногласие как конец отношений. При недостаточной автономности любое различие переживается как угроза связи. Тогда человек либо подчиняется и теряет себя, либо разрывает контакт, либо пытается контролировать другого.

Третье основание – добровольность заботы. Забота и поддержка становятся укрепляющими только тогда, когда они совершаются из внутренне принятого мотива, а не из страха, вины или обязанности заслужить любовь. Исследования автономной просоциальной мотивации показывают, что помощь положительно связана с благополучием помогающего и получателя тогда, когда она переживается как добровольная и согласованная с ценностями человека. Если же помощь контролируемая – «я должен, иначе меня отвергнут», – она легче превращается в истощение, скрытую агрессию и претензию. [5]

Четвёртое основание – качество поддержания отношений. Исследования близких отношений в логике SDT показывают, что удовлетворённость автономией и связанностью действует не как выбор «или – или»,
а как взаимодействие. Разрушительные реакции на негативное поведение партнёра менее вероятны тогда, когда человек одновременно чувствует связь и
автономность. Иначе говоря, сама по себе потребность быть рядом ещё не
гарантирует зрелой связи: для неё требуется способность оставаться субъектом
внутри отношений. [6]

Если автономность не развита, потребность в связанности начинает выполнять компенсаторную функцию. Человек ищет в отношениях не встречу с другим, а замену собственной внутренней опоры. Другой становится источником самооценки, смысла, эмоциональной регуляции и права на существование. Тогда связь перестаёт быть пространством взаимности и превращается в систему стабилизации тревоги.

В такой системе человек не столько выбирает быть вместе, сколько не может быть отдельно. Ему трудно распознать собственные потребности, потому что фокус постоянно смещён на другого: что он чувствует, чего хочет, не обиделся ли, не уйдёт ли, достаточно ли я нужен. Забота становится способом удержать связь. Контроль маскируется под ответственность. Самоотверженность начинает выполнять функцию сделки: «я откажусь от себя, а ты обеспечишь мне ощущение нужности и безопасности».

Поэтому созависимость не является избытком сопричастности. Это, скорее, неудачная попытка удовлетворить потребность в связанности при дефиците автономности и границ. Человек стремится  к близости, но не может войти в неё как отдельный субъект. Он приносит в отношения не свою целостность, а тревогу потерять связь. В результате возникает не зрелая взаимозависимость, а слияние: отношения становятся одновременно необходимыми и
разрушительными.

Исследования размывания границ в семейных отношениях показывают, что спутанность границ, психологический контроль, интрузивность и другие формы boundary dissolution связаны с неблагополучием детей, включая внутренние и внешние симптомы. Это важно не потому, что любая близость опасна,
а потому, что связь без признания отдельности другого человека перестаёт быть
развивающей. [7]

Из состояния созависимости невозможно перейти в подлинную сопричастность простым усилением связи: «надо быть ещё ближе», «надо больше заботиться», «надо лучше понимать друг друга», «надо чаще быть вместе». Такая стратегия усиливает именно тот механизм, который поддерживает проблему: зависимость от связи при слабой автономности.

Созависимость блокирует развитие автономности сразу несколькими способами. Во-первых, она подавляет самоосознание: собственные чувства и желания воспринимаются как опасные, эгоистичные или угрожающие отношениям. Во-вторых, она разрушает границы: человеку трудно отличить свою мотивацию от мотивации другого индивида или группы, свою ответственность от ответственности другого. Во-третьих, она делает любой конфликт не источником прояснения, а угрозой потери связи – и угроза конфликта «сбрасывает» человека к отказу от собственной позиции, даже когда она появляется. В-четвёртых, она закрепляет внешнюю регуляцию: самооценка, спокойствие и чувство смысла зависят не от внутренней опоры, а от реакции другого человека.

Поэтому прямой переход от созависимости к сопричастности невозможен не в том смысле, что человек обречён, а в том смысле, что сама логика созависимых отношений не производит автономность, которая, как мы уже поняли, является базовым условием сопричастности. Она, наоборот, вознаграждает отказ от автономности: чем сильнее человек подстраивается, спасает, контролирует или растворяется, тем безопаснее в моменте ему кажется связь. Но именно это мешает появлению зрелой близости.

Переход возможен только через восстановление автономности: развитие самоосознания, признание собственных потребностей и границ, способность выдерживать одиночество и различие, отказ от контроля как способа удержания связи, формирование внутренней опоры и права на собственную позицию. Лишь после этого связь может быть перестроена как сопричастность: не «я существую, пока нужен тебе», а «я существую как отдельный человек и свободно выбираю быть с тобой / с вами».

