Глава 9. Город.

Лечь пришлось по простой причине - мы проезжали пост.

Я не видела тех, кто нёс на нём службу, но чувствовала их взгляды всей кожей даже сквозь тонкую ткань серого платка. Не представляю, кто мог бы вынести дозор в таком невыносимом аду, но ощущение «этого я знать не хочу, и видеться с ними тоже» очень чётко царапалось с внутренней стороны лба.

Мост тянулся очень долго, после того, как телегу тряхнуло на железной перемычке в последний раз, воздух начал медленно остывать.

Мне было не перестать думать о ступнях Клета, чёрт бы побрал эту эмпатию, но представить как я ступаю «новенькими» ногами на раскалённую землю было страшно, что уж говорить о долгой дороге босиком, хоть сколько бы слоёв огрубевшей кожи там не наросло...

«Ты гляди, вывалится на мосту, башкой будешь отвечать!» - звучало эхом у меня в ушах. Что с ним за это сделают? Я на этот вопрос себе ответить не могла, поэтому:

- фто они ф товой вдевают? - Промямлила я сквозь верёвку

- м? - , я не видела, обернулся ли мой возничий, потому что не стала поднимать головы.

- фто они вдевают, ефии я вдвуг вываюсь на мофту? - внятно говорить возможности не было, но я очень старалась

- хммм... - он не отвечал мне

Молчание длилось долго, и я уже решила, что ответа не будет, а, значит, мне не стоит об этом думать, просто не стоит...

- ничего из того, что они бы не делали раньше, - мне показалось в голосе я слышу лёгкую улыбку. - но здесь ты просто не выживешь покамест, попадёшь к чёрным в руки и дальше никто не будет знать, что с тобой стало, с них не спрашивают.

- к чёыным?

- чёрным гусарам - , он усмехнулся, - ты их не видела на постах, считай повезло.

Я едва угадывала слова Клета через скрип колёс повозки, но что-то подсказывало мне, сейчас нельзя выскакивать наружу и скрываться в разрушенных зданиях.

Порвать ткань надвое, привязать к ногам вместе с пучками сена, перескочить через борт, завидев ближайший крошащийся кирпичный двор с аркой? Сцепить зубы, терпеть слабость в коленях и врезающиеся верёвки?

Сначала надо было избавиться от смолы, ведь я понятия не имела, чем её можно было бы перепилить или перерезать. Путы соединялись друг с другом так хитро, что пытаясь ослабить их в одном месте я тут же натягивала их в другом, снова причиняя себе боль.

Надоело.

Вместо апатии пришла злость и желание немедленно избавиться от беспомощности, хоть немного сдвинуть весы в свою пользу.

- подожди ещё немного, - услышала я, - нам нужно вернуться до Круга и кое-что прихватить с собой.

- они меня покаечат, я...

- гусары тебя покалечат, вывернут наизнанку и зажгут в глазницах свечи из твоего же жира. Тихо.

Последнее слово он сказал настолько едва шевеля губами, что я уловила смысл по одной интонации, повозка остановилась, и рядом послышались звуки шагов по деревянным доскам.

Олия встала около борта.

Она молчала, а у меня внутри кипела злоба, опять молчать, опять лежать, ждать и терпеть!

Я перевернулась на колени и подняла голову.

Жрица стояла около отверженного брата, скалясь как дикая собака, глядя на то, как я неуклюже пытаюсь принять хоть сколько нибудь не унизительное положение.

Она сухо рассмеялась, посмотрела на Клета и наклонила голову вбок как серая ворона, которая увидела в мусорном баке нечто очень аппетитное.

- глядите, как вы похожи, а, седой! - перевела взгляд обратно в телегу, где я прижимала к груди платок, глядя ей в лицо, - Уже сверлишь меня глазами, поганая ты девка, вот это чудеса! А помнишь, дорогой мой изменник, как и ты вот так на меня глядел, ахаха?! Всем спесь собьём, не переживай, и ты глазки опустишь, и служить мне будешь как псина за огрызки под столом.

Мерзкая, мерзкая, мерзкая женщина, я не могла даже плюнуть в её сторону.

Но я могла поднять голову, насколько позволяла натянутая верёвка, расправить плечи и смотреть ей в глаза.

В детстве мама рассказала мне как она терпела боль от тяжёлых родов:

- я представила себе, что боль цветная, что она распускается как цветок, красная или зелёная, одна - как широкий плавный лепесток, другая - резкий росчерк похожий на лист папоротника. Это помогло мне отвлечься от боли как от мучения и погрузиться в неё как в картину.

Вокруг меня, мама, сейчас россыпью цветут гипсофилы, красные у коленей, белые вокруг головы, голубые на бёдрах и спине. Сухие, колючие и очень красивые.

