Алексей проснулся от того, что вздрогнул всем телом. Или наоборот, вздрогнул всем телом от того, что проснулся. Сердце в груди стучало, словно колёса несущегося на огромной скорости железнодорожного вагона. Тудух-тух-тух, тудух-тух-хух, тудух, тудух, тудух. В ушах стоял жуткий звон, а сухой шершавый язык во рту прилип к горчичному нёбу.

— Ты чего? — неожиданно бодрым голосом спросила Светлана, секунду назад тихо сопевшая по левую руку от мужа.
— Да… Так просто, — прокряхтел Алексей, поворачиваясь на другой бок. — Чё-то про Чеснова подумалось.
— Приснился?
— Не, не снилось ничего.
— А-а-а… Ну, спи! — сказала уже не вполне внятно Света и вновь ровно засопела, погрузившись в сон.

Алексей приподнялся на кровати, опершись на согнутую в локте руку, и посмотрел на незашторенное окно. «И-их ты! Полнолуние…» — подумал Алексей. А может, прошептал вслух. Наверное, прошептал вслух, потому что Луна тут же ощерилась своей кривой улыбочкой, знакомой Алексею с тех пор, когда он, будучи ещё подростком, впервые столкнулся с Безвременьем. Безвременьем он долгие годы спустя называл то состояние, когда все чувства обостряются до предела, а время ускоряется во время паралича, сковывающего тело ночью в постели.

Это когда ты не можешь ни пальцем шевельнуть, ни глаза открыть, ни даже «мама!» пикнуть, а все внешние и внутренние звуки становятся оглушительно громкими. Когда тиканье настенных часов ускоряется и одновременно усиливается до уровня грохота воды в бурной горной реке. Пульс при этом ускоряется синхронно с ходом часов и тоже увеличивает громкость и силу с каждым ударом сердца. Тогда шуршание крови, толчками растягивающей стенки сосудов, превращается в нестерпимый гул, от которого, кажется, вот-вот лопнут барабанные перепонки, а адское давление изнутри способно разорвать мозг и выдавить из черепной коробки глазные яблоки наружу, порвав плотно сжатые веки.

Безвременье приводит душу в смятение и ввергает в такой ужас, от которого сердце начинает колотиться ещё быстрее и громче, а участившийся пульс, соответственно, умножает нахлынувший ужас. И так по спирали всё дальше и дальше из реального времени в ускорившееся, где нет ничего, кроме состояния беспомощности, страха, адского грохота усилившихся звуков и нестерпимо острых запахов. При этом глаза — зажмуренные глаза — слепнут от ярких вспышек света.

Потом, когда Алексей стал взрослым, он узнал, что такое состояние называют паническими атаками, но по-прежнему продолжал называть это Безвременьем. Он так и не выяснил, влияют ли фазы Луны на его возникновение и прекращение, но был убеждён в том, что особенно яркие «приходы» случались именно в те ночи, когда Луна была полной. Зато он узнал, что такое бывает у людей во время гормональных сбоев организма, например, в переходный период взросления, когда наступает половое созревания.

«Неужели опять это предстоит? Мне скоро исполнится 45, начну стареть, и…» — Алексей спустил ноги с кровати. С первого раза попал ступнями в тапочки, накинул халат и отправился на кухню. Дверца холодильника при открытии издала звук, похожий на поцелуй, а следом послышалось урчание компрессора и ещё какие-то звуки, характерные исключительно для машины, стоявшей на кухне Смирновых. «Так! Что тут у нас? Хорошо, что молоко есть. Давно не пил молока», — подумал Алексей и сделал несколько шумных глотков прямо из раскрытой коробки.

Не включая освещение, благо яркий свет Луны довольно освещал помещение, Алексей вышел в лоджию. Двор, окружённый пятиэтажками, был пуст и тих. Тих и слегка мрачен, как на картинке из книжки со сказкой про великана-людоеда, где был изображён замок, освещённый мертвенным лунным светом. Смирнов опустил голову с зажатой в губах сигаретой к пламени зажигалки, а когда распрямился, вздрогнул всем телом так, что поперхнулся первой затяжкой дыма. Прямо напротив окна лоджии, на тротуаре, возникла фигура высокого худощавого мужчины. Луна светила ему в спину, поэтому лица было не видно. Но Алексею не нужно было видеть лицо, чтобы узнать по фигуре, что это Чеснов.

