Сложность — это не универсальное объективное состояние реальности, одинаковое для всех. Это всегда переживание соотношения между реальностью и возможностями конкретного человека, группы, организации, рынка или отрасли воспринимать, обрабатывать и действовать. Переживание сложности возникает относительно предыдущего состояния «простоты» или «управляемости» - и здесь имеется в виду не то, что мир действительно был простым, а то, что конкретный человек, группа или организация могли, как им казалось, его обрабатывать: воспринимать происходящее, объяснять себе основные связи, выбирать реакции и считать эти реакции достаточно работающими. Простым кажется то, что помещается в привычные способы понимания и действия; то, что можно выдерживать, на что можно отвечать, не теряя ощущения управляемости и внутренней опоры.

Поэтому когда мы говорим о «работе со сложностью» или «управлении сложностью», важно сначала понять: как именно эта сложность переживается теми, с кем мы работаем? Что для них стало невыносимым, непонятным, слишком быстрым, слишком многослойным, слишком противоречивым или слишком непредсказуемым? Универсальных решений по «работе со сложностью» не существует, потому что не существует одного универсального переживания сложности. Именно поэтому ниже важен не список объективных характеристик сложного мира, а обзор разных типов восприятия сложности.

В обсуждении этот тип восприятия сложности описывается через опыт перехода от более простой задачи к более сложной – когда к привычной сфере деятельности добавляются новые факторы: например, политическая
ситуация, новые группы участников, новые последствия решений.

Такое переживание сложности возникает по сравнению с прежним состоянием, где человеку казалось, что он понимает основные элементы ситуации и связи между ними. Он знал, что на что влияет, к кому
обращаться, какие действия приводят к каким результатам. Когда элементов и связей становится больше, прежняя внутренняя карта перестаёт помещать происходящее. Человек продолжает мыслить системно, но система становится всё более насыщенной, а затем может «переобучиться»: модель мира становится настолько детализированной и переплетённой, что перестаёт помогать действовать.

В разговоре появляется образ «контейнера»: у каждого человека есть своя способность принимать, выдерживать и перерабатывать информацию, события, эмоции, запросы, неопределённость. Когда контейнер мал или
плохо работает, сложность переживается как нечто невмещаемое, необрабатываемое, «невпихуемое».

Это переживание возникает по сравнению с прежней ситуацией, где человек чувствовал себя способным обработать входящий поток теми способами, которым был обучен: прочитать, разобрать, классифицировать, запомнить, ответить, принять решение. Но теперь входящего
слишком много, оно приходит слишком быстро и из слишком разных источников. Старые способы обработки – прочитать всё, понять всё, ответить всем, систематизировать всё – перестают работать. Отсюда возникает чувство отчаяния: как будто перед тобой огромный шведский стол, но у тебя «несварение» – всё есть, но ты не можешь этим воспользоваться. Если же контейнер достаточно объёмен или человек умеет им управлять, сложное может превращаться не в угрозу,
а в интерес, вызов, даже удовольствие.

В обсуждениях была упомянута необходимая современному человеку практика «наращивания контейнера» - то есть, постоянного держания руки на пульсе времени и приращения осведомленности о том, как живет современный мир, и какие вызовы и сигналы изменений в нем возникают. Глобальная грамотность в современной реальности становится базовой.

В чате это формулируется прямо: сложность возникает там, где приходится видеть и учитывать много разных позиций в отношении того, с чем имеешь дело, и действовать, не сводя всё к одной понятной линии. Такая сложность требует не только анализа, но и способности существовать внутри противоречий: не уничтожать одну сторону ради другой, а удерживать
напряжение между ними.

Это переживание возникает по сравнению с прежним опытом, где человек физически и социально имел доступ к меньшему разнообразию позиций. Не было интернета – и не было видно, насколько по-разному люди думают, верят, объясняют мир и оценивают одни и те же события. Более низкая академическая, профессиональная и географическая мобильность реже
«заносила» в привычный круг людей из других культур, социальных слоёв и
мировоззрений. Поэтому казалось, что есть более-менее понятная норма, а
отклонения от неё можно не учитывать. Теперь множественность позиций всё время оказывается рядом, и человек сталкивается с необходимостью жить не в одной картине мира, а среди конкурирующих картин – и находить точки встречи этих картин.