Клет молча смотрел себе под ноги и вскоре улыбка Олии из безумной сделалась скучающей, в мгновение ока она снова стала измотанной женщиной, которая делала свою работу.

- Бери эту гордую мышь и тащи к лестнице, пришло время поклониться главам и доложить обо всём.

Она ступила на деревянный помост, к которому мы подъехали, поморщившись, и двинулась обратно к своему сопровождению.

Мужчины сидели прямо на досках, дожидаясь сигнала, помост вёл к хорошо сохранившемуся мраморному крыльцу высокого чёрного здания, похожего на когда-то дорогой отель.

Значит, здесь я узнаю больше.

Здесь я решу, как мне выбраться.

Седой взял меня на руки, я видела, как он сжал губы, выпрямляясь под моим весом, который теперь давил ещё сильнее на искалеченные ноги мужчины.

Больше никто из них не издал ни звука.

По доскам мы дошли до крыльца, я смотрела на лица сопровождающих меня людей, выражающие такую чудовищную усталость и муку, что мне показалось, в глазах Усса даже заблестели слёзы.

Двое мужчин из храмовых поднялись на крыльцо и взялись за ручку большой двери, украшенную золотыми кольцами и коваными цветами по краям, открыли её перед жрицей и встали, пропуская Вана со мной на руках. Ему пришлось повернуться боком, чтобы пройти в дверной проём, в этот момент я увидела лица ещё двоих, замыкающих, только поднявшихся на крыльцо парней.

Они глядели в проём поверх моей головы куда-то в залу с такой надеждой, будто там их ждал как минимум прохладный душ и запотевшая баночка с пивом.

Затем мы опять повернулись прямо и я увидела стены, украшенные тем же чёрным мрамором с узором в виде золотых трещин, блестящих зеленью в том же самом голубоватом свете, источника которого я никак не могла найти.

Окна, когда-то панорамные, сейчас были затянуты смолой как картина из гвоздей и ниток, мелкими полосами полностью запечатывая проёмы без стёкол, внутри здания свет снова стал холодным, на контрасте с сухим, даже иссушающим тёплым воздухом.

Однако здесь было не так невыносимо, как снаружи, а верхние этажи как будто сулили ещё более приятную атмосферу.

Раздался очень звонкий мужской голос откуда-то из-за моей головы:

- Друзья мои, братья, госпожа жрица, как я рад, как я рад снова видеть вас в этой угрюмой берлоге! - я была готова поклясться, что этот голос слышала огромное множество раз с экрана телевизора у себя дома.

- Филипп! - голос Олии, впервые я слышала в нём такую нежность и даже долю благоговения.

- Олия, моя дорогая, ты так измучена, держи скорее кувшин, присядь вот сюда на софу... - за моей спиной началась какая-то возня, и я заёрзала в руках провожатого намекая на то, что срочно хочу посмотреть, что там происходит.

Но Ван только сжал мне ногу под коленом, отказываясь поворачиваться, самой же сделать это мне не позволяли путы.

- Филипп, мы привезли Ключницу! - сказала какая-то невероятно блаженная жрица.

- Милостивый Господь! - я услышала стук деревянной подошвы за своей спиной, - друг мой Клет, это она у тебя на руках?

- Да, зять, это она. По крайней мере, так сказал Маа.

- Что же она вся связана по рукам и ногам? Зачем так грубо, девочка моя хорошая, надо распустить узлы, она ведь страдает, как новорожденный человечек!

- Филипп, она с той стороны пришла из-за дождя! - Олия снова заговорила как Олия, - своими руками уже отравила мне работника, дай ей волю, мы здесь все будем прокляты до конца дней своих и не сыщем божьей милости вовек!

- Любимая... - голос из телевизора сделался ласковым, тягучим, но при этом не потерял ни грамма задора, - так мы же можем договориться! Клет, дорогой, ты не мог бы повернуть ко мне лицо этой прелестной девушки?

Облокотившийся на перегородку у входа в здание седой, шумно выдохнул, отнял спину с бедром от чёрного мрамора и медленно, с неохотой повернул моё лицо к весёлому голосу.

Клянусь, я ждала увидеть того Филлипа, которого знал каждый человек в моём мире, даже представила себе костюм с перьями и огромные солнечные очки, украшенные кристаллами, но перед нами оказался совсем другой Филипп.

Этот был примерно на голову ниже Клета, в чёрной рубашке с высоким воротом на азиатский манер, чёрных просторных брюках, на ногах он носил самые простые сандалии, но подошва на них была как будто бы сделана из дерева, толщиной в три сантиметра, она подсвечивала его ступни между чёрным мрамором пола и чёрными ремешками обуви. Голова же у этого улыбающегося человека была совершенно лысой, блестящей и гладкой как окружавший его мрамор. Ни единого волоска также не было видно и на лице, ни бровей, ни ресниц, ни намёка на щетину. Возраст определять я не умела, но если бы рассуждала, то предположила бы около сорока, из-за ярких мимических морщинок у глаз. Кроме того, он был единственным здесь вполне упитанным, совершенно не измотанным и имел мягкий овал лица со вторым подбородком.

