18+ | Текст предназначен для личного ознакомления и не является пропагандой. Запрещено копировать и распространять в любых форматах (DOC, PDF, FB2 и т.д.) Лица, нарушившие этот запрет, несут полную ответственность за свои действия и их последствия.

Совместный проект: K-Lit & Bestiya

▬▬▬▬▬||★||▬▬▬▬▬

Ах, опять сон. Я, открыв глаза и уставившись на круглую люминесцентную лампу перед собой, молча выругался.

На этот раз сюжет был о том, как Юн Сичан пришёл сюда, убил всех и делал со мной всякую ёбаную хуйню.

Из-за того, что всё было до жути реалистично, одно только появление в поле зрения той самой люминесцентной лампы, которую я в кошмаре видел до тошноты, вызывало отвращение. Проснувшись, я тут же скривился и начал яростно тереть правой рукой глаза.

Было странно, что, хотя я размахнулся довольно сильно, я ни во что не ударился. В туманном сознании я медленно осознал окружающую обстановку.

Я лежал на довольно большой кровати. 

Вместо толстого худи, которое всегда мешало, когда я лежал, под головой было что-то мягкое, и меня накрывало серое одеяло средней толщины. Было довольно темно, возможно, уже наступил вечер, и ступни, выглядывающие из-под одеяла, освещал оранжевый солнечный свет.

Я посмотрел в сторону: на кровати был раскрыт какой-то учебник по математике, а голубое одеяло было отброшено, словно кто-то только что встал с этого места. Рядом с кроватью стоял аккуратный деревянный шкаф, а на полу был низкий письменный стол, заваленный всевозможными книгами.

Место показалось знакомым — оказалось, это была спальня. Странно было то, что хоть планировка и была в точности как у спальни, расположение вещей и вид шкафа полностью отличались.

Было странно и то, что я лежал в комнате, где обычно спали только Ким Гванхо и ещё несколько ублюдков. Я попытался подняться, пошевелив левой рукой, которую до этого спокойно держал под одеялом.

— Ай!

В тот миг, когда мизинец коснулся одеяла, накатила невыносимая боль, и лицо исказила гримаса. Начиная с мизинца, каждая косточка в левой руке будто выворачивалась, а запястье, утопленное в простыне, тоже горело.

Я быстро сбросил одеяло и увидел, что мизинец туго забинтован белым бинтом, словно кокон. На указательном и среднем пальцах были наклеены пластыри только на ногтях, а на запястье был большой кусок марли.

— Ээ…

Я издал бессмысленный, глухой звук. Даже видя эту картину своими глазами, мне казалось, что эта рука не моя. Она была похожа на руку какого-то ёбаного никому не известного инопланетянина.

— Блять.

Ругательство вырвалось само. Я не знал, зачем выругался, но на этом не остановился и продолжил бормотать.

Я явно кричал, но это ощущалось так, будто это вырывается помимо моей воли.

Пока я смотрел на свою руку и изливал проклятия на неведомого врага, открылась балконная дверь, и оранжевый свет, освещавший мои ноги, стал насыщеннее.

— Уже проснулся?

Голос был слегка приподнятым, но бесстрастным. Послышался хруст, будто кто-то откусил хрустящую еду, и через порог вошёл психопат.

На нём были чёрная футболка и тёмно-серые слаксы. В одной руке он держал только что надкусанную жареную курицу, а в другой руке был большой полиэтиленовый пакет с воздушной кукурузой.

— Хочешь?

В тот миг, когда я увидел, как он с приподнятой бровью протягивает пакет, события, казавшиеся чужими, приблизились, и я вскипел от ярости. Я вложил всю силу в свои ругательства и закричал:

— Ёбаный сукин сын! Сдохни!

Я был уверен, что если не убью этого ублюдка прямо сейчас, эта ярость вырвется из всех отверстий моего тела, и я умру.

Я начал яростно шарить правой рукой под одеялом в поисках чего-то, что можно использовать как оружие. Из-за резких движений болели левая рука, поясница, шея, вся нижняя часть тела, но я должен был немедленно убить этого ублюдка. Только так я мог выжить.

Моя рука нащупала учебник, который я видел ранее, и я швырнул его в психопата. Юн Сичан, с воздушной кукурузой во рту, легко поймал учебник, взял его за обложку, так что страницы разлетелись, и приблизился.

Пока я смотрел, как он подходит к кровати, в голове пронеслись сцены, которые я считал сном, и моё сердце бешено заколотилось.

— Отвали, блять...!

С сиплым криком я попытался поднять верхнюю часть тела. В голове зазвенело, и от поясницы до шейных позвонков поднялась пронзающая боль.