Таким образом, автономность – не барьер для близости, а условие её качества. Она позволяет человеку входить в отношения не из пустоты, страха или зависимости, а из собственной позиции. А сопричастность, в свою очередь, поддерживает автономность, потому что в здоровой связи человек получает признание не за растворение, а за присутствие как отдельное, живое и ценное «Я».

У автономности есть и нейробиологическое измерение – она выступает
регулятором интенсивности социальной боли, возникающей при сопротивлении группы или исключении человека из нее. Это не означает, что автономный человек «не нуждается» в связи или «не чувствует» отвержения; скорее, у него появляется больше ресурсов, чтобы не дать социальной боли полностью управлять поведением [8, 9, 11].

Социальное отвержение, игнорирование и исключение болезненны не только
метафорически. Классическое fMRI-исследование Eisenberger, Lieberman и Williams показало, что мозг обрабатывает отвержение через те же нейронные контуры, что и физические травмы [9], а аналогичные исследования последних лет подтверждают, что эта сеть одинаково ярко вспыхивает как при прямом исключении человека из группы, так и при эмпатическом наблюдении за чужим страданием [10].

Важно формулировать это аккуратно: социальная и физическая боль не являются «одним и тем же» процессом, но исследования и обзоры показывают частичное пересечение в системах, связанных с аффективным, то есть
эмоционально-мотивационным компонентом боли. В частности, в литературе
регулярно обсуждаются передняя поясная кора и передняя островковая кора как
области, участвующие в переживании дистресса, неприятности, угрозы связи и
телесного дискомфорта [11].

Иными словами, фразы «мне больно от отвержения», «меня как будто ударили»,
«после разрыва всё сжалось внутри» не являются только поэтическими образами. Остракизм угрожает базовым психологическим потребностям – принадлежности, самооценке, контролю и ощущению значимости собственного существования, – и запускает аффективные, когнитивные и поведенческие реакции [12, 13].

Если человек не имеет внутренней опоры, социальная боль может переживаться
не просто как неприятный опыт, а как угроза собственной ценности и
существованию отношений. Исследования остракизма показывают, что исключение снижает чувство принадлежности, контроля, самооценки и осмысленности, а значит, человек может начинать действовать из мотива немедленно восстановить принятие любой ценой [12, 13].

В такой логике легко появляется зависимый сценарий: «если мной недовольны,
значит, со мной что-то не так», «чтобы не потерять связь, надо подстроиться»,
«лучше отказаться от себя, чем выдержать риск отвержения». В исследованиях
созависимости этот тип паттерна описывается через внешний фокус,
самопренебрежение, низкую самоценность, сокрытие себя, самопожертвование,
межличностный контроль и эмоциональное подавление [14].

Автономность не отменяет социальную боль, но добавляет к ней внутреннюю
систему ориентации: «что я чувствую?», «что для меня важно?», «где мои
границы?», «что я выбираю?», «на что я готов согласиться, а на что нет?». В
нейробиологическом языке это можно связать с работой систем самореференции, личной значимости, выбора и регуляции эмоций: медиальная префронтальная кора регулярно участвует в самореферентной обработке, а размышление о личных ценностях активирует сети самопроцессинга и оценки, включая медиальную префронтальную кору mPFC/PCC и вентральный стриатум/vmPFC [18].

Именно поэтому автономность лучше понимать не как «анестезию», а как
способность выдерживать социальную боль, не превращая её в автоматическое
поведение подчинения. Это согласуется с исследованиями воспринимаемого контроля над физической болью: когда человек ожидает или ощущает контроль, болевой опыт может снижаться, а этот эффект связан с префронтальными областями, участвующими в когнитивной модуляции боли и эмоций [16].

Перенос этой логики на социальную боль должен быть осторожным: нельзя
сказать, что автономность «выключает» боль отвержения. Но можно обоснованно предположить, что развитое чувство agency – способность переживать себя источником действия и выбора – помогает человеку не попадать в полную зависимость от сигнала «меня не приняли». Эта интерпретация опирается на данные о роли контроля в модуляции боли, о нейронной ценности личного выбора и о префронтальной регуляции социальной боли [8, 16, 17].

В исследованиях социальной боли особое внимание уделяется правой
вентролатеральной префронтальной коре – rVLPFC. Нейровизуализационные и
нейромодуляционные исследования связывают rVLPFC с регуляцией негативных
эмоциональных реакций на социальное исключение; в работах с tDCS и TMS
стимуляция этой области уменьшала эмоциональный ответ на социальную боль или улучшала её регуляцию [17, 19].

