lavka.madam.sh 

Жил-был мальчик. Совсем обычный. Маленький. С тёмными глазами, в которых иногда мелькали искры. Такие, что взрослые отворачивались. Слишком ярко для серого дня.

Однажды он сунул руку в карман и нащупал там что-то тёплое. Вынул — и увидел маленькое солнце. Совсем крошечное, размером с пуговицу. Оно светило мягко, не обжигало. Но согревало ладонь и сердце.

Мальчик спрятал его обратно и пошёл по улице. И с тех пор, где бы он ни появился — там становилось чуть светлее. Люди заметили это. Одни улыбались, их лица смягчались. Дети начинали играть громче и радостнее. А другие хмурились и шептались:

— Откуда у него это? Почему не у нас?

И чем дальше он ходил, тем громче становились голоса. Кто-то пытался выпросить маленькое солнце. Кто-то требовал отдать. А кто-то просто злился. Ведь чужой свет слишком напоминал о собственной тьме.

Дверь распахнулась так, словно в лавку вошла царственная особа.

Шоколина приподняла бровь, хитро улыбнулась и мягко произнесла:

— Здравствуйте, мадам Пердетти.

В проёме возникла грузная дама. Она неторопливо двинулась вперёд. При этом она оценивающе осматривала не столько витрины, сколько саму хозяйку. Недовольно цокнула и тяжело вздохнула:

— Здравствуй, Шоколина. Давно тебя не видела. Ну-с, порадуй старую учительницу небывалым вкусом.

— Конечно, — отозвалась Шоколина. — Только самое особенное.

В её голосе проскользнул лёгкий оттенок насмешки. Леон и Гремлин тут же переглянулись.

Утро в лавке Мадам Шоколины было обычным. На плите медленно булькал ганаш. Кот Пончик, как всегда, выбирал луч света. Хотел устроиться для сна. Леон рисовал что-то мелом на полу. Уверял, что это новый рецепт.

И вдруг дверь открылась. Вошла пожилая женщина. Она двигалась медленно, но уверенно. Как человек, который долго шёл, и наконец дошёл туда, куда хотел.

— Мадам, — сказала она. — Мне нужен очень необычный заказ.

Она положила на стойку записку, рисунок формы… и маленький ключ.

— Вот по этому рецепту. В форме сердца. И в коробку. Справитесь?

Мадам Шоколина улыбнулась.

— Я попробую.

Жил-был актёр. Не просто актёр. Он был убеждён, что театр существует для того, чтобы каждый штрих подчинялся его воле.

Он мог спорить с костюмером из-за блеска пуговиц. Он мог заставить рабочего сцены передвигать стул десять раз. Пока тот не окажется в «правильной точке». Он требовал, чтобы актёры дышали в унисон с его паузами. А больше всего он жаждал похвалы. Каждый аплодисмент был для него не благодарностью, а подтверждением: «Я управляю всем. Даже вашими ладонями».

Сначала его постановки блистали. Зрители вставали, кричали «браво». А он стоял под светом прожектора и пил их восторг, как вино. Но вино, как известно, имеет послевкусие.

Со временем спектакли стали повторяться. Каждый жест — уже знаком. Каждая реплика — как старая пластинка, заевшая на одном месте. Актёры уставали. Они уходили в другие театры. Где можно было дышать. Где на сцене оставалось место для импровизации, для живого. Оставались только самые преданные. Но и на них актёр уже кричал. Иногда даже поднимал руку. Постановки блекли. Зал пустел. И однажды — труппа разбежалась окончательно.

Утро выдалось шумным. За стенами лавки люди кричали. Ругались. Смеялись чужими голосами.

Пончик спрятался в чулане. Гремлин с Гоблином закрыли ставни.

— Что происходит?! — не выдержал Леон.

— Это Тень бродит, — спокойно ответила Шоколина. — Нового хозяина ищет.

— Чего?..

— Женщина недавно от своей Тени отказалась. Теперь та ходит сама. Если у кого в голове завалялась дурная мысль — она тут как тут. Усиливает. Делает громче. Ты, например, съел всю коробку конфет и промолчал. А потом придумал себе оправдание. Вот так и начинается.

В этот момент дверь распахнулась. Вошёл старик.

Однажды в лавку Мадам Шоколины вбежал молодой человек. Он был похож на радугу, которая решила стать человеком. Плечо было синим. Рукав красным. А на щеке красовалось зелёное пятно, как будто кто-то нарисовал весну.

Молодой человек держал коробку с кистями Руки его дрожали — не от страха, а от восторга.

— Мадам! — выдохнул он. — Мне срочно нужны три самые большие коробки конфет! Для моих новых друзей!

Шоколина подняла глаза. Кот Пончик лениво ушёл в подсобку. Как всегда в моменты, когда происходило что-то слишком шумное. Гремлин с Гоблином даже не обернулись. Они как раз тестировали конфету с эффектом «задержки времени». А Леон сидел в углу и рисовал лес, где деревья разговаривали жестами.

Молодой человек махал руками так, словно дирижировал собственной историей:

— Я вчера красил забор. Самый обычный, серый, скучный забор! И тут — муха. Назойливая. Летала вокруг. И угодила прямо в глаз! Я не выдержал. Бросил в неё кисточку.