Я бессильно рухнул обратно и услышал, как Юн Сичан смеётся с присвистом. Я чувствовал, как этот ублюдок подходит к кровати и садится рядом, но мог лишь смотреть в потолок.

Я снова увидел ту круглую люминесцентную лампу. Жёлтые обои, потрёпанный светильник, в котором мелькали дохлые насекомые... Мне хотелось всунуть туда башку Юн Сичана.

Зрение постепенно затуманилось. Левая рука горела, будто её отрезали, ноги были такими тяжёлыми и болезненными, что я не мог даже попытаться пошевелить ими. А внизу...

...было ещё более жгуче и болезненно. Голова кружилась, и тошнило.

Меня ещё больше бесило, что сбоку доносился звук, как этот псих упорно жуёт воздушную кукурузу. Если он хрустнет ещё раз, я его убью.

— Вкусно, блять, ублюдок...?

Слова, выкрикнутые с яростью, в конце концов рассыпались, и одновременно потекли слёзы.

— Чёртовски.

Ублюдок кивнул и сунул мне в рот кусок жареной курицы.

В тот миг, когда люминесцентная лампа скрылась за жареной курицей, в голове пронеслись все события, начавшиеся с появления зомби, и вырвался идиотский плач.

Когда я вдруг начал реветь, как ребёнок, Юн Сичан, забрав курицу, спросил с недоумением:

— Почему?

— Почему... обязательно со мной, чёрт возьми, за что, ублюдок сдохшей матери...! Почему я, я должен умирать, блять...

Я закрыл глаза правой рукой и выпалил всё, что лезло в голову. Слёзы всё подступали, я всхлипывал, так что даже сам себя с трудом понимал.

— Жизнь... правда... полный пиздец...! Бляя...ть... Теперь я даже не могу жить, ик, ты говоришь, что убьёшь, блять, ублюдок...

— Если ты не будешь совершать самоубийство, то не умрёшь.

— Почему, блять! С чего это я должен совершить самоубийство? Сам иди и убейся! Сам сдохни, блять!

От его слов меня затрясло от ярости, и я ударил левой рукой по кровати. Мгновенно поднялась ужасная боль, и я, схватившись за руку, задрожал. Послышался звук, как Юн Сичан, опустив голову, сдерживает смех.

— Тебе весело...? Весело, психский ублюдок!

— Ага. Охуенно смешно… —  пробормотав это громче, он начал смеяться уже открыто. 

Увидев это, я даже потерял силы кричать и лишь шмыгал носом.

— А... а, блять, правда... всё ко мне, весь этот пиздец, все придирки, всё только ко мне, ко мне......

Я бормотал всё тише, задыхаясь, а Юн Сичан наклонился и начал что-то искать под кроватью. Послышался шуршащий звук целлофана, и он протянул мне бутылку воды с воткнутой соломинкой.

Какой бред. Я скривился и отвернулся, а он, насильно засовывая соломинку мне между губ, сказал:

— Пей и говори.

— Убери, блятский ублюдок... Не буду пить... Просто умру. Высохну и умру, блять...

— Выпей и умри.

— Почему это я должен умирать...! Пошёл нахуй, блять! Буду жить, пиздецки долго буду жить...!

Я закричал, подняв в потолок средний палец правой руки, а Юн Сичан спросил приглушённым голосом, сдерживая смех:

— Ты это чтобы рассмешить меня?...

Меня раздражал его непрекращающийся смех, и я яростно провёл ладонью по лбу, как вдруг Юн Сичан резко приблизился и схватил меня за плечо. Я подумал, что он опять начинает пиздец, съёжился и закрыл глаза.

Но он приподнял мою верхнюю часть тела, подсунул за спину свёрнутое одеяло и, воспользовавшись тем, что я тяжело дышал и рот был открыт, сунул в него соломинку.

Горло пересохло, и я на мгновение втянул воду, но мысль, что я пью воду, которую дал этот ублюдок, вдруг стала омерзительной, и я выплюнул её на одеяло.

Юн Сичан, взглянув на мокрое пятно, слегка расширил глаза и посмотрел на меня. В тот миг, когда наши взгляды встретились, сердце упало, и мне стало страшно, но из-за слёз всё было мутно, и страх пропал.

— Паршиво...? Блять, тебе паршиво? Охуенно паршиво? Всё выплюну, кретин, мудак!

— Нет, чертовски...

Вопреки моим ожиданиям, Юн Сичан, приподняв уголки губ и опустив голову, продолжал смеяться, держа бутылку с водой. Я понял, что каким бы действием я ни ответил, сейчас этого ублюдка не выведешь из себя, и от этого закипела злость.

