Привет!

Итак, сижу я у парикмахера. Он гей, ну вы понимаете. И я ему говорю:

«Прикинь, Кампания за права человека решила дать мне премию».

«Реально? – переспрашивает он. – Премию за что?»

«Ну, типа, за то, что я – это я», – говорю.

Он, раздумывая, что бы такого сделать у меня на голове, смотрит на меня и говорит:

«Хм-м, думаю, у тебя вполне неплохо получается быть тобой!»

А я такая:

«Ну да, конкурентов-то было не особо».

Ну и поскольку он та еще злобная сучка, он мне в ответ:

«Вообще-то это хорошо, а то представь, ты бы им проиграла».

Я хожу к этому парикмахеру, к этому обалденно прекрасному человеку, уже почти шесть лет. Он все знает о моей семье, о том, как близки мы были с бабушкой, как я встретила любовь всей своей жизни, как мы поженились. Он делал нам свадебные прически три года назад. Он видел пьяные голые фотки с нашего медового месяца на Миконосе. Но он не знает, что тетралогию «Матрица» сняли мы с сестрой Лилли¹.

То есть он знает, кто я, но не знает, чем я занимаюсь.

А вот другой пример: не так давно я ходила ужинать с приятелями, и кроме них присутствовало несколько незнакомых людей; все они были в восторге, что встретятся с «настоящим голливудским режиссером». Но интересовали их только Том Хэнкс, Киану Ривз и Хэлли Берри, и на протяжении всего ужина они раз за разом называли меня «он» или «один из братьев Вачовски», периодически обращаясь ко мне по половине имени – «Ла-а-а-а…», – словно это какой-то уродливый мост между идентичностями.

Они были не в состоянии или просто не хотели видеть того, кто я, — их интересовало лишь то, чем я занимаюсь.

Каждый из нас, каждая личность, каждая человеческая жизнь – это диалог между публичной персоной и частным лицом. Для меня этот диалог обрел буквальную форму – между мной, Лилли и Томом Тыквером, нашим новообретенным братом во любви, совершенно потрясающим человеком, с которым мы сняли наш новый фильм «Облачный атлас» (рекламная пауза: пойдите и посмотрите!).

Несколько месяцев назад мы сидели в берлинском клубе, в месте, в принципе не предназначенном для того, чтобы туда проникали люди и солнечный свет, утомленные и накачанные пивом, и пытались решить, стоит ли нам снимать вводный спич к трейлеру, который пойдет в сеть, или все-таки не стоит. Говорить должен был Том Хэнкс, но потом не смог. Ни я, ни Лилли не выступали на публике и не появлялись на людях больше 12 лет, в том числе и на премьерах. Ошибочно полагают, что дело здесь в моем гендере. Но дело не в нем.

После выхода «Матрицы» в 1999-м мы обе ощутили, как опасно сжимается наш мир, а следовательно, и наши жизни. Мы ясно осознали прелесть анонимности – это как своеобразная форма девственности, утратить ее можно лишь однажды. Анонимность дает тебе доступ к пространству, в котором существуют частные люди, к некой форме участия в общественной жизни, к уравнивающей невидимости, расставаться с которой никто из нас не хотел.

Мы сообщили «Уорнер Бразерс», что больше не хотим взаимодействовать с прессой.

Они ответили:

«Аха-ха. Нет. Категорически невозможно. Это не обсуждается. Участие режиссеров играет ключевую роль в продаже и продвижении фильма».

«Ок, мы поняли, – сказали мы. – Если стоит выбор между снимать кино и не взаимодействовать с прессой, то мы решили, что не будем снимать кино».

 «Погодите, – ответили в «Уорнер Бразерс». – Возможно, нам стоит кое-что обсудить».

Именно этот диалог и нашу позицию в нем мы и обсуждали в Берлине. Все мы понимали, что это будет не просто наше с Лилли первое появление на публике за долгое время, но и первый раз, когда я буду выступать перед людьми с тех пор, как совершила переход (кстати сказать, как раз с этим словом у меня крайне сложные отношения, поскольку оно оправдывает бинарный гендерный нарратив, с которым мне не очень-то комфортно существовать.). И я сознаю, что в тот момент, когда покажусь на камеру, в это событие начнут привносить различные смыслы, как личные, так и политические.