Тут он сделал паузу, почесал ногу и добавил с улыбкой:

— В муху не попал. Зато попал в собаку. Собака, правда, укусила. Сильно. Но не в этом дело!

Молодой человек вдруг засветился изнутри, как будто слова сами были красками:

— Я посмотрел на забор. Там, где брызнула краска, было настоящее искусство! Я добавил оранжевую. Потом зелёную. Потом розовую. И вдруг мне стало весело.

Он замолчал. Вдохнул глубже. И продолжил:

— Мимо шла девочка. Но она была очень грустной. И я дал ей банку краски. Она бросила брызги на стену… и впервые засмеялась. Теперь люди сами приходят ко мне. Я даю им цвет по настроению. Чёрный — когда тяжело. Если злишься, то красный. А когда холодно внутри, в душе, — то синий.

Он оглянулся и продолжил уже тише:

— А недавно старик попросил прозрачную краску. Я дал ему банку воды. И знаете, что он сказал? — «Это самое честное, что со мной случалось за целый год».

В лавке стало тихо. Даже Живая Ложка перестала стучать по чашке.

В лавке мадам Шоколины всё обычно держалось само по себе. Книги знали, куда ложиться. Банки со временем узнавали, где не взрываться. А полка… Полка вела себя, как философ на грани. Не держала форму. Спорила с гравитацией. Излучала экзистенциальную тревогу.

— Надо починить, — сказала Мадам и вызвала двух братьев-близнецов. Они представлялись как «мастера оптимизированного ремонта с гибкой ценовой политикой». Гибкой настолько, что могла свернуться кольцом и укусить заказчика.

Первый брат носил с собой отвёртку и уверенность. А также список условий, которых ты не оговаривал, но теперь уже поздно. Второй брат говорил мало, но вздыхал громко. Особенно, если просили что-то сделать.

Они прикрутили полку. Но она начала свистеть при сквозняке. Как будто пыталась связаться с Высшими Силами... через вентиляцию.

— Это инновационный угол наклона, — сказали братья, — для динамики интерьера.

В лавке стояла привычная тишина. Леон подметал под витриной, а пыль танцевала в луче света, и вдруг — тонкий «дзинь», будто треснула сама ткань времени.

Дверь открылась сама собой. Воздух дрогнул, послышался странный смешок — как если бы старая книга чихнула. На пороге появился мохнатый жук в жилетке и с потёртой книгой под лапкой. Он поправил усы и произнёс:

— Осторожнее, мальчик. Я ведь писатель… и немного сказочник, — добавил он, когда увидел метлу в руках у Леона.

Леон моргнул.

— А вы… кто?

— Мастер Люн, — представился жук. — По ошибке оказался здесь. Но, возможно, не зря.

Тут из-за шкафа выскочил Гоблин, держа в руках клочок карты и обглоданную инструкцию.

Лавка притихла. Даже свеча над книгой рецептов колебалась с подозрением.

Леон достал карандаш… Гремлин в этот момент побледнел, а Кот Пончик тихо стянул на себя скатерть и превратился в неровную холмистость на стуле.

Шоколина поставила чашку, не делая ни глотка.

— Леон… что ты собираешься нарисовать?

— Диношоколавр! — воодушевлённо ответил мальчик. — Это динозавр, который ест всё… но случайно попадает в мир, где всё — конфеты! И начинает… ну, эээ… эволюционировать.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — осторожно поинтересовалась Мадам.

— Не уверен. Но мне очень нравится.

Он провёл первую линию. Бумага задрожала.

— Это не вибрация. Это сейсмическое предчувствие, — пробормотал Гремлин, вытаскивая из кармана оберег в виде сушёной пастилки.

На рисунке появилась огромная тень, хвост, шипы и... сахарная пыль?

В это время в Конфетлаедии...

Лавка замерла в предчувствии беды, когда Леон взялся за карандаши. Обычно это означало одно из двух: или гениальный рецепт шоколада, или необходимость вызвать экзорциста. Иногда — одновременно оба варианта.

Кот Пончик с опаской глянул на лист бумаги в руках Леона. Увиденное его явно не порадовало, и он поспешно спрятал голову под лапу, делая вид, что его здесь нет. Гремлин только хмыкнул и полез искать ластик, пропитанный святой водой.

— Это Краб Гнева! — торжественно объявил Леон. — Он плюётся конфетами и борется с пиратами.

Шоколина быстро взглянула на рисунок: огромный фиолетовый краб с глазами, полными боевого азарта, атаковал пиратский корабль, щедро осыпая его карамельной радугой.

— Почему у него такие глаза? — осторожно уточнила она.

— Чтобы видеть врагов лучше! — авторитетно заявил Леон.

— А конфеты?

— Чтобы враги были заняты, пока он думает над следующим ходом.

Гремлин задумчиво поскрёб подбородок:

— Очень стратегично. Почти гениально. Но… лучше не стоит.

Бумага, словно в подтверждение его слов, слегка завибрировала, покрылась сахарной пудрой и вдруг запахла морем и ананасовыми конфетами.