— Аааах! Почему все выёбываются и придираются только ко мне! Чёртов мир! Да сдохни уже, ублюдок!

— А, правда, почему все придираются к У Тэджону...

— Ты! Ты больше всех придираешься, ты! Этот, больной, ёбаный, бляяя...!

Я, указывая на его ухмыляющуюся рожу указательным пальцем, кричал в ответ на его подыгрывающие, шутливые реплики, но тут затылок дёрнуло, и я повалился на кровать.

Я лежал, глядя в потолок и роняя слёзы, а Юн Сичан, поставив бутылку с водой у изголовья, сказал:

— Хватит реветь. А то сейчас чертовски захочется тебя отмудохать.

Я сглотнул готовый вырваться рык вместе с воздухом. Его спокойный тон без намёка на смех заставил меня перевести на него взгляд. Он внезапно протянул руку к моей голове.

Я содрогнулся, вдыхая воздух, будучи уверен, что он снова начнёт пиздец. К счастью, его поднятая рука лишь мягко откинула мои волосы со лба.

— Я потерплю.

Я встретился взглядом с глазами, пристально смотрящими на моё лицо, и, всхлипывая от слёз, пробормотал:

— Ты... псих, су... ублюдок... Если я плачу... почему тебе хочется избить...

Желание избить хныкающего ублюдка — это само по себе нормально. Один его вид такой жалкий и идиотский, что действительно хочется ударить, но причина, по которой этот ублюдок избивает меня, не в этом.

— Ты же милый.

От ответа, более странного, чем я ожидал, у меня даже не осталось сил ругаться. Лицо Юн Сичана, продолжавшего откидывать мои волосы со лба, расплылось в слёзах.

— Ты... бля... сукаа... психопат... пиздуй в больницу...

— Ходил, усердно.

От ответа, произнесённого с ударением на слове «усердно», я широко раскрыл глаза. Мутное зрение прояснилось, и я увидел его бесстрастное лицо.

— Не ври, ублюдок...

Я, стиснув зубы, сказал это, думая, что он снова шутит, но Юн Сичан, усмехнувшись, ответил:

— Правда.

Мне не было интересно, как этот ублюдок жил, я даже не хотел знать, но в надежде, что он хоть немного страдал, я рефлекторно спросил:

— Куда ходил, блять, когда...

— В начальной школе, в центр развития.

— Почему перестал ходить, сукин ты сын...?

Юн Сичан перестал трогать мои волосы и молча посмотрел на меня, словно удивлённый, что я, перестав плакать, продолжаю допрос.

Я закусил губу от нетерпения, и Юн Сичан, подняв бутылку, ответил:

— Надоели эти, называющие себя врачами, которые в дом постоянно приходили.

— А твои мать с отцом что говорили...?

— Какой ты любопытный.

Юн Сичан, убрав руку с моих волос, засмеялся, взяв в рот соломинку. 

Меня взбесило, что на самый важный вопрос он не отвечает быстро, и я закричал:

— Что они сказали, блять!

— Папа просто хвалил, а мама потом сама научилась, психология и всё такое.

Было жутковато и даже странно слышать из его уст слова «мама» или «папа». Спрашивать диагноз не было нужды.

В голове крутилась лишь мысль, что это была семья, куда приходили врачи, что у него были нормальные родители и что они так заботились о Юн Сичане.

Наверное, в детстве этот ублюдок ел кучу вкусняшек. Его хвалили за то, что хорошо кушает, мать с отцом всегда рядом улыбались, звали его по имени, да, блять, имя ему, наверное, старательно выбирали.

Почему этот ублюдок ни разу не был несчастен? Почему, даже когда мир превратился в такое дерьмо, он продолжает ухмыляться? Почему этот ублюдок всегда счастлив? Почему ему не паршиво? Почему ему можно разорвать на куски…

Что бы я ни делал, я не смогу сделать этого ублюдка чертовски несчастным. Слёзы снова потекли.

Из горла поднялся комок, и рыдания вырвались наружу. Я не мог нормально дышать, схватился за горло и задыхался. Я уже так много плакал, что казалось, глаза выпадут.

Юн Сичан, с недоумением смотря на меня, внезапно зарыдавшего, пробормотал:

— Рассказываю ему, а он психует...

Мгновенное суицидальное желание, вспыхнувшее было, угасло от этого бормотания. Если я покончу с собой сейчас, то всё пойдёт так, как хочет этот ублюдок. Это будет означать, что я убил себя из-за него. Я не мог вынести этой картины.