Это позволяет говорить о «префронтальном буфере»: мозг не только
регистрирует угрозу связи, но и может включать системы переоценки, торможения импульсивной реакции, удержания цели и выбора поведения. В литературе по эмоциональной регуляции префронтальные области рассматриваются как ключевые участники нисходящей регуляции эмоциональных реакций [15].

Когда социальная боль говорит «меня исключили, я под угрозой», автономность
помогает добавить вторую фразу – «мне больно, но я могу подумать, что
происходит, вспомнить свои ценности, проверить границы и выбрать действие».
Такая пауза не уничтожает потребность в связи, но не даёт боли мгновенно
превратить поведение человека в компульсивное подстраивание [12, 15, 16, 17].

Автономность важна не только как защита от социальной боли, но и как
источник мотивационной энергии. Исследование Leotti и Delgado показало, что
ожидание личного выбора, по сравнению с отсутствием выбора, вовлекает
кортико-стриарные системы, связанные с вознаграждением, включая вентральный стриатум [8].

Исследования самоподтверждения также показывают, что обращение к важным
личным ценностям активирует системы самореферентной обработки и оценки/вознаграждения, включая медиальную префронтальную кору, заднюю поясную кору, вентральный стриатум и вентромедиальную префронтальную кору. Это
важно: собственные ценности и личная значимость не являются только «красивыми словами», они связаны с нейронными системами оценки и мотивации [18].

Отсюда следует важный вывод для различения автономности и зависимости. Если человек не имеет доступа к собственным ценностям и внутренним основаниям действия, внешнее подтверждение может становиться главным источником психологической устойчивости. Тогда потеря одобрения переживается особенно остро, потому что вместе с ним теряется не просто связь, а опора для самоценности и выбора. Это интерпретация, основанная на исследованиях созависимости как внешнего фокуса/самопренебрежения и на данных о внутренней мотивационной ценности выбора и самоподтверждения [8, 14, 18].

Зависимое или созависимое состояние нельзя считать «первой ступенью» на пути к зрелой сопричастности. В зависимости человек действительно сильно
ориентирован на другого, но эта ориентация часто строится не на свободном
участии, а на страхе потери связи и необходимости внешнего подтверждения. В
эмпирических моделях созависимости устойчиво выделяются внешний фокус, самопожертвование, самопренебрежение, эмоциональное подавление и слабая опора на собственную ценность.

Именно поэтому созависимость блокирует развитие автономности: человек не
тренирует различение своих и чужих желаний, не учится выдерживать несогласие, не укрепляет границы, не принимает решения без немедленного внешнего подтверждения и не переносит риск неодобрения [14].

Автономность не является лекарством в медицинском или фармакологическом
смысле. Она не отменяет боль отвержения, не выключает потребность в близости и не делает человека независимым от отношений. Исследования социальной боли показывают, что исключение и отвержение действительно угрожают базовым психологическим потребностям и связаны с нейронными системами дистресса; поэтому было бы некорректно утверждать, что автономный человек просто «не страдает» от разрыва или неодобрения [9, 11, 12].

Но автономность можно назвать «лекарством» в более точном, психологическом
смысле: она снижает вероятность того, что социальная боль станет единственным регулятором поведения. Через опору на ценности, личный выбор, чувство контроля и префронтальную регуляцию человек получает возможность переживать боль, не превращая её автоматически в слияние, конформизм, самопредательство или зависимость. Этот вывод опирается на несколько линий исследований: социальную боль и остракизм, префронтальную регуляцию эмоциональных реакций, воспринимаемый контроль над болью, мотивационную ценность выбора и нейронные эффекты обращения к личным ценностям [8, 9, 12, 13, 14, 15, 16].

Сопричастность без автономности превращается в созависимость. Автономность без сопричастности может выродиться в изоляцию и защитную самодостаточность. Зрелое развитие требует их одновременного роста: человек учится быть собой и быть с другими не как взаимоисключающие режимы, а как две стороны одной психологической зрелости.

В этом смысле задача образования, воспитания и социальной среды состоит не в том, чтобы выбирать между индивидуализмом и коллективностью, а в том, чтобы создавать условия для автономной сопричастности: такой связи, где человек сохраняет право на собственное «Я», но именно поэтому способен к подлинному участию, заботе, ответственности и совместному действию.