Я открылась своей семье и друзьям больше десяти лет назад. И большая часть этих лет прошла в разговорах с психотерапевтом, с семьей и с супругой о том, что этот момент наступит, — я знала, что, скорее всего, пойду на такой шаг, но также и знала, что тому есть цена. Я не знала, каким будет мой каминг-аут, знала только, что когда в конце-концов его совершу, то не хочу, чтобы все вращалось вокруг одного только моего «выхода из шкафа».

Меня сильно пугает формат ток-шоу, формат допроса и признаний, рыданий, слез на глазах у ведущего, чье сочувствие обесценивает трагедию, неотъемлемую для моей жизни как трансчеловека. И пугает то, что в момент катарсиса, когда отвержение сменяется принятием, мы даже не задумываемся, что окружены больным обществом, так же слепо отрицающим, что гендерная идентичность – это спектр, как отрицало, что раса или сексуальность – это спектр.

И вот мы втроем болтаем об этом. Мы любим поболтать (вы, возможно, в этот момент догадались: о-оу, нас сейчас заболтают. Через час обещаю антракт). Мы перебираем различные варианты развития событий – а сами прекрасно понимаем, что только что именно об этом сняли фильм ("Облачный атлас", - прим.ред.): о том, какие обязательства у нас есть друг перед другом, о том, что наши жизни не принадлежат нам целиком. Диалог из фильма незаметно проникает в наш разговор, и я ловлю себя на том, что повторяю реплику одной близкой мне героини.

Она сообщает о своем намерении открыться. «Если бы я продолжила оставаться невидимой, истина бы не открылась. Этого я не могла допустить», – говорит она. И произносит это, хоть и сама понимает в тот момент, когда слова слетают с ее уст, что жертва будет стоить ей жизни.

И вдруг передо мной начинают мелькать образы, в моей голове проносятся воспоминания – так, словно вся жизнь проходит у меня перед глазами. Так люди описывают, что происходит с ними за секунду до смерти. И когда меня охватывает этот вихрь, я начинаю сознавать, насколько сложным был баланс видимости и невидимости на протяжении всей моей жизни.

Помню, я была в третьем классе, мы недавно переехали, и меня перевели из государственной школы в частную, католическую. В государственной школе я в основном играла с девочками. Там все носили футболки и джинсы, у меня были длинные волосы. В католической школе девочки носят юбки, а мальчики – брюки. Мне довольно быстро дают понять, что волосы придется отрезать. Я хочу играть в классики с другими девочками, но теперь я одна из вон тех – одна из мальчиков. Мне объясняют, что после первого звонка надо встать в шеренгу: девочкам в одну, мальчикам в другую. Я прохожу мимо шеренги девочек, ощущая странное, мощное притяжение сродства. Но часть меня сознает, что надо идти дальше. Однако как только я оборачиваюсь в сторону шеренги мальчиков, возникает сбивающее с толку чувство отличия. Туда я тоже не встраиваюсь.

Я замираю посредине. Монахиня пристально смотрит на меня, она на меня кричит. Я не знаю, что делать. Она хватает меня, орет. Но я же не противлюсь, нет, я всего лишь пытаюсь встроиться… Мое молчание приводит ее в бешенство, она начинает колотить меня. И вдруг случается невозможное – если бы такое было в кино, вы ни за что бы не поверили, – внезапно слышится визг тормозов: мимо проезжала моя мама, честное слово, случайно.

Мама выскакивает из машины, накидывается на монахиню, вырывает меня из ее рук и спасает меня. Она говорит монахине, чтобы никогда больше не смела ко мне прикасаться. И для меня… [вытирает слезы.] В общем, для меня это был очень значимый момент.

Мне показалось, что теперь я в безопасности. Однако после этого мама забирает меня домой, пытается понять, что произошло, но я не нахожу нужных слов. Я просто стою, уставившись в пол, а она все повторяет: «Что случилось?» И я начинаю ощущать все ту же нарастающую безысходность, все ту же нарастающую ярость, что чувствовала, когда стояла перед монашкой.

Она требует, чтобы я посмотрела на нее, а я не хочу. Потому что когда я смотрю на маму, то не понимаю, почему же она не видит меня.

Последний раз меня просили выступить с речью – вот так, как сейчас – на выпускном вечере в восьмом классе. Меня назначили представлять выпускников, и наш учитель, мистер Хендерсон, сказал, что мне надо произнести речь. Мне это не казалось такой уж классной идеей. Я была до ужаса стеснительна и начала отказываться.

