Пожалуй, момент, когда Кире пришло письмо из Илверморни, был самым ожидаемым и в то же время самым неожиданным для маленькой семьи Поттеров. Гарри понимал, что для его малышки наступает новый этап жизни. Он знал, что рано или поздно этот момент должен был настать. Но отпускать куда-то своё сокровище, то единственное, что держало его на плаву, ему совершенно не хотелось.

Кира же была счастлива оттого, что, как и папа, будет учиться в магической школе, а не дома. Нет, всё это время она общалась и с другими детьми волшебников. Многие из них учились дома. Но Кира, хоть и не была авантюристкой, всё же хотела в жизни чего-то нового.

И весь этот энтузиазм обрушивался на папу на протяжении всего времени до начала занятий. Гарри-то думал, что период, когда ребёнок задаёт кучу вопросов из разряда: «А почему небо голубое? А почему собака лает?» — уже давно прошёл. Но нет. Вопросов было море, и примерно раз в несколько дней они начинались по новому кругу.

— Ты учился в школе с замком? — спросила она, хотя Гарри уже не раз рассказывал про Хогвартс за эти годы, пусть и не упоминал всех событий.

— Да, — ответил Гарри, отвлекаясь от утренней газеты.

— Там были лестницы, которые двигались? — спросила Кира, жуя омлет.

— Были.

— И портреты, которые разговаривали? — снова спросила дочь.

— Были.

Кира посмотрела на своё письмо, которое лежало рядом на комоде; на конверте аккуратным почерком было выведено её имя.

— А здесь будет… по-другому? Не так, как у вас с мамой?

Гарри улыбнулся. Улыбка вышла непривычной.

— Да, дорогая. У тебя будет по-другому, потому что ты — это ты.

Илверморни оказался не огромным замком с призраками — нет. Но от этого места всё равно исходила сильная магия: пусть и не такая древняя, как в Англии, но такая же особенная.

Кира, наверное, пошла в папу — по крайней мере, сама она так считала. Её отец тоже не слишком любил общаться с людьми, поэтому девочке потребовалось время, чтобы найти своё место там, где ей предстояло провести не один год. Если друзья появились не сразу, то знакомых у неё было много.

Кире нравилось учиться. Ей нравились преподаватели и то, как они объясняли материал, хотя лучшим учителем девочка всё равно считала отца. У него был настоящий талант. Он не любил много говорить, но, когда начинал что-то объяснять, оторвать взгляд было невозможно, а желание слушать становилось только сильнее.

И всё же талант юной ученицы смогли оценить и местные преподаватели. Особенно в трансфигурации — Гарри говорил, что это семейное. Сам предмет Кире не слишком нравился, но и Джинни, мама Киры, и дедушка, Джеймс, были блистательными учениками именно по нему.

Учитель, который преподавал основы артефакторики, уже с первых недель начал давать девочке другие задания, потому что знания по его предмету у Киры были превосходными. Опять же, у неё отец — артефактор. А вот то, что девочка блистала в зельях, Гарри особенно умиляло. Нет, он помнил из рассказов Слизнорта, что его мама, Лили, была выдающейся волшебницей в этом предмете, но вот он сам, по «скромному» мнению Снейпа, был редкостным болваном. И да, Кира знала о «таланте» отца к зельям: не раз стены их дома дрожали от очередного неудачного варева.

Но всё же, как бы девочка ни рвалась в школу и ко всему новому, возможность приходить домой по воскресеньям была лучшим, что только можно было придумать. Она скучала и по отцу, и по Кикимеру. И да, Кира знала, что папа внимательно выслушает каждую её историю из школы. А потом, конечно, по её просьбе пойдёт с ней в мастерскую, чтобы снова показать что-нибудь интересное или чему-нибудь научить.

Время шло, и спустя пару лет Кира призналась отцу, что тоже хочет стать артефактором.

— Я хочу понять, как это работает. Мне нравится, когда моя задумка становится реальностью, — говорила она.

Гарри сначала только посмеивался, но потом понял, что дочь настроена серьезно. С этого момента их занятия стали совсем другими — уже не игрой, а настоящей учебой.

Прошло еще пару лет, когда Кира узнала всю правду о том, почему они с отцом оказались в Америке, о его детстве и школьных годах. Тогда она не один час проплакала у него на плече. Будучи подростком, Кира не могла понять, как взрослые вообще могли так поступать. Сама она росла без мамы, но рядом был папа, готовый ради дочери на все: защитить, спасти, научить.

И теперь, зная цену популярности Гарри Поттера на родине, Кира была даже рада, что сама никогда не оказывалась в центре внимания. Ей не хотелось становиться той, на кого все смотрят. Она не была готова платить такую цену, какую пришлось заплатить ее отцу. Возможно, Кира даже не догадывалась, что многим казалась немного потерянной, хотя на самом деле была просто закрытой. Она умела дружить, но не растворялась в других. Не бросалась ради кого-то сломя голову, забывая при этом о себе и собственной жизни.