— Костя, ты?
— Да, я, — ответил незваный ночной гость. — Впустишь меня?
— Будь ты проклят, Чеснов! Когда ты появляешься в моей жизни, всё у меня летит кувырком. Давай! Нажми на домофоне 51.

Алексей пошёл в коридор, нажал на телефонной трубке кнопку, когда раздался сигнал вызова снизу, открыл дверь и услышал на лестнице знакомые с юности шаги. Чеснов бочком протиснулся в приоткрытую дверь и, ни слова не говоря, сбросил, не наклоняясь, кроссовки и начал стаскивать с себя куртку.

— Снова гол как сокол, с одним паспортом в кармане? — спросил Смирнов, стоя поодаль и демонстративно скрестив руки на груди.
— Чё, даже руки мне не подашь? Алёхин, извини, но у меня нет больше знакомых в этом городе. Да и люблю я тебя, дурака, по-прежнему.
— Вон там клозет и умывальня. Иди, оправься, а я пожрать чёнить соберу.
— Лёша, что случилось? — из приоткрытой двери в спальню высунулась растрёпанная голова Светы.
— Всё нормально. Чеснов приехал.
— Батюшки! Мистика какая-то… Сейчас я приду, картошки вам пожарю.

Пару минут спустя Света уже чистила картошку, а бывшие закадычные друзья, усевшись друг напротив друга за пустым столом, начали неспешный разговор.

— Откуда ты на этот раз? — начал Алексей допрос, с лёгкой брезгливостью рассматривая глубокий шрам на лбу у Константина, которого в их прошлую встречу не было.
— Из Бельгии.
— Что ты там делал?
— Да так… Бомжевал в основном. На дудке играл в разных бандах.
— А шрам откуда?

— Это я с негром схлестнулся в Дуле.
— Где?
— Дул, это городишко такой недалеко от Антверпена.

Кровать в заброшенном доме не поделили. Я ж не знал, что там у местных бомжей всё расписано. Зашёл в пустую квартиру на втором этаже, а там диван шикарный стоит. Я раскумарился малёк и прилёг. Уснул. Он же не подписанный был, тот диван. А проснулся от того, что мне по харе словно кувалдой навесили. Очнулся, встал, головой трясу. Смотрю, горилла в человечьей одежде стоит передо мной с обрезком трубы в левой руке. Ну, я железку-то у него отобрал, и его же ей отмудохал, простите, Света, мне мой французский.

— А Вы, Константин, как по батюшке, настоящий французский знаете?
— Дмитриевич мы. Знаю чуть-чуть, пришлось выучить, но там проблем нет, английский почти все понимают.
— Как же Вас, Константин Дмитриевич, в Европы-то занесло? Вы же в Тольятти жили, потом в Выборге, а потом в Пскове, Лёша говорил, или я что-то путаю?
— Да какая разница, что было? Я не люблю о прошлом говорить. Разве что мелочи всякие вспоминаю. Помнишь, Алёхин, как мы жареную картошку прям со сковородки студентами жрали?

— Царское блюдо? — предположил Алексей смягчившимся тоном.
— Королевское, — уточнил Костя. А когда к жареной на постном масле удавалось присовокупить шпротный паштет, то это у нас называлось суперкоролевское блюдо…
— А! Н-да! А если денег хватало ещё и на трёхлитровую банку пива, то это уже получался мегакоролевский ужин.
— Точно, Алёхин! Всё помнишь.

Мужчины рассмеялись, и существовавший до этого момента лёд в общении растаял без следа. Потом все трое сидели за кухонным столом, и Свете даже не было скучно слушать мужские разговоры. Она смеялась ещё звонче мужа. А тот порозовел, беспрестанно улыбался и казался абсолютно счастливым человеком. Лёша забыл о всех тревогах и нехороших предчувствиях. Он купался в лучах света, который буквально излучал Костя. Костя Чеснов, единственный настоящий друг Алексея Смирнова. Друг, который принёс больше горя, чем все вместе взятые враги.

Когда занавески на кухонном окне окрасились в розовый цвет от рассветных лучей Солнца, Светлана предложила пойти спать.