«Пусть тогда кто-нибудь другой представляет выпускников», – сказала я.

Мой ответ ему не понравился.

«Так это не работает», – ответил мистер Хендерсон.

Он сказал, что понимает мои чувства, ведь никто не любит толкать речи (и зачем мы тогда этим занимаемся?) – но нужно. Порой нужно думать не только о себе. Мне необходимо было выступить от лица своего класса, перед своими родителями, которые, по его словам, очень бы мной гордились. Есть вещи, которые мы должны делать ради себя, а есть такие, которые должны делать ради других.

И тогда я написала речь, вот как эту, с бабочками в животе. Я писала ее всю ночь, на мне была стыренная у сестры маечка, в которой я обычно спала. Я писала о том, что знание материально и в этом схоже с лестницей, которую можно использовать, чтобы добраться до мест и миров, которые ранее невозможно было вообразить.

Каких-то четких воспоминаний, как я свою речь произношу, у меня нет. Но я помню, как потом плачу в туалете, запершись в кабинке, в этой самой маечке под костюмом, потому что чувствую себя идиоткой, лгуньей, потому что сама не могу представить себе такого мира, в который я когда-либо впишусь.

В старших классах я пошла в театральную студию – отчасти из-за старшей сестры, но преимущественно из-за набитой костюмами кладовки, находившейся высоко над сценой, за кулисами. Я влюбилась в эту каморку — и потому, что в этом пыльном убежище я могла сидеть и читать, и потому, что там были стойки с платьями и бесконечные ряды обуви.

Помню, как однажды примерила дивное бархатное платье со вшитым корсетом – и внезапно услышала, как помощница режиссера зовет меня по имени. В отчаянии я нырнула в темноту между складок висящих на рейке платьев - буквально за секунду до того, как она распахнула дверь. Мое сердце колотилось так сильно, будто собиралось выскочить из груди. Она все звала меня, а я молилась, чтобы каким-то чудом остаться невидимой.

Когда я подросла, острое чувство отчуждения и тревоги вкупе с непрекращающейся бессонницей вылились в депрессию, от которой никуда невозможно было деться. Я никогда не спала много, но помню свои неустанные и необъяснимые ночные бдения на второй год в старшей школе: я видела, как у приятелей-парней пробивается пушок, и часами глядела в зеркало в ужасе от того, что однажды могу в нем увидеть.

В тот момент, в отсутствие слов в собственную защиту, в отсутствие примеров, в отсутствие ролевых моделей я начала верить голосам в моей голове, твердящим, что я фрик, что во мне что-то сломалось, что со мной что-то не так, что я никогда не буду достойна любви.

После уроков я иду в ближайший «Бургер Кинг» и пишу предсмертную записку. Вышло четыре с небольшим страницы. Я малость болтлива, да. Но я ведь писала родителям — хотела убедить, что их вины тут нет, все дело лишь в том, что я не вписываюсь. Пока писала, слезы катились градом, но ребята из «Бургер Кинга» все это уже тысячу раз видели, — по крайней мере, внешне на них это не производило никакого впечатления.

После занятий в театральном кружке я обычно возвращалась поздно и потому знала, что на платформе на станции ближе к ночи никого не будет. И вот я пропускаю поезд, который идет по ветке "В", потому что знаю, что следующий, по маршруту "А", пройдет мимо не останавливаясь.

Когда вспыхивает свет фар, я снимаю рюкзак и ставлю его на скамейку. Кладу записку. Стараюсь не думать ни о чем, кроме того, что когда поезд приблизится, надо прыгнуть. И вот уже платформа под ногами начинает дрожать, как вдруг я замечаю, что кто-то спускается вниз по пандусу.

Тощий старичок в несоразмерно больших квадратных очках в духе 1970-х, как у моей бабушки. Он глядит на меня так, как глядят друг на друга звери.

Я не знаю, почему он не отвернулся.

Все, что я знаю – именно потому, что он не отвернулся, я все еще здесь.

Годы спустя у меня хватает смелости признать свою трансгендерность и то, что это не означает, что я не достойна любви. Мне встретилась женщина – первый человек, позволивший мне понять, что меня любят не вопреки тому, что я не такая, как все, а благодаря тому, что я не такая. Она первая, кто увидел во мне меня "от" и "до". И я даже не могу найти слов, чтобы описать вам, как я каждое утро, просыпаясь рядом с ней, благодарна, что в моей жизни есть эти голубые глаза.

