Концертировала Людмила Гурченко много, как много было и таких кинотеатров "Дружба", советских мавзолеев, где она встречалась с публикой. Было это в 1980-х, когда "Вокзал для двоих" уже показали, а до "Любви и голубей" оставалось совсем немного. Я помню, что говорила Людмила Гурченко неизбежные в таких случаях, дежурные слова, рассказывала истории, уже известные – как раз тогда вышла и ее книга "Мое взрослое детство". 

Я помню хрупкость Гурченко, почти бесплотность, а еще осторожность, с какой она, после травмы едва не обезножившая, спускалась по лестнице через зрительный зал к небольшой сцене в кинотеатре, для таких представлений не предназначенном. Большого удивления, безумной радости, исключительного восторга я тогда не испытал, - мелькнуло что-то похожее, когда она, сообщив о любви к джазу, изящно и чисто пропела музыкальную фразу. 

Гурченко была профессиональна, у нее были острые плечи, которыми она зримо пыталась стряхнуть холод зала: мы сидели только что не в пальто, а на ней было что-то легкое, тонкое. 

Это было мое первое и последнее приближение к суперзвезде, чему я рад, потому что на средней дистанции, единственно возможной в моем случае, неизбежно загрязняется оптика: детали второстепенные кажутся главными, а отодвинуть их на положенное место можно либо при полном погружении в чужую жизнь, либо отойдя на позицию наблюдателя внимательного, но стороннего. 

Я, как и миллионы, всегда смотрел в сторону Гурченко. 

Для меня это, конечно, связано с повестью "Мое взрослое детство", которую прочел еще в журнале "Наш современник", и которую, как говорили взрослые советские женщины, читать мне еще не по возрасту рано. Потом я обращался к этой книге еще не раз, да и сейчас уверен, что в советской литературе о детстве – это лучшее. Чувства запретного плода у меня никогда не было, хотя я помню драматичный шепот мальчика в пионерлагере, который рассказывал с жаром, что Гурченко была воровкой, она чуть не в банде состояла – не то банки грабила, не то останавливала поезда. Из всей книги, не по-советски личной, искренней, отжали родители того мальчика только военную травму артистки: в оккупированном Харькове мелкое воровство было для нее, полубезпризорной, способом выжить.

Существование Гурченко в виде сплетни – в обстоятельствах советских и было тем шлейфом суперзвезды, который в условиях менее лживых ткут таблоиды. И у нас, в Сибири, рассказывали о фантастически тонкой талии Гурченко, о куче мужей, еще о чем-то, что мне и тогда, и потом, скорее, мешало: сплетня, мешая вымысел с правдой, ухудшает видимость, за этим нечистым пологом наблюдаешь уж не человека, а чьи-то представления о нем. 

Потом я прочел книгу "Аплодисменты, аплодисменты", над которой редакторы работали уже хуже. Потом я прочел книгу "Люся, стоп", над которой редакторы не работали вообще, —  и автора уже вовсю несло по каким-то своим, для читателя неочевидным водам, —  "стоп, Люся, стоп!" —  было много воды в тех книгах и мало литературы. Но к тому времени я успел и очароваться артисткой с острым смехом и нервными плечами, и ею разочароваться, —  меня и сейчас не убеждают ее одинаковые главные героини из "Старых стен" и "20 дней без войны", ее проходные, до неразличимости похожие роли в "Детях Ванюшина" и "Дневнике директора школы", ее тусклая, с чужого плеча Тамара в "Пяти вечерах". 

Безупречная в диапазоне от бурлеска до гротеска, —  "Бенефис", "Идеальный муж", —  Людмила Гурченко явно мучилась в станиславском психоложестве: любя излишества, она не могла и не умела работать приглушенно, на одних говорящих деталях выстраивать образ; в ролях, ее нахальному дару не подходящих, чувствовалась деланность, в них не хватало свободы, естественности. Как бы ни обижалась Гурченко на "Современник", где пробыла недолго, все же понятно, что в интеллектуальном театре ей была уготована только роль "девушки с монеткой". В СССР для нее не было своего театра, и не факт, что вообще нашелся бы на планете такой театр, который был бы готов принять шоу Гурченко целиком, с чечеточкой, мелодекламацией и "х-ха!". 

Школа переживания, в России сильная до деспотичности, стоила актрисе много крови, и велик соблазн сказать, что она Гурченко и не нужна была. Зачем звезде мюзикла станиславские страсти? Нужна ли лани верблюжья кладь? Но с другой стороны, если бы не было этой ломки, если б нашелся на Люсю персональный Бродвей, то вряд ли удались бы ей потом и районные дивы —  великие роли —  что раисзахарна, что официантка из «Вокзала для двоих». 

Без опыта надлома ей было бы, наверное, нечего показывать. 

В интервью всегда было заметно, как тщательно Гурченко воспроизводит московский выговор, как старается быть большей москвичкой, чем сами москвичи, и в этом мне мерещится вечная драма человека, пытающегося вынуть из себя провинциала, изъять, вырезать местечковость, вписанную в жесткий диск личности. Деланность чужого среди своих со всей неизбежной для этого состояния искусственностью (и понятно, что эстрада, фальшивая по определению, и должна была стать для Гурченко домом, вторым после кино). 

