Свет опять не включила. Сижу в этой сентябрьской темноте, которая уже даже не темнота, а какая-то вязкая смола, в которой тонет каждый вечер подряд. Экономлю. На чём тут экономить, если всё, что можно было урезать, уже урезано до костей. Телефон высвечивает лица. Пять фотографий. Пять кличек, которые я знаю наизусть, потому что произношу их каждый день, кормя, убирая, латая крышу над их головами.

Смотрю на Босса. Рыжий великан, золотой, как будто солнце в него впаяли навечно. Летом он живой, летом он тащит на себе всех — и котят, и настроение всего вольера. А сейчас сентябрь только начался, а я уже вижу в его глазах эту знакомую тень. Скоро он снова провалится в свою зимнюю яму, откуда достать его не смогу ни я, ни тепло батарей, которых тут толком и нет.

Я смотрю на него и злюсь. На себя, на погоду, на этот дом, который называется приютом, а больше похож на камеру ожидания. Ждём тепла. Ждём денег. Ждём, что кто-то заметит.

Изи смотрит на меня своими голубыми глазами так, будто спрашивает — а что дальше. Он ласковый, доверчивый до глупости — для уличного кота это почти диагноз. Анатолийская кровь, порода, за которую в другой жизни платили бы деньги, а здесь он сидит на облезлой полке в вольере и ждёт, что кто-то однажды скажет "пойдём домой". Никто не говорит.

Сарказм — единственное, что у меня осталось из эмоций, которые ещё можно вслух произносить. Потому что если начну говорить то, что чувствую на самом деле, это будет просто вой.

Лана и Фрося лежат в одной лежанке, прижавшись друг к другу, как будто делят на двоих последнее тепло в этом здании. Лана — с сухим ФИП, диагнозом, который звучит как приговор для большинства заводчиков, но не для нас. Мы просто живём с этим. Философски, как сама Лана — она умеет сохранять спокойствие там, где я давно не умею. Фрося рядом, чёрная, с белой губкой, будто specially подрисованной, чтобы улыбка была видна даже когда улыбаться нечему.

Смотрю на них и думаю — вот две кошки, у которых даже имя друг друга — это всё, что есть постоянного в жизни. Всё остальное меняется: миски, погода, наличие света. Друг друга у них не отнять.

Шурик спит на своей полке, свернувшись, зажмурившись так, будто пытается вытеснить весь мир из-под век. Он до сих пор дикий внутри, до сих пор боится рук, хотя стерилизован ещё в двадцатом году и живёт с нами всё это время. Коронавирус, дикая осторожность, храброе рычание на каждого незнакомца — а при этом обожает, когда его гладят те, кому доверяет. Парадокс, живущий в одном теле. Как и весь этот приют, если подумать.

Бекки совсем маленькая, шесть месяцев всего. Лежит, свернувшись в клубок в чужой лежанке, смотрит исподлобья, будто уже успела понять о жизни что-то, чего в её возрасте лучше бы не знать. Смотрю на неё и чувствую что-то похожее на страх — за то, какой она вырастет в этих стенах, если ничего не изменится.

Пять фотографий. Пять историй, в которых нет ни одного счастливого конца, потому что мы ещё в начале, в середине, в этом вечном "пока". Я уже писалапро такие вечера с шестью мордами на экране— кажется, ничего не изменилось, только кличек стало на одну меньше в списке, а темноты в комнате больше.

Иногда мне кажется, что я просто механически произвожу текст, потому что молчать страшнее. Молчание — это когда ты признаёшь, что ничего не работает, что крыша течёт, свет мигает, а звери всё равно смотрят на тебя с надеждой, которую я не знаю, чем оправдывать.

─────────────────────