- Милая девушка, вы нас простите за это недоразумение, за такой воинственный приём! Дело в том, что моя супруга очень верна своему делу, она неустанно бдит границы Легионов, и любое нарушение всегда правит как истинный борец с ересью, ведь наш мир так хрупок, сохранять и уж тем более спасать его - это великий труд! - он подчеркнул последние два слова как проповедник, подняв вверх соединённые друг с другом ладони. - Я хочу вас развязать и предложить вам платье и туфли, а также дать лекарство, еду и предложить беседу, если вы позволите, только мне очень нужна уверенность, что вы не натворите глупостей.

Лицо Филиппа опустилось в доверительной манере, улыбаться он не переставал ни на секунду.

Клет снова осторожно сжал мою ногу, и мне показалось, что глаза моего собеседника метнулись, заметив это движение, но виду он не подал.

- Вокруг нашего дома всегда неусыпно дежурят пятеро гусар, эти джентльмены также преданы делу, как известная вам Олия, только их жестокость выходит за пределы даже моей фантазии, а я, знаете, в своё время зачитывался такими книжками, что думал, хехе, перевидал всё возможное, - Филипп хрипло хохотнул и оглянулся на жрицу. Я заметила, что она сидит на красивой бархатной софе, ужасно контрастируя с ней своим запылённым дорогой видом, опустив ноги в голубой эмалированный таз, рядом с которым стоит стеклянный кувшин, наполненный светящейся жидкостью. Будто той самой, что поил меня проклятый в камере у Круга. Никого из храмовников в комнате больше не было.

- Так вот, бежать вам, милая, совсем некуда, вокруг полная разруха, и патрули, к тому же снаружи буквально нечего ловить, людей там осталось всего-ничего, и те работают либо на границе, либо на добыче, а в домах своих толком и не появляются, да и те дома постоянно проверяются. У нас ничего не растёт, и не идёт дождей, вы не выживете. Но я бы хотел с вами подружиться! Пообещайте мне, что не тронете никого своими чудесными ручками, и я буду с вами ласков, мальчишки больше вас не тронут, в вашем распоряжении будет целая комната с кроватью и возможность гулять где вздумается! Поглядите на Клета, он тоже отмечен еретиками, но волен жить здесь свою жизнь и работать на своё паёк как все прочие люди!

- Мои руки тебя не проклянут, Филипп, ты же знаешь, - седой улыбнулся и чуть подкинул меня на затёкших руках, отчего ткань, что я прижимала к груди, соскользнула вниз.

- Ох, как я невежлив, тебе должно быть тяжело, положи нашу гостью в кресло, я сяду напротив, и можешь идти отдыхать, и возьми с собой кувшин, друг мой!

Клет, выдохнул, выражая крайнюю степень облегчения, и переступив серый платок Брысой, неуклюже поместил меня на бархатное сидение кресла в фойе, потряс руками, демонстративно потянулся и, взяв за ручку самый большой из кувшинов, лениво ушёл по лестнице, уходящей вглубь здания, вверх.

Олия фыркнула и сказала:

- Ключница она или не ключница, я бы держала её под замком и доставала когда надо будет пройти. А не цацкалась с ней, как с принцессой. Еретичка и предательница как есть, и нас с тобой за собой утащит, никто из них не знает понятий чести и верности!

- Милая моя, ты устала, тебе нужно отдохнуть, поесть! Может быть позовём чёрного сюда и дадим возможность девочке поговорить с нами о нашем совместном будущем спокойно?

Олия улыбнулась и умасленными глазами посмотрела на своего мужа, сияя от восторга:

- Да!

Такое воодушевление меня порядком насторожило. Неужели эти чёрные гусары действительно так страшны, что жрица жаждет разговоров в их присутствии, даже не боясь того, что я вцеплюсь ей в рожу в ту же секунду, как верёвки снимут с моих рук...

А я вцеплюсь.

- Вот и славно, милая! - Филипп захихикал, словно предвкушая забавную игру, - тогда я сейчас вернусь!

Он снова сложил ладони, словно закончил молитву, затем приложил их к губам и отправил жрице воздушный поцелуй. Та наклонила голову и закусила нижнюю губу, прикрыв глаза от удовольствия.

- Прошу меня простить, пара минут, и наша беседа продолжится!

Филипп бодро щёлкнул деревянными каблуками и направился к тяжёлым дверям здания...

Я оглянулась на Олию, та смотрела на меня не отрываясь, с жестокой холодной улыбкой.