— Попей воды и продолжай, У Тэджон, а то реально сдохнешь.

Меня схватили за подбородок и наклонили голову. Я жадно глотал воздух, и вода сама проходила внутрь. У меня не было сил выплюнуть, и мне пришлось проглотить.

Меня заставили сделать ещё несколько глотков, и я боялся, что если выпью ещё, меня вырвет, поэтому я начал нести всякую хуйню.

Рука, державшая меня за подбородок вместе с соломинкой, отпустила. Голова закружилась, когда я уронил её на подушку, в глазах потемнело, и я увидел лишь ту самую ненавистную люминесцентную лампу.

Моргая глазами, полными слёз, которые я даже толком не мог открыть, я бормотал первое, что приходило в голову:

— Го-голоден, блять, чертовски голоден...

— Я принёс кучу еды.

— Сигареты... чертовски хочу курить... чтоб ты сдох, блять, ничего не идёт по-моему...

— Подожди.

Юн Сичан встал и вышел в гостиную. Я прикрыл затуманенные глаза, ожидая увидеть одеяло, залитое кровью, но вместо пятен крови там лежали только спортивные снаряды и маты.

Только тогда я понял, что этот ублюдок сменил место, будь то соседняя или нижняя квартира. Я тупо смотрел на спину Юн Сичана, копошащегося в чёрной сумке.

241

Он вернулся к кровати с тремя блоками «Esse Change» в руке. Разорвав упаковку, он достал одну сигарету и сунул мне в губы.

— Огонь…

Я пробормотал что-то с сигаретой во рту, и он вложил зажигалку в мою правую руку. В нетерпении я яростно щёлкал колесиком, но огня не было.

— Бл… Бляяять...

— Не торопись.

Мне не хотелось его слушать, и я продолжал давить на кнопку, почти ломая её, но он выхватил зажигалку из моих рук.

Я закатил глаза от нетерпения, а он поднёс зажигалку к концу сигареты у меня во рту и зажёг её.

Мне захотелось сразу же наполнить горло дымом, но, увидев тлеющий конец, я вспомнил, как Юн Сичан стоял в коридоре с сигаретой во рту, и тот момент, когда он прижал её к моему запястью.

— Ах!

Я задрожал и закричал. Сигарета выпала у меня изо рта и покатилась под правую щёку. Я рефлекторно отдернул голову и ударился затылком о его колено.

Я и так еле держался, а от такого сильного удара голова закружилась. Сигарета, упавшая на простыню, скатилась на пол от моего движения. Я тупо смотрел на неё, и слёзы, ненадолго прекратившиеся, снова потекли.

— Су... блять... я... я даже курить не могу, сволочь... ублюдок...! Из-за тебя, чёрт возьми. Из-за тебя...

Пока я рыдал, не в силах выплеснуть слова, крутящиеся в голове, психопат усмехнулся и заговорил:

— Тогда сделай и ты.

Не понимая, что за бред он несёт, я шмыгнул носом и повернул голову. Юн Сичан протянул левую руку, показывая запястье с набухшими венами, и сказал:

— Ты тоже прижги. Меня.

Мои мысли спутались, я не понимал, к чему он ведёт.

Юн Сичан достал из пачки новую сигарету и протянул её вместе с зажигалкой, жестом показывая, чтобы я поторопился.

Я взял их, но, совершенно не понимая его намерений, настороженно посмотрел на него.

— Ты... ты хочешь потом использовать это как предлог для своей хуйни, да, блять?...

— Не хочешь?

— Ты спятил? Погоди, ублюдок!

Я не мог упустить этот идеальный шанс сделать сигаретный ожог Юн Сичану, чьи намерения всегда были чудовищны. Я вытер слёзы тыльной стороной ладони и быстро зажал сигарету в зубах.

Я медленно чиркнул зажигалкой, и тлеющий конец, который ещё недавно был таким ненавистным, теперь казался даже милым.

Несмотря на мои мысли, при виде тлеющей сигареты моё изуродованное запястье заныло, а сердце забилось чаще.

Я уже собрался прижечь его запястье, но встретился взглядом с Юн Сичаном, смотрящим на меня. 

— Эй, а сюда нельзя...? — осторожно спросил я, указывая указательным пальцем на центр его левой щеки.

Юн Сичан перевёл взгляд на мой палец и выдал отвратительную хуйню: 

— Сюда нельзя, потому что это должно хорошо выглядеть для тебя.

— Ах, ты ёбаный ублюдок!

Как же у него, блять, пасть устроена! Я скривил лицо от раздражения, а рассмеявшийся вслух Юн Сичхан ткнул себя указательным пальцем в запястье и сказал:

— Давай быстрее.

