В лавке пахло шоколадом, терпким гранатом и чем-то ещё. Лёгким напряжением, которое невозможно назвать словами. Кот Пончик дремал на подоконнике, прикидываясь предметом интерьера. Леон спорил с полкой. И, как обычно, проигрывал. Гремлин ворчал на ганаш, который вёл себя так, будто собирался сбежать. Мадам Шоколина тихо варила карамель. При этом она делала вид, что день будет самым обычным.

В это время донёсся звон колокольчика над дверью. В лавку вошли они. Сесиры. Две женщины, улыбающиеся чуть-чуть несинхронно. Как зеркала, в которых отражаешься не ты, а чужие ожидания.

— Ой, мадам, какая у вас красота! — пропела первая. Полка за её спиной исчезла. Просто растворилась. Словно лавка решила, что не готова к таким комплиментам.

Вторая наклонилась к Пончику. Кот не стал изображать дружелюбие. Он унёсся прочь, будто его позвали в налоговую.

И всё стало ясно. Они принесли с собой не злость, а искажение.

— Граф Конфеттен сказал, что у вас нет своей главной конфеты, — заметила одна из них. — Той самой, что станет визитной карточкой.

Мадам приподняла бровь. Потом достала из ящика коробку без надписей.

— Эти конфеты я даю только достойным.

Слово «достойным» прозвучало так, что даже Ложка перестала стучать.

Сесиры взяли по конфете. Одновременно. И надкусили. Тишина. Одна из женщин покраснела и быстро вытерла слезу. Вторая прошептала:

— Воды, — и выбежала из лавки.

Портал в кладовке сам собой захлопнулся. Гремлин осторожно выглянул:

— Я туда не полез. Даже из любопытства.

Леон спросил в недоумении:

— Кто это были?

— Сесиры, — спокойно ответила Шоколина.— Это не фамилия. Это состояние. Есть люди, которым больно видеть радость, которую они не смогли себе позволить. Они не разрушают. Они просто напоминают, где ты сам себе не веришь.

Леон помолчал. Потом тихо спросил:

— А ты сама пробовала эти конфеты?

Мадам задержала взгляд.

— Один раз. Потом три дня не готовила.

Конфета Искренности не врёт. Она не сладкая и не горькая. Она просто отражает. И иногда страшнее всего — увидеть правду о себе.