[1] Vansteenkiste, M., Ryan, R. M., & Soenens, B. (2020). Basic psychological need theory: Advancements, critical themes, and future directions. Motivation and Emotion, 44, 1–31. https://doi.org/10.1007/s11031-019-09818-1

[2] Allen, K.-A., Kern, M. L., Rozek, C. S., McInerney, D. M., & Slavich, G. M. (2021). Belonging: A review of conceptual issues, an integrative framework, and directions for future research. https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC8095671/

[3] Dear, G. E., Roberts, C., & Lange, L. (2004). Defining codependency: A thematic analysis of published definitions. https://ro.ecu.edu.au/ecuworks/7153/

[4] Bacon, I., & Conway, J. (2022/2023). Co-dependency and enmeshment – a fusion of concepts. International Journal of Mental Health and Addiction. https://link.springer.com/article/10.1007/s11469-022-00810-4

[5] Weinstein, N., & Ryan, R. M. (2010). When helping helps: Autonomous motivation for prosocial behavior and its influence on well-being for the helper and recipient. Journal of Personality and Social Psychology. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/20085397/

[6] Hadden, B. W., Rodriguez, L. M., Knee, C. R., & Porter, B. (2020). Autonomy in relatedness: How need fulfillment interacts in close relationships. https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC7057354/

[7] Thompson, M. J., Platts, C. R., & Davies, P. T. (2024). Parent-child boundary dissolution and children’s psychological difficulties: A meta-analytic review. Psychological Bulletin. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38884957/

[8] Leotti, L. A., & Delgado, M. R. The Inherent Reward of Choice. Psychological
Science, 2011. PMCID: PMC3391581. (PubMed Central (PMC))

[9] Eisenberger, N. I., Lieberman, M. D., & Williams, K. D. Does Rejection Hurt? An fMRI Study of Social Exclusion. Science, 302(5643), 290–292, 2003.
PMID: 14551436. (PubMed)

[10] X. Zhang, P. Qing, Q. Liu, C. Liu, L. Liu, X. Gan, K. Fu, C. Lan, X. Zhou, K. M. Kendrick, B. Becker, W. Zhao, Neural Patterns of Social Pain in the Brain-Wide Representations Across Social Contexts. Adv. Sci. 2025, 12, 2413795. https://doi.org/10.1002/advs.202413795 (WileyAdvanced)

[11] Eisenberger, N. I. The pain of social disconnection: Examining the shared neural underpinnings of physical and social pain. Nature Reviews Neuroscience, 13,
421–434, 2012. PMID: 22551663. (PubMed)

[12] Williams, K. D., & Nida, S. A. Ostracism. Current Directions in Psychological
Science, 20(2), 71–75, 2011. DOI: https://doi.org/10.1177/0963721411402480. (Sage Journals)

[13] Zadro, L., Williams, K. D., & Richardson, R. How low can you go? Ostracism by a computer is sufficient to lower self-reported levels of belonging, control, self-esteem,
and meaningful existence. Journal of Experimental Social Psychology, 40(4), 560–567, 2004. DOI: https://doi.org/10.1016/j.jesp.2003.11.006. (ScienceDirect)

[14] Hughes-Hammer, C., Martsolf, D. S., & Zeller, R. A. Development and testing of the Codependency Assessment Tool. Archives of Psychiatric Nursing,
12(5), 264–272, 1998. PMID: 9793213. (PubMed)

[15] Ochsner, K. N., & Gross, J. J. Cognitive Emotion Regulation: Insights from Social
Cognitive and Affective Neuroscience. Current Directions in Psychological Science, 17(2), 153–158, 2008. DOI: https://doi.org/10.1111/j.1467-8721.2008.00566.x. (PubMed Central (PMC))

[16] Wiech, K., Kalisch, R., Weiskopf, N., Pleger, B., Stephan, K. E., & Dolan, R. J. Anterolateral prefrontal cortex mediates the analgesic effect of expected and perceived control over pain. Journal of Neuroscience, 26(44), 11501–11509, 2006. PMCID: PMC2635565. (PubMed Central (PMC))

[17] Zhao, et al. Enhancing ventrolateral prefrontal cortex activation mitigates social pain and modifies subsequent social attitudes: Insights from TMS and fMRI. PubMed indexed article, 2024. PMID: 38641257. (PubMed)

[18] Cascio, C. N., O’Donnell, M. B., Tinney, F. J., Lieberman, M. D., Taylor, S. E., Strecher, V. J., & Falk, E. B. Self-affirmation activates brain systems associated with self-related processing and reward and is reinforced by future orientation. Social Cognitive and Affective Neuroscience, 2016. PMID: 26541373. (PubMed)

[19] Riva, P., et al. Critical role of the right ventrolateral prefrontal cortex in emotional regulation of social exclusion: a tDCS study. Social Cognitive and Affective Neuroscience, 2018. PMCID: PMC5928413. (PubMed Central (PMC))