Было досадно, что я не могу изуродовать его противную рожу, но я боялся, что он вообще отменит эту возможность. Как только Юн Сичан договорил, я тут же поднёс тлеющий конец к центру его запястья и с силой прижал.

С надеждой, что, судя по его характеру, он хотя бы поморщится от боли, если не закричит, я уставился на его лицо.

Юн Сичан, как обычно, смотрел на своё обжигаемое запястье, не двигаясь. Не было даже малейшей реакции: ни сжатых губ, ни сдвинутых бровей.

Я подумал, не подсунул ли он мне подделку, и осмотрел потухший окурок — место ожога покраснело и распухло.

Мне не хотелось признавать эту ситуацию, и я продолжал вжимать тлеющий конец в кожу. Юн Сичан, смотревший на запястье, поднял взгляд.

От его безучастного лица у меня подскочило давление, и я подумал, что умру от гипертонии. Я швырнул окурок в его лицо и закричал:

— тебе не больно, что ли, ты, блядь, сука, ублюдок!

— Больно, а что?

— Да не похоже, что тебе хоть немного больно, психский ублюдок!

— А... чертовски жжёт... блять... пиздец больно...

Внезапно Юн Сичан скривился, схватился за запястье и пробормотал, словно от боли. Увидев это, я так разозлился, что у меня в голове побелело, и я онемел.

Юн Сичан, посмотрев на меня с открытым ртом, снова принял обычное выражение лица, встал с кровати и сказал:

— Ладно, теперь хватит.

— Что значит «ладно», блять? Отрежь палец! Отрежь ногу, вырви глаз! Чтобы ты мучился и неделю орал от боли, а потом сдох!

Я так напрягся и кричал, что казалось, ещё одно слово и моя горящая голова взорвётся. Я глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Я с ненавистью смотрел на Юн Сичана, уходящего в гостиную, и закурил новую сигарету.

Когда я зажёг её, сердце всё ещё бешено колотилось, но мысль о том, что ублюдку тоже выжгли кусок плоти, постепенно успокоила меня.

Дым, выпущенный в потолок, рассеялся, даже не долетев до лампы. Я быстро затягивался и выпускал дым, сосредоточившись на том, чтобы хоть немного скрыть это дерьмовое зрелище.

Когда я разгрыз фильтр и почувствовал освежающий взрыв ментола, наполняющий мои лёгкие дымом, мне наконец показалось, что я могу жить.

Когда я выкурил уже четвёртую сигарету подряд, Юн Сичан вернулся, неся кастрюлю на подносе. В гостиной стояла горелка, а рядом с ней лежали пакеты лапши и вскрытые пачки риса.

Он самовольно сварил лапшу с рисом, превратив всё в подобие каши. Вид, похожий на собачью еду, заставил меня подумать, что лучше вырвать язык, чем есть эту дрянь, но он насильно поднял меня и начал кормить с ложки.

Когда я один раз выплюнул её на одеяло, с тех пор он, как только ложка касалась моего рта, нажимал на подбородок, заставляя жевать. Подбородок заболел, и в итоге я сказал, что буду есть молча. Сосредоточившись только на еде, я понял, что впервые за долгое время есть рис было вкусно.

Когда кастрюля опустела, он сменил одеяло на новое, а затем протянул мне воду вместе с таблетками, веля принять лекарство. Из-за дурного предчувствия я стал требовать показать упаковку. Своими глазами несколько раз проверив, что это антибиотики и обезболивающее, я достал новые таблетки и проглотил.

Выкурив после еды ещё две сигареты, я постепенно начал клевать носом. Пока я то засыпал, то просыпался, Юн Сичан сидел рядом, уплетал воздушную кукурузу и решал учебник, который я швырнул в него ранее.

Странные геометрические фигуры, дохеренно длинные тексты и сложные цифры, попадавшиеся на глаза, раздражали. Находясь в полусне, я не мог выговорить, чтобы он убрал эту хуйню. Под шорох переворачиваемых страниц и скрип ручки я погрузился в сон.

Когда я снова проснулся, солнце уже полностью село, и было темно. У кровати лежал фонарик, освещавший потолок.

Юн Сичан, лежавший на животе рядом с фонарём над толстой книгой, медленно перелистывал страницы.

Подушка была неудобной, и я заворочался. Он повернул голову ко мне. Его лицо, видное лишь чёрным силуэтом на фоне света, слегка наклонилось, и он так и остался неподвижным в этой позе.

«Чего уставился, ублюдок, отвали, сдохни. Из-за тебя опять сны будут паршивые», — подумал я и закрыл глаза.