Наконец в Австралии, в Сиднее, я открылась своей семье. Когда рассказала маме, она тут же вскочила на ближайший рейс. Это было то самое, знаете, масштабное крещение потоком слез. Она призналась, что боялась приехать к… ну, что будет оплакивать потерю сына. Но когда приехала, поняла, что это не столько смерть, сколько открытие. Была другая часть меня, часть невидимая, и она почувствовала: то, что теперь может познакомиться с ней – это дар.

Мы пошли ужинать. Я оделась так женственно, как могла, потому что хотела, чтобы незнакомые люди воспринимали меня Ланой. Надеялась, что официанты не будут называть меня «он» или «сэр» (как будто эти люди наделены правом признавать или отрицать факт моего существования).

Моя мама тоже из болтливых. Она всегда представляется официанту или официантке. И вот она говорит:

«Привет, я Линн, а это моя дочь Лана».

И официантка улыбается и отвечает:

«Ничего себе, вы так похожи!»

Когда приехал отец, новость он встретил куда легче, чем то, что его жена и дочь однажды проголосовали за Джейн Бирн вместо Гарольда Вашингтона². Он вынужден был смириться, но это задевает его до сих пор, а здесь он махнул рукой и сказал:

«Знаешь, если мой ребенок хочет поговорить со мной, значит, я счастливый человек. Важно, что ты жива и вроде как счастлива, а я могу обнять тебя и поцеловать».

Иметь хороших родителей – это как выиграть в лотерею. Думаешь:

«Господи, бинго! Как же это – я ведь ничего не делала!»

Я помню, как размышляла над словами отца, над тем, как он принял меня, когда мы с женой впервые прочли о случившемся с Гвен Араухо³ [пауза.] То, что нечто подобное могло произойти столь близко от города, в котором мы находимся сейчас⁴, казалось немыслимым. Но вот она, такой же человек, как я, убита по непониманию, из-за предрассудков, из-за нетерпимости. Это было обратно пропорционально принятию моей семьи.

Она была убита из-за страха, заставляющего уничтожать все свидетельства, что мир не такой, каким его хотят видеть, не такой, в существование которого они верили. Невидимость неотделима от видимости; для трансгендерных людей это не просто неразрешимый философский вопрос, но подчас вопрос жизни и смерти.

Несколько недель назад, совсем недавно, уже после моего каминг-аута, у нас троих – Тома, Лилли и меня – брали интервью, и один из репортеров отвлекся от темы фильма и начал расспрашивать о моем гендере.

Репортер, подумать только!

Немедленно вступилась Лилли:

«Слушай, чтобы не было недопониманий, – сказала она, – если кто-то что-то спросит или скажет о моей сестре, что мне не понравится, имей в виду, что я этому человеку бутылку о голову разобью».

Вряд ли найдется много способов выразить любовь точнее.

Я здесь, потому что мистер Хендерсон научил меня, что есть вещи, которые мы должны делать ради себя, а есть такие, которые должны делать ради других.

Я здесь, потому что в молодости я больше всего хотела стать писательницей и кинорежиссеркой, но не могла найти никого в целом мире похожего на меня и чувствовала, что мои мечты неосуществимы просто потому, что мой гендер не такой стандартный, как у всех.

Если я могу стать таким человеком для кого-то еще, то… то принесение в жертву моей личной, частной жизни может иметь ценность. К тому же я знаю, что здесь я благодаря смелости, силе и любви, которыми меня, к счастью, одаривают моя супруга, моя семья и мои друзья. И их любовь я хочу материализовать собой в таких проектах, как этот, инициированный Кампанией за права человека, чтобы мир, каким его представляют собравшиеся здесь, в данном пространстве, позволял добраться до иных пространств, до таких миров, которые ранее невозможно было вообразить.

Большое спасибо!

Перевод: Ян

* * *

¹ Речь была произнесена до каминг-аута Лилли Вачовски; в переводе деднейминг исправлен.

² Кандидаты на пост мэра Чикаго в 1983 году.

³ Трансгендерная девушка-подросток, убитая в Ньюарке, штат Калифорния, в 2002 году.

⁴ Расстояние от Ньюарка до Сан-Франциско составляет около 50 км.