Шел восемьдесят шестой день пребывания в лесу. Жиль прошёл, по тропе, указанной феей, каждый раз перед сном выкладывая из палочек стрелку-указатель в нужном направлении. Временами воду добывать становилось слишком сложно, благо зима уже медленно вступала в свои права.

Постоянно пить талую воду – двигаться на встречу собственной смерти. Но если речь идет от нескольких днях... Так выжить ещё можно. И всё же, мальчик чувствовал, что слабеет. Он торопился дойти до людей, и в особо холодные ночи шёл дальше даже с наступлением темноты, разгоняя ночной мрак медным котелком полными раскалённых углей.

Сбитый темп, и недостаток еды заставляли его голову кружится, но Жиль не останавливался, а продолжал идти вперед. И дело не только в том, что мальчик жаждал человеческого общества. Двигаясь по тропе, он слышал приближающийся звон льдинок. С каждым днем всё яснее, всё чаще... И вместе с этим в груди становилось всё больнее.

Зима всё сильнее заключала лес в свои объятья, и вместе с ней, в лес приходило очередное сверхъестественное нечто. К счастью этот ЗВОН был всё ещё очень далеко, когда Жиль добрался, до живых для разнообразия людей.

– Форт? Личинка средневекового города? Большая деревня? – все эти мысли мужчина произнёс про себя, подмечая крепкую деревянную стену.

И как оказалось, возможно не зря. Приближался вечер, и пара стрел, вонзившихся в холодную землю у его ног, намекала, на то, что не очень удачно он зашёл.

– Остановись и представься! – обрушился на Жиля крик с деревянной башни на стене.

– Жиль, просто Жиль! – Громко крикнул мальчик.

Шутки сейчас не уместны. Поднимать руки вверх глупо. Он не знает, чио значит этот жест тут.

– Что же, заходи, Жиль, – суровый мужской голос прокашлялся, – Эй, отворите ворота, Братья!

Жиль кошей чувствовал неприязнь. На него смотрели с сомнением, глазами людей, что не хотели лишней возни. Его бы послали к Чертовой бабушке... Но он выжил в лесу. И в этом, всём ощущалось нечто вроде суеверного уважения.

Жиль стоял у ворот, в своего рода небольшой крепости внутри крепости. Своего рода прихожая, буферная зона, где на Жиля смотрело пять суровых мужиков, с заросшими сельскими рожами, и всякими острыми предметами в руках. У кого топор, у кого багор... Кто просто с вилами, кто с факелом. А кто-то ещё был на стене.

– Эм... Добрый, вечер? – Жиль нервно сглотнул.

– Добрый али нет, паря, можно понять, если перед сном хорошо посрать. Ты чей и откуда будешь? – послышались тихие смешки, со стороны. Грубоватый заросший мужик с багром, с кривой улыбкой осматривал Жиля, как некую диковинку. Мужчина в мятой потертой одежде, с мятым потертым лицом.

– Свой собственный. А откуда... Памятью повредился, не помню, – Жиль, примерно знал как отвечать. Медленно подбирал слова для своей легенды, держа в голове нужный вектор.

– Плохо паря, не дать не взять... Это ж сколько нужно срать, чтоб забыть родную мать? – Взгляды собравшихся стали серьезнее, кто-то плотнее сжал импровизированное оружие в своих руках, кто-то стал смотреть, с большей опаской.

Жиль, же чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Манера речи мужика раздражала и выбивала из колеи.

– Коль до снегов в лесу хворать, там и себя недолго потерять, – чувствуя, как скрипят мысли в голове, Жиль постарался подстроиться под манеру речи своего собеседника.

– Хрена ты срать! Видать, лепёшки под кустами нам дадут понять, как долго и откуда решил ты шкандыбать? – от речи мужика, заныла голова. Чистая социальная интуиция, позволила немного сгладить ситуацию.

– Коль хочешь, то иди искать, – Жиль хрипло кашлянул, продолжив, – ... ведь ты у нас мастак посрать.

– Так, Жиль, котелок у тебя вроде как варит. Ты это не серчай, время нынче нервное. Ты вот скажи. Ответь на один простой вопрос. Какому Богу, ты посвящён, малец? – Мужик с сортирным юмором улыбнулся. Вот только, даже в вечерних сумерках, опытному глазу было заметно напряжение.

Секунды казались вечностью. Мальчик чувствовал, что от его ответа зависит впустят ли его внутрь, погонят прочь ссаными тряпками, или же вовсе будут тихо бесхитростно убивать.