В обсуждении появляется важное различение: речь не об иррациональности как отказе от разума, а скорее о пострациональности
или «за-рациональности». Рациональность не надо выбрасывать; её нужно пройти, освоить, но затем признать, что одних рациональных протоколов уже недостаточно. Простая рационализация – «разложим всё по полочкам, выстроим систему, найдём правильный алгоритм» – оказывается слишком бедной для того, что происходит. 

Это переживание возникает по сравнению с прежней верой в то, что мир в основном поддаётся рациональному описанию, планированию и  алгоритмизации. Если достаточно собрать данные, правильно разложить факторы и построить план, то можно получить предсказуемый результат.
Но современная реальность часто сопротивляется такому обращению: меняются вводные, участники действуют непредсказуемо, связи оказываются нелинейными, а смысл ситуации проявляется только в процессе действия. Отсюда возникает образ «танца с реальностью»: не насильственного упрощения, а более гибкого взаимодействия с тем, что меняется, ускользает, сопротивляется окончательному описанию.

Раньше, чтобы получить право на масштабное влияние, человеку нужно было долго доказывать экспертность, проходить институциональные фильтры, подниматься по карьерным или культурным лестницам.
Сейчас точка входа стала гораздо ниже: любой человек может выйти в публичное пространство, опубликовать текст, песню, картину, мнение, продукт и потенциально повлиять на большое количество людей.

Такое переживание сложности возникает по сравнению с прежней системой, где масштаб влияния казался связанным с понятными
ступенями: статусом, должностью, медиа, издательством, дипломом, карьерной позицией. Человек примерно понимал, через какие ворота нужно пройти, чтобы стать заметным. Теперь ворота вроде бы открылись, но именно поэтому влияние стало менее предсказуемым. Нет больше надёжных «семи шагов», нет гарантированного алгоритма видимости. Можно делать много попыток, и вдруг возникает резонанс; можно быть талантливым и экспертным, но остаться незамеченным. Сложность здесь состоит не только в том, что влиять стало труднее, а в том, что стало непонятнее как.

В обсуждении используется образ комнаты и площади. В комнате, где десять человек, достаточно повысить голос, чтобы тебя услышали. Но если ты на площади с десятью тысячами людей, где все непрерывно говорят, простой рост громкости перестаёт работать. Даже если у тебя есть
«матюгальник», внимание удаётся захватить только на секунды. При этом постоянный крик приводит к информационной глухоте – тебя перестают слышать, даже когда ты используешь «усилители звука» (все более яркие стимулы), и ровно потому что ты их используешь.

Это переживание возникает по сравнению с прежней коммуникационной средой, где каналов было меньше, а внимание аудитории казалось более достижимым. Если ты написал письмо, выступил, разместил объявление, дал рекламу или вышел на сцену, была надежда, что тебя хотя бы услышат. Теперь все одновременно производят сообщения, и привычная стратегия
«говорить громче и чаще» перестаёт работать. То же происходит с организациями, командами и личной коммуникацией: способы стать заметнее – быть громче, чаще мелькать, больше размещаться – перестают работать в среде, где всё уже перегружено сообщениями.

Благодаря цифровым средам человек может мгновенно общаться с людьми из разных стран; географические расстояния перестают ощущаться как барьеры. Социальное пространство становится почти безграничным. Но одновременно оно схлопывается до четырёх стен: работать, покупать, учиться, смотреть кино, ходить на виртуальные выставки и общаться
можно, не выходя из дома.

Это переживание возникает по сравнению с прежней более устойчивой связкой между телесным присутствием, социальным взаимодействием и местом. Чтобы встретиться, нужно было куда-то прийти; чтобы учиться – оказаться в образовательной среде; чтобы работать – войти в рабочее
пространство; чтобы быть среди людей – физически быть среди людей. Теперь человек оказывается одновременно «со всем миром» и один. Он постоянно среди людей – и при этом физически изолирован. Эта растяжка между глобальной связанностью и локальной замкнутостью переживается как сложность: непонятно, как оставаться целым, телесным, социальным, живым, когда общение есть везде, но присутствие размыто.