— Я Вам в зале на диване постелю, Константин Дмитриевич.
— Спасибо, Светлана Геннадьевна, Вы святая женщина. Вы не беспокойтесь, не надо стелить, бельё только пачкать, я сейчас ухожу уже скоро.
— Ка-ак?! — хором воскликнули Смирновы.
— Да вот так. Я только долг отдам сейчас, и пойду дальше. Давайте, Света, попрощаемся сразу, и Вы пойдёте отдыхать. А я пойду другие долги оплачивать. Времени у меня нет совсем.
— Ну…
— Всё-всё-всё! Так будет лучше. Так надо, — Костя обнял Свету и обозначил поцелуй в макушку. — Прощайте, Света! Берегите Алёшку!

Светлана побрела в спальню, скрылась за дверью, но не затворила её плотно. Мужчины, увидев это, переглянулись и с пониманием заулыбались.

— Да-а… Девочки — они такие. Им всё знать хочется, — романтичным тоном выдохнул Костя. — Ну, что, Алёхин? Простил ты меня или по-прежнему крови отмщения жаждешь?

Алексей перевёл потяжелевший взгляд на донце опустевшей сковородки, стоявшей посреди кухонного стола, и ледяным тоном отчеканил, словно дважды взмахнул обрезком железной трубы: «И да, и нет!»

— ?
— Понимаешь, я не простил тебя. Ты настоящий злодей из дешёвой бразильской оперы. Трижды пытался разрушить мою жизнь, и я должен ненавидеть тебя. Однако у меня нет никакой ненависти. Но есть понимание. Я не простил, нет. Не хочу ни видеть, ни слышать тебя. Даже знать не хочу ничего о тебе. Мне плевать на то, где ты был всё это время и что с тобой происходило. Но ненависти нет. Пропади снова, и на этот раз совсем. Пожалуйста! Так будет лучше. Несмотря ни на что, я каждый свой шаг сверяю с тобой. Каждое решение я принимаю, только поразмыслив, как бы в этой ситуации поступил ты. Ты мой учитель. Благодаря тебе я стал таким, какой я есть, и добился того, что у меня есть, благодаря науке, которой научил меня ты. Но мне будет намного легче, если ты исчезнешь бесследно, и я никогда ничего о тебе больше не узнаю. Понимаешь?

— Ты не поверишь, Алёхин, но я всё понимаю. И всегда понимал. Я боролся с собой и пытался полюбить тебя. Но так и не смог. Я ненавидел тебя за то, что ты деревенский лошара и тупица, который не мог без моей помощи даже расчёты двигателя для дипломной работы сделать. Но тебя все окружающие любят! А меня — нет. Я всегда страдал от такой несправедливости. Я был отличником и кэмээсом по боксу, все девки всегда тащились от меня, но в итоге любили тебя. Три девки, которых я любил, оставили меня, потому что влюблялись в тебя — мелкого лошару. Это было несправедливо. Я так думал.

Костя умолк. Лишь звук от донышка пустой кружки, которую он двигал, вычерчивая круги по поверхности стола, нарушал тишину в кухне.

— Думал? А теперь уже не думаешь?
— Теперь нет. Прости меня, Алёхин. Я ухожу…

Сказано это было таким тоном, что Алексей опешил и уставился на Костю таким взглядом, каким смотрят в книгу, когда находят в ней ответ на долго мучивший вопрос.

— Что ты хочешь сказ…
— Проехали, Алёхин. То, что слышал. Я ухожу. Простишь меня? По большому счёту, мне должно быть уже всё равно, — продолжил Костя уже из прихожей, — но мне не всё равно. Мне важно, чтобы ты меня простил, потому что я люблю тебя. Как и почти все, кто тебя знает. Кстати, напиши мне номер своего телефона.
— Вот, возьми визитку, тут все мои контакты.
— Ну, ты генера-ал! — хохотнул Костя, пряча визитную карточку в маленький кармашек куртки на молнии.

— Ты чего такой бледный стал? Плохо тебе?
— Нет, хорошо. Теперь мне очень хорошо. Прощай, Алёхин! Больше ты обо мне никогда не услышишь. Целуй Свету и береги как зеницу ока. Она у тебя золото.
— Без сопливых скользко! Всё, давай. Я простил тебя. Иди с миром, Чеснов.