– Я помню зелень и рождение, – тихо произнёс Жиль, вспоминая горящие зелёным светом, – Помню любовь и объятия, – говорил мальчик, вспоминая тянущиеся к нему зелёные тентакли, – Имени... Не помню

– Мать Весна стала быть... Это тебя угораздило, имя первой матери забыть, –

Мужчина выдохнул, с явным облегчением.

– А у нас Старушку Осень почитают, – с каким-то скрытым намёком произнёс мужчина.

– Не помню, чтобы Весна и Осень были не в ладах, – спокойно высказался Жиль.

– А теперь, друг ты наш любезный, можешь проходить внутрь, – обладатель сортирого юмора сделал небольшую паузу, дав мальчику сделать шаг вперед, – Ах, да, совсем забыл. Прежде чем пройти внутрь, пройди ещё парочку лёгких испытаний. Например, сделай вот так, – мужчина спокойно провёл рукой сквозь центр танцующего пламени факела. Вещь совершенно безопасная, если делать спокойно, если не быть дураком, кто задерживает свою ладонь в огне из-за какой-то самоуверенной глупости.

Жиль осторожно оценил ситуацию, затем медленно провёл рукой через середину пламени, то и дело ожидая какой-то подвох.

Опасаясь, что этим же факелом ткнут ему в лицо, он всё же проявлял заметную осмотрительность. Как ни странно, но это действие успокоило находящихся вокруг мужиков.

 

– И последнее, Жиль. Вот тебе нож, пусти-ка свою кровь, – тем же дружелюбным голосом попросил мужчина.

– Чего? – Жиль, замер, чувствуя что попал в какой-то ужастик. Мгновения казались вечностью. Мальчик с недоумением смотрел на небольшой нож, вложенный в его руку. Нечто, вроде того, что он сам нашёл на месте гибели людей от лап мохнатых тварей.

– Покажи нам цвет своей крови, только и всего, – уже не столь настороженно сказал мужик.
Жиль посмотрел на нож иначе. Мальчик вспомнил черную хтонь, вспомнил чёрных сколопендр, иссохшие за ночь человеческие тела, вспомнил фею жрущую кости, и задрав рукав на левой руке, сперва провел лезвием ножа сквозь пламя факела, после слегка порезал плечо, вновь окунув лезвие в огонь.

– Что ж, Жиль из Леса, добро пожаловать в Рогатые Ели! Отрадно видеть, что ты у нас не Скрадень, не Выморзень, не Чудище Лесное, – смеясь произнёс мужик. А мальчик, теперь действительно шагнул внутрь.

Жизнь пошла своим чередом. Очутившись в маленьком городе или, скорее, в большой деревне в тревожный бег жизни пришло небольшое облегчение. Да, никто не стал с Жилем возиться сверх необходимого, его не обеспечили едой и кровом, и спокойствием на ближайшие лет шесть. Нет – мальчишка без родителей, даже если по местным меркам не достигший совершеннолетия, всё же оставался предоставлен самому себе. Да, его впустили, кто-то мог бы его и усыновить.

Но двенадцать лет... Был бы он моложе, встреться при других обстоятельствах... Но по нему было видно, что выживал он достаточно, чтобы быть признанным взрослым. Другой мир, суровая эпоха. Тут и взрослыми считают с четырнадцати, а в иных случаях раньше. И вот даже в Рогатых Елях его случай был хоть и редким, но далеко не уникальным. Слово, за слово и Жиль узнал, что пару лет назад тут взрослым признали среднего сына местной трактирщицы, после того как её муж и старшие сыновья не вернулись из леса.

Мальчик собирал информацию через аккуратные расспросы, попытки разговорить случайных угрюмых мужиков атак же расспрашивая мужчину с сортирным юмором. Всё это позволило составить первое впечатление о этом месте.

Одар – тот самый мужик с сортирным юмором, был своего рода личностью известной. Сложно оставаться неизвестным шутником с раздражающими шутками в месте, где населения едва ли наберётся полтысячи человек. «Рогатые Ели» всё же больше деревня, чем город.

Как узнал Жиль, деревня весьма преуспевающающая, торгуя лесом, а так же лесными благами – болотным торфом, ягодами, а так же разного рода поделками вроде резных фигурок и прочей мелочи. Но вот несколько лет назад всё стало стремительно меняться.

Одар не делал из этого какой-то тайны– тогда вернулся Шниль, что еще в детстве Одара ушёл на войну. Ушел Шниль юношей, а вот вернулся стариком, что разом сместил прошлого старосту. Сурового вида мужик в свои пятидесят выглядящий на все семьдесят, став во главе, решил привнести в деревню значительные изменения.

Частокол, окружающий «Рогатые ели», выглядел потрёпано, вернее, чем-то неравномерно – отдельные его участки строились в разное время, в разные годы. Медленно закрывая территорию деревни от угроз, причём закрывая с большим таким запасом.

