Сознание возвращалось к Торуилу медленно и неохотно, словно всплывая со дна мутного озера. 

Первым ощущением была тяжесть на лбу — высохшая, грубая тряпка от которой пахло чем-то растительным. Второе — всепоглощающая слабость, окутавшая тело, словно тяжёлое одеяло.

Торуил стянул со лба тряпку и сел на койке. Тусклый свет свечи неприятно резал единственный зрячий глаз. Он провёл ладонью по лицу, задержавшись на шраме, пересекающем правую сторону — грубой метке, оставленной морем. 

В висках глухим эхом отдавалось падение на палубу, чужие крики и рёв шторма… Который бушевал только в его памяти.

Торуил скользнул взглядом по комнате, выхватывая детали. На прикроватном столике, где обычно стояла лишь оплывшая свеча, теперь теснился странный набор: склянки с мутными настоями, глиняные мисочки с толченой зеленью, пучки сушёных трав, издававших горьковатый, лекарственный запах. 

Под столом притулилась чужая походная сумка, из которой настойчиво торчал уголок толстой книги в потёртом переплёте, будто она пыталась улизнуть из своего тёмного укрытия.

Взгляд скользнул чуть дальше — в угол, где стояло старое, облезлое кресло. На нём, укрыв ноги пледом и склонив голову на спинку, спала девочка-подросток. 

Длинная коса цвета грецкого ореха растрепалась, и пушистые пряди падали на её круглое лицо, озарённое безмятежной, почти детской улыбкой. Казалось, ей снилось что-то очень хорошее.

Но Торуил застыл не из-за неё самой, хотя присутствие незнакомки в каюте и вызвало мгновенную настороженность. Его, словно раскалённым гвоздём, приковало к тому, что было зажато в её расслабленной руке.

Старая, выцветшая фотография. Их фотография. Осколок прошлого, который он носил с собой как величайшую ценность и вечное напоминание о прошлом.

Он поднялся и подошёл бесшумно, движимый инстинктом вернуть своё. Пальцы уже тянулись к бумаге, но в тот же миг её рука судорожно сжалась, охраняя добычу даже во сне. И глаза открылись.

Девочка смотрела на него — и будто вовсе не спала, а лишь ждала этого момента.

Торуил отступил на шаг, поражённый тем, что увидел. 

Её глаза были светло-карими, как жидкий мёд, но вокруг зрачков пылал яркий, чёткий янтарный ободок, словно внутри тлели крошечные угольки. И сам взгляд был пронзительным, видящим насквозь. В этом взгляде было что-то необычное, магическое. 

Он видел похожие глаза у итэри, что живут в лесах Эмеральда. Но у девочки не было ни хвоста, ни звериных ушей на макушке. 

«Полукровка?» — мелькнула и исчезла мысль, оттеснённая более насущными проблемами.

— Как себя чувствуешь? — её голос был тихим, немного сонным, но в нём не было и тени смущения или страха.

Вместо ответа Торуил резко, почти грубо, выхватил фотографию из её пальцев. Бумага была тёплой от прикосновения.

— Это моё, — прозвучало жёстко, как обвинение. — Зачем украла?

— Она выпала у тебя из кармана. — просто ответила девочка, поднимаясь с кресла. 

Её движения были плавными, уверенными, без тени вины. Подойдя к столу, она начала аккуратно укладывать склянки и травы в свою сумку, будто только что не была поймана на месте «преступления».

— Меня Нертера зовут. А тебя? — сказала девочка, поворачиваясь к нему.

Торуил молча наблюдал за ней. В его взгляде плескалась густая смесь недоверия и глухого раздражения. Он ненавидел, когда кто-то вторгался в личное пространство. Каждая частица его существа требовала вышвырнуть эту наглую девчонку. Но где-то на дне, в холодной воде здравого смысла, шевелилась трезвая мысль: этот странный ребёнок с огнём в глазах и лекарствами на столе был тем, кто не дал ему окончательно свалиться в беспамятство.

— Уходи, — отрезал Торуил, указывая на дверь.

Нертера замерла на месте, и в её янтарных глазах, всего на миг, вспыхнула и погасла тень обиды. 

Рука уже лежала на ручке, когда она обернулась.

— Что, даже спасибо не скажешь? — в голосе прозвучала не детская обида, а скорее ехидная укоризна.

Торуил тяжко вздохнул. Сопротивляться было бесполезно.

— Спасибо, — буркнул он, глядя куда-то в сторону, в пустоту.

Этого было достаточно. Уголки губ Нертеры дрогнули в подобии улыбки, и она бесшумно выскользнула из каюты, притворив за собой дверь без единого звука. 

***

Солёный ветер рвал дым сигареты, унося его в бескрайнюю, свинцовую гладь моря. Вода и небо сливались на горизонте в одну безразличную массу, и лишь отсветы далёких звёзд мерцали в тёмной воде. Каждая затяжка была горькой, но живительной, как глоток воздуха перед нырком в пучину. 

Торуил стоял на корме, опершись локтями о холодные перила. В руке — фотография, единственное его сокровище. На снимке они ещё улыбались, будто впереди не было ни боли, ни расставаний.

Этот крошечный листок стал его якорем, тонкой нитью, что удерживала от бездны. И пока эта нить не оборвётся — он будет идти.

— Ты же Арден? Торуил Арден? Я знаю тебя.

Голос прозвучал прямо за спиной — звонкий, настойчивый, неуместный, как солнечный луч в подземелье. 

Торуил обернулся. Медленно, без интереса. Перед ним стояла та самая девочка с янтарными искрами в глазах.

— Откуда? — спросил Торуил, убирая фотографию во внутренний карман плаща. В голосе не было ни капли любопытства, лишь плоская, выцветшая усталость.

В ответ Нертера молча протянула ему пожелтевший, истрёпанный по краям листок, вырезанный из газеты. На нём крупными буквами красовался заголовок: 

Ниже была фотография плаката, что когда-то давно нарисовала для них Эва.

От прикосновения к бумаге в висках заныла знакомая боль. Перед глазами, словно сквозь размытое стекло, мелькнул образ — тот самый вечер накануне выступления. 

Всё это было всего пару лет назад. А теперь от того мира осталась лишь эта жалкая газетная вырезка.

— И? — Торуил вернул листок и снова отвернулся к морю. В его спине читалось напряжение.

— Я люблю ваши песни, — не отступала Нертера, и в её голосе слышалось нечто большее, чем просто вежливость. — Когда-то…

Торуил резким жестом остановил её, сделал последнюю, обжигающую затяжку и, потушив окурок о перила, швырнул его в чёрную воду.

— С чего ты взяла, что это обо мне? — спросил он, повернувшись и в упор глядя на девчонку своим единственным глазом.

Нертера не смутилась, ткнув пальцем в газетную вырезку, прямо в его изображение на плакате.

— Я узнала. И не только по лицу. По голосу тоже.

Торуил хмыкнул. Было всего три песни, где звучал его вокал. Всего три.

— Хочешь, чтобы я расписался? — ехидно бросил он, надеясь, что после этого она отстанет.