В обсуждениях звучит мысль: «переобуваться на лету» уже недостаточно. Быстрая адаптация предполагает, что у нас хотя бы есть набор возможных поверхностей, по которым предстоит идти, и чемодан подходящей обуви.
Но современная реальность такова, что невозможно предугадать, куда приземлится следующий шаг и можно ли вообще по этой поверхности ходить.

Это переживание возникает по сравнению с прежним опытом, где изменения тоже могли быть быстрыми и неприятными, но сама структура движения казалась более-менее понятной. Можно было адаптироваться к
новым правилам, переучиться, сменить инструмент, обновить стратегию. Теперь меняются не только правила, но и само поле, в котором эти правила действуют. В конце это разворачивается в образ самодвижущегося Minecraft: ты идёшь из комнаты в кухню, но дом перестраивается по дороге, и ты оказываешься на балконе – или там, где вообще уже нет пола. Это сложность не просто изменений, а изменений самой структуры движения.

Метафора реки помогает объяснить, почему люди по-разному переживают одну и ту же реальность. В одной реке есть быстрые потоки, медленные заводи, противотоки, турбулентные границы между струями. Если
человека прибило к тихой воде у берега, мир кажется медленным и спокойным. Если он в быстрой струе, ему кажется, что он несётся, а все остальные тормозят. Если он оказался на границе потоков, его начинает вертеть.

Это переживание возникает по сравнению с прежней иллюзией общего темпа и общей реальности. Когда социальные среды были менее фрагментированы, людям легче было считать, что «все примерно живут в
одном мире», просто занимают разные места. Теперь разные группы, рынки, профессии, поколения, культурные среды и цифровые пузыри могут жить в разных скоростях, с разными угрозами, шансами и правилами. Ошибка возникает, когда человек принимает свою струю за всю реку и экстраполирует локальный опыт на устройство реальности в целом. Тогда он не видит, что другие люди могут находиться в иных потоках, с другой скоростью, другими рисками и другой степенью управляемости.

В обсуждениях возникают образы клубка ниток и полносвязного слоя нейросети. Человек понимается как существо, к которому подключаются информационные, человеческие, социальные и профессиональные связи. Раньше условных «точек входа» хватало: связей было меньше, они приходили медленнее, их можно было обработать старыми способами.
Сейчас входящих потоков слишком много.

Это переживание возникает по сравнению с прежней ситуацией, где количество контактов, обязательств, информационных потоков и социальных ролей казалось ограниченным и относительно управляемым. Можно было понимать, какие связи главные, какие второстепенные, кому ответить, что держать в памяти, какие отношения поддерживать. Теперь связей слишком много, они быстро возникают, конкурируют за внимание и требуют реакции. Старые способы подключения перегружаются. Возникает ощущение, что ты едва разобрал пять связей, а уже пришли ещё двести. Отсюда тревога, бессилие, чувство «руки падают».

----------------------------------------------------------------------------------

При этом сложность сама по себе не обязательно переживается как плохо. Сложность становится тяжёлой, когда человек не решается действовать интуитивно или идти на риск и пытается взаимодействовать с ней проверенными инструментами: всё успеть, всё понять, всё систематизировать, ко всему подключиться, всё контролировать. Тогда
многообразие превращается в тревогу, скорость – в давление, неопределённость – в панику.

Поэтому одно из центральных различий – сложность и трудность. Сложность превращается в трудность, когда исчезает чувство действия, или sense of agency (чувство субъектности или чувство авторства). Пока человек переживает себя как того, кто движется по реке, выбирает струю, может грести, замедляться, перейти в другой поток или причалить к берегу, сложность остаётся полем взаимодействия. Но если он чувствует, что его просто несёт, что с ним что-то происходит, что он не управляет движением, ситуация становится критической. Тогда включаются реактивные стратегии: бей, беги, замри, причем чаще всего базовой реакцией
становится «замри»: не шевелиться, не действовать, утихнуть. Поэтому команды, которые кажутся «ленивыми», «не вдохновлёнными» или «застывшими», могут на самом деле находиться не в сопротивлении, а в переживании сложности как трудности (невыносимости).