И главное, он был, ведь по словам Одара, до возвращения Шниля, деревню прикрывал лишь хилый плетень...

Староста явно планировал поднять статус «Рогатых Елей» – с крупной и в целом весьма преуспевающей деревни – до небольшого провинциального городка. Да, как сказал Одар, они находились где-то глубоко в провинции, на самой окраине – государство не государство, графство не графство, скажем, они находились на краю, и это главное. Пройди ты на недели две дальше в на север – и там уже начинался настоящий фронтир.

А тут, по слухам относительно спокойно. Спокойствия стало меньше, когда их деревня подросла – этот мир отличался всей своей пакостностью, пускай в провинции твари лютовали не так, как в фронтире, но для достаточно большого поселения людей это место всё же стало куда опаснее.

Защита, которой могла похвастаться средняя деревня, работала, но отпугивала тварей, пока людей в этой деревне было не слишком много. А чем больше жизней в деревне, чем больше скотины и человеческих душ, тем аппетитнее это место становилось для разного рода нечисти.

А так же для грабителей, да и просто для дикого зверья. С одной стороны, большое количество людей отпугивало некоторых тварей, с другой – большое количество людей было тем ещё лакомым кусочком. Жиль уже чувствовал некоторые противоречия – хотелось бежать, хотелось скрываться, хотелось просто защищаться от разного рода заразы, но что-то требовалось делать уже сейчас.

Его, как чужака, да как представителя – пускай и дружественной, но другой религии – нет, даже не другой религии – всё тот же Одар обронил пару слов, фраз, дав понять, что так-то они как бы представители одной веры, веры в Церковь Четырёх Сезонов: Весны, Лета, Осени и Зимы. Верующие, поклоняющиеся разным божествам этого, так сказать, пантеона.

И тут не только разные разные взгляды на жизнь, но и сам подход к этой жизни, хотя Жиль, будучи разумом взрослого мужчины двадцать первого века, толком не мог понять эту разницу. Нет, тут определённо нужно было пообщаться со жрецами всех четырёх сезонов, и хотя мужчине была противна мысль слушать разного рода религиозный бред, чтобы влиться в местное средневековое общество он просто обязан это сделать.

Жрец в этом городе – нет, в этой личинке средневекового города – присутствовал, и, как можно было понять, это был жрец Осени, у которого даже свой храм был, одна из приоритетных целей для посещения.

Но это после – не вечером, это то, что нужно было делать с утра, следующим днём. А пока Жилю выделили место для ночлега. Хотя вернее сказать, "вместо ночлега". Мальчику досталась старая, заброшенная землянка, принадлежащая кому-то, да он толком и не знал кому – землянка, которую следовало привести в порядок, обустроить, и, судя по всему, провести не одну ночь.

Мачете у него изъяли – так сказать: "Не по чину, тебе этот ковыряльник, ещё поранишься". Благо забрали лишь его, оставив топор и нож. По факту, у Жиля забрали то, что явно было оружием войны. Причём самое удивительное, не бесплатно. Ему за него дали дров, дали немного еды, чью-то старую землянку, но на этом всё.

Жиль чувствовал, что продешевил. Конкретно, конечно, продешевил. Но кувшин молока, немного хлеба и немного овса были в целом неплохим разменом за сомнительную в этом плане железку. Да, очевидно, он мог бы получить за неё и больше, но, как говорится, жадность фраера сгубила – и он не хотел жадничать. Тем более ему нужно что-то есть. Тем более в этом месте нужно хоть как-то жить.

Смеркалось. Обустроив свою очередную ночлежку – на этот раз внутри города – Жиль выгреб из своего котелка остывшие угли, подготовленные для разведения огня, вырыл место для очага, и взяв немного хвороста, полученного в доплату за свой нож, и начал разводить привычный огонь. Много ли изменилось? Пока ответа не было. Но сейчас, по крайней мере, его охраняют стены да сами люди. Сомнительное соседство, да – отношения с людьми имеют свои сложности, но тут соседи хотя бы понятые. Влившись в общество, если он все же сможет влиться, то него будет хотя бы страховка на случай случайной болезни. А главное – его окружают всё же люди, а не общество злобных каннибалов. Насчёт последнего Жиль, впрочем, не был уверен, но после проверки на входе он всё же надеялся, что это нормальные люди. По крайней мере, настолько нормальные, насколько их считала та самая фея.

И в подтверждение этих мыслей, никто не стал связывать его, заковывать в колодки или готовить к продаже в рабство. А это, вспоминая происходящее, уже немало стоило. Так что оставалось просто хоть как-то обжиться – и думать, что делать дальше.