Гарри, наблюдая за дочерью, чувствовал одновременно и облегчение, и тревогу: облегчение — потому что его девочка не искала чужого одобрения, тревогу — потому что одиночество слишком легко входит в привычку. Он и сам, например, уже не был готов впустить в свою жизнь хоть кого-то. И, как выяснилось позже, ошибся в этих мыслях…

…

Мальчика звали Нэйтан Кроуфорд. Они с Кирой учились на одном потоке. Он был самым обычным — или казался таким. У Нэйтана были и ум, и сила, и упорство, способное однажды привести его к большим высотам, только он никогда не стремился работать на публику. Его семья жила в Вермонте: отец был целителем, мать — преподавательницей в маленькой волшебной школе для малышей. Самая обычная магическая семья.

О существовании Киры Поттер Нэйтан, конечно, знал — все-таки они учились в одной школе, и имена учеников, чем-то отличившихся, были на слуху. Но заметил он Киру вовсе не потому, что она была «особенной». Просто однажды она задержалась после урока, помогая преподавателю собрать рассыпавшиеся тетради. Нэйтан молча подошел, сел рядом и тоже принялся за дело.

— Ты не обязан, — сказала Кира, не поднимая головы.

— Я знаю, — ответил он. — Но почему я не могу просто помочь?

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяя, выдержит ли он ее взгляд. Пожалуй, таких глаз Нэйтан раньше ни у кого не видел.

— Ты всегда всем помогаешь?

— Не всегда, — честно ответил Нэйтан. — Но стараюсь.

После того случая он поймал себя на том, что ищет рыжеволосую девушку взглядом — в коридорах, в столовой, иногда даже в классах.

Кира не сразу заметила, что рядом с ней все чаще оказывается именно Нэйтан. Он не навязывался, не пытался произвести впечатление или привлечь к себе внимание. Сначала они просто здоровались, потом перебрасывались парой фраз об учебе. А через несколько недель уже сидели в библиотеке и спорили, можно ли считать магию языком или она все-таки больше похожа на музыку. Они и сами не заметили, как редкие разговоры превратились в настоящую дружбу. Даже ту ночь у озера, когда вместо своих комнат они оказались под открытым небом, наблюдая, как северное сияние разливается по небу и отражается в воде, оба потом списали на гормоны и подростковые странности.

— Когда свет так движется, кажется, будто мир живой, — сказала Кира, не отрывая взгляда от воды.

— Он и есть живой, — ответил Нэйтан.

Кира улыбнулась — по-настоящему. Так, как улыбалась только рядом с отцом.

….

Когда Гарри увидел свою девочку на рождественских каникулах, его охватил необъяснимый страх. Страх снова потерять родного человека, страх остаться ненужным и одиноким. Но волшебник быстро отогнал эти мысли. Нет. Он помнил, как однажды сам влюбился в Джинни, помнил свою первую настоящую любовь. Поэтому Гарри не позволил себе вмешиваться в это светлое чувство дочери. Он лишь будет внимательно присматривать за ней, как и любой любящий отец. А если его малышку кто-то обидит, плохо будет всем.

К шестнадцати годам Кира стала по-настоящему красивой — не яркой и не броской, но завораживающей. В её внешности было что-то особенное, примечательное, но без малейшей вычурности. Многим она напоминала фарфоровую куклу: такая же хрупкая, красивая, почти неземная. И это — лишь до тех пор, пока она молчала. Стоило Кире заговорить, как люди невольно замирали. И, пожалуй, самым трогательным было то, что сама Кира этого совершенно не замечала.

Да, первая влюблённость делала её ещё прекраснее. Девушка чаще улыбалась, и Гарри ловил себя на мысли, что его любимая супруга Джинни была бы счастлива видеть дочь такой. Пожалуй, он был прав: их девочка и правда взяла от обоих родителей всё самое лучшее.

Кстати, письма от Уизли по-прежнему не приходили, а даже сухие послания Гермионы давно перестали появляться. Казалось, Англия наконец отпустила своего героя. Да и, если честно, Гарри уже давно ничего от них не ждал. Видимо, дочь Джинни в самом деле их не интересовала. Или они просто делали вид, что её не существует?

Иногда, когда Кира засыпала, Гарри сидел в мастерской и думал о том, как странно всё получилось: Джинни потеряли они все, но эта боль почему-то стала не мостом, а стеной между ними и остальными Уизли.

Поттер продолжал работать. Артефакты стали для него способом удерживать жизнь в собственных руках — делать что-то, что можно починить, исправить или создать заново. Только так он мог ненадолго отстраниться от собственного прошлого, которое, увы, уже никогда нельзя будет изменить.