Переживание – творческий акт, поэтому сложность хорошо передается через метафоры, и эти метафоры не просто украшают речь, а показывают субъективное отражение характеристик мира и предпочитаемый способ
взаимодействия с ним. Например, пустыня может означать переживание риска увязнуть, быть засыпанным, потеряться среди бесконечного количества песчинок-вариантов. Звёздное небо – красоту и невозможность увидеть все звёзды сразу. Космос – бесконечность, полёт и неясность направления. Темнота с лучом света – внутреннюю сложность, которая постепенно проясняется по мере опыта.
Клубок ниток – запутанность связей, которую можно разматывать, сматывать, разрезать или превращать в новую структуру. Но именно здесь возникает конфликт: один человек хочет сохранить целостность нити и связать из неё более сложный узор, другой – нарезать на кусочки и сделать простой продукт. На языке организации это конфликт между стратегией синтеза и стратегией упрощения.

Поэтому обмен метафорами становится не просто творческим упражнением, а способом понять, как разные участники воспринимают одну и ту же сложность и какое действие считают естественным.
Человек может застрять в собственной метафоре и не видеть выхода, а другой, входя в неё со стороны, может предложить неожиданный способ сборки. Даже если решение не подходит, оно помогает уточнить, что именно в метафоре важно, чего не хватает, где скрыто напряжение. Через обмен образами люди перестают сидеть каждый в своём углу, одинокие и неподдержанные, и начинают синтезировать общее поле восприятия.

В обсуждениях звучит ещё одна важная рамка: современная сложность, если картировать ее по модели Cynefin, находится уже не просто в зоне
complexity, а где-то между chaos и confusion. Поэтому с ней нельзя работать
через одного «мудреца», лидера или эксперта, или узкую группу таковых (элиту), которые охватывали бы картину целиком и объясняли остальным, как всё устроено. В простой реальности было достаточно ограниченного числа людей, способных «увидеть целое». Сейчас как будто недостаточно никого по отдельности: чтобы приблизиться к целому, нужно синтезировать наблюдения всех участников. Сложная реальность требует распределённого восприятия.

Отсюда возникает практика непрерывного наблюдения. В сложной среде мешает привычка заранее готовить ответы и накладывать на реальность готовые оптики. Человек смотрит не на то, что происходит, а на то, что, как он уже решил, должно происходить. При этом полностью «без оптик» смотреть невозможно: участники отдельно спорят о том, что за каждой способностью видеть стоят опыт, образование, культурные рамки,
профессиональные навыки. Поэтому речь не о наивном «чистом взгляде», а о большом арсенале оптик, ни одна из которых не должна становиться любимой и единственной. Нужно уметь менять очки с калейдоскопической скоростью и сохранять вопрос: «А что там на самом деле?»

Важным основанием устойчивости становится телесное и чувственное переживание. В обсуждении появляется мысль, что в «безумном» мире именно то, что раньше считалось субъективным – чувства, опыт
переживания, персональное ощущение реальности, – становится опорой подлинности.
Не потому что эмоции автоматически дают истину, а потому что без связи с
собственным переживанием человек теряет целостность. При этом чувства нужно не отбрасывать и не растворяться в них, а различать: что происходит в реальности, что происходит со мной, что я чувствую по этому поводу. Если эмоция захватывает всё поле, она мешает наблюдать; если она осознаётся как часть ситуации, она становится материалом ориентации.

Наконец, сложность связывается с будущим. В обсуждениях подчёркивается: устойчивость возникает не только из соотнесения с текущим переживанием, но и из связи с образом будущего. Это не план и не цель в обычном смысле. Цель можно ставить только в зоне известного; образ будущего относится к тому, куда я хочу, чтобы процесс пришёл с моим участием. Если вернуться к метафоре реки, это вопрос: в какое море я хочу, чтобы эта река впала? Как я хочу, чтобы происходило сейчас, и к какому образу это должно привести потом? Когда настоящее действие связывается с пережитым образом будущего, появляется
чувство подлинности: «это не зря», «это действительно то, что я хочу
создавать», «я в этом участвую».

Так складывается целостное понимание сложности. Сложная реальность – это не просто мир, где «всего стало больше». Это мир, который по-разному переживается людьми, группами и организациями в зависимости от того, с какой прежней «простотой» они его сравнивают, какие способы восприятия и действия у них уже есть и где именно эти способы перестают работать.