Она все время пыталась быть на кого-то похожей: не знаю, кто был для нее образцом в быту, но на экране она долго, очень долго, - а может быть и всегда - кого-то «делала»: то вполне конкретную Лолиту Торрес, то условную любовьорлову (Марику Рекк, Милицу Корьюс). 

Были и комиссаржевские героини, но они у нее не получались, —  о чем выше.

Вертихвостки, субретки, провинциалки, —  это те роли, которые удавались Гурченко лучше всего, они и по сей день прекрасны безо всяких скидок: как ловко сотворена у нее "Бабетта" из одноименной песенки, какой изящной куколкой она выглядит в дуэте с Мироновым в "Соломенной шляпке". Роли костюмные, характерные допускают вторичность – в рисунке заостренном, почти пародийном возникает тот самый эффект остранения, когда для образа естественна не жизненность, а жизнеподобие, когда нужна и единственно возможна игра в существование, а не полнокровное бытие. 

Принято сожалеть, что не нашлось на Гурченко своего режиссера, своего музыкального театра, что талант ее в зверино-серьезном СССР был не вполне реализован, что лучшие годы артистки прошли зря —  повторять, в общем, ту легенду, которую актриса сама о себе представляла. Но сейчас понятно уже, что трагикомичный, экспрессивный театр Гурченко – это, конечно, не Бродвей и не Голливуд, это, скорее, мечта советского человека о них, подпорченных русской актерской школой (или, напротив, приподнятых ею). 

В фильме "Любовь и голуби" есть одна сцена, которая всегда меня пронимает: опять оставшись одна, в своей однокомнатой квартире с собачкой и пластинкой Массне, Раиса Захаровна сидит на разобранной тахте и, потухнув, как вмиг постарев, смотрит в сторону – и это тот великий момент, когда видно, как смыкаются своды роли, когда экранный образ приобретает полноту и завершенность. Без этих пары-тройки секунд – опять одна! – рисаписа, дура с помпоном осталась бы надуманной, плоской, —  и для нас, тоже нагруженных Станиславским, не вполне удовлетворительной. 

Людмила Гурченко была примадонной советской, у которой блесток так много, потому что жизнь несветла. Она была дивой, но своей, со всеми приметами свойскости – она, так любившая бантики, разыгрывала суперзвезду с возможностями советского человека, творящего красоту из подручных материалов. Как иностранную речь она имитировала похоже только для тех, кто знает лишь русский, так и суперзвездой международного класса она была и остается только для своих. 

Сейчас, в году 2025-м, на тысяча триста пятьдесят седьмой день после начала открытого вооруженного вторжения России на территорию Украины, приходится думать ту общую, заезженную мысль о своевременной смерти: ушла она из жизни в 2011 году, а если бы не тогда, в почете, то уж точно одиннадцать спустя. Российские бомбы, сброшенные на ее родной Харьков, точно бы убили Гурченко, —  нынешняя война убила бы ее, пережившую оккупацию, а в память об отце-фронтовике всю жизнь певшую непарадную военную лирику. 

Ее детские воспоминания приобрели теперь измерение такое, что читать их —  занятие из невыносимых. По крайней мере, для тех, кто говорит, читает, поет, играет по-русски. Она пишет о вторжении в город чужаков, о голоде, о казнях, —  и нужно совсем немного, чтобы в свастике увидеть Z. Мир, в котором была возможна Гурченко, кончился. 

Мать актрисы вспоминала, как в оккупацию пошла по деревням выменивать на еду городское барахло, как заблудилась в лесу ночью и как, стоя в черноте под черным небом, стояла и ждала, когда же на нее свалится бомба. Она ждала и, - тогда едва ли старше нынешних, окоченевших от путинизма молодых, - хотела, чтобы все это, наконец, закончилось. Потом взяла себя в руки и пошла, нашла чудесную хату и добыла еды себе и дочери. 

Бомба, убившая саму святую память о советском, упала позже. 

Впрочем, эти же воспоминания, непридуманные и пережитые, непарадные и искренние, можно читать сейчас буквально как пособие по пользованию нашей нынешней, испоганенной упырями жизнью. 

Людмила Марковна Гурченко, народная артистка Советского Союза и "Народный посол Украины", рассказывает, как она вместе с матерью попала в облаву в, оккупированном нацистами, Харькове.  Когда нацисты погнали по рынку людей, когда послушно побежали неопытные деревенские тетки, прижав мешки, когда, пугаясь все больше, покатилась толпа, спасаясь от собак и автоматчиков, в нужное тем русло, - мать девочки Люси толкнула ее, сильно, так, чтобы она упала, мать накрыла собой дочь; "главное - опоздать", - говорила она. Их заставили подняться, они снова побежали, мать и дочь, но опоздали - когда приблизились они к последней черте, душегубки, газовые камеры на колесах уже были переполнены.

Они опоздали и тем спаслись.

В критической ситуации важно не спешить, не бежать со всеми вместе, думать своей головой, а главное —  не паниковать, потому что в спокойствии сила. И, если веришь, молиться. Люся, богиня, помолись за нас....

В кинотеатре "Дружба", где я видел ее так близко в первый и в последний раз, было холодно и по-советски бесприютно, —  но не тот ли это зал, где Людмила Гурченко только и была на своем месте? 

Тот.