Алексей постоял у приоткрытой двери, ведущей на лестничную площадку, и задумчиво повслушивался в звук удаляющихся шагов, знакомых с юности. Потом послышался зуммер домофона, звук захлопнувшейся двери, и только когда наступила тишина, Смирнов запер дверь. Внутри что-то оборвалось. Алексей отчётливо понял, что сейчас происходит что-то непоправимое, но что именно, было непонятно.

Потом он вышел в лоджию в надежде увидеть спину удаляющегося от подъезда Чеснова, но его уже нигде не было. Алексей закурил и вдруг понял, что со зрением что-то случилось, изображение стало мутным и размытым. Пришла Света с телефоном в руке и круглыми глазами на лице.

— Алёша! Ты чего?
— Ничего, просто дым в глаза попал.
— Алёша! Тебе эсэмэска пришла от банка, — Света подняла на уровень глаз Алексея дисплей смартфона.

Алёша вытер глаза и, очистив их от слёз, прищурился, всматриваясь в мелкий текст на экране: «Пополнение. Счёт RUB. 1521212,00₽. Банк приостановил транзакцию. Требуется ваше личное подтверждение операции».

— Сколько-сколько?! Сто пятьдесят две тыщи?
— Миллион пятьсот двадцать одна тыща с хвостом! — взвизгнула Света.
— Х-х-х… Эт-то…
— В сообщении сказано: «За мегакоролевский завтрак».
— Это Чеснов! — хором выкрикнули Смирновы.

— От па-адла! — с вселенской ненавистью в голосе завыл Алексей. — Он не мог уйти просто так. Он снова мне нагадил! Что теперь делать? Надо идти в банк, пусть отправят назад?

После обеда, справив свои дела, Смирновы явились в отделение банка, чтобы оформить заявление на возврат средств. Милая девушка с зелёным платком на шее сообщила, что возврат средств невозможен в связи с закрытием счёта отправителя по заявлению отправителя.

— Что будем делать? — спросил Алексей жену, когда они уже сели в машину.
— Пока ничего. Перемести их на накопительный счёт, пусть лежат до времени. Может, найдёшь Чеснова, решишь с ним что-то.
— Решишь с ним что-то, — передразнил Свету Алексей, имитируя тонкий женский голос.
— Успокойся. Боги знают, что делают. Не просто же всё так…

Боги знали. Смирновы в который уже раз смогли в этом убедиться спустя 28 дней. В третий день полнолуния Алексей проснулся от того, что вздрогнул всем телом. Или, наоборот, вздрогнул всем телом от того, что проснулся. Сердце в груди стучало, словно колёса несущегося на огромной скорости железнодорожного вагона. Тудух-тух-тух, тудух-тух-хух, тудух, тудух, тудух. В ушах стоял жуткий звон, а сухой шершавый язык во рту прилип к горчичному нёбу.

Смирнов пил молоко, выходил в лоджию курить, ложился, снова вставал, но, оставив тщетные попытки уснуть, сел за компьютер в надежде, что теперь, может быть, напишет, наконец, письмо сыну. Зацепился взглядом за ленту новостей города и увидел сообщение, от первого взгляда на которое в груди что-то ёкнуло, а шум в ушах усилился кратно.

В заметке, которая сопровождалась дурацкой картинкой, сгенерированной нейросетью, речь шла о том, что было прекращено уголовное дело, возбуждённое ранее по факту обнаружения трупа неизвестного мужчины, найденного на диване в одной из пустующих квартир в деревянном доме, готовящемся к расселению. По результатам судебно-медицинской экспертизы удалось установить, что труп не криминальный, а мужчина, личность которого не установлена, умер от естественных причин, он страдал тяжёлой формой онкологии, не подлежащей лечению.

— От па-адла! — с вселенской ненавистью в голосе завыл Алексей. — Он не мог уйти просто так. Он снова мне нагадил!
— Лёша, что случилось? — из приоткрытой двери в спальню высунулась растрёпанная голова Светы.
— Всё нормально. Я простил Чеснова. Ты не будешь против, если я половину той суммы, что у нас на накопительном, перечислю в фонд поддержки СВО?
— Он что, нашёлся?
— Нашёлся, но не так. Давай спать, родная? Я теперь уже хочу спать. Полнолуние закончилось окончательно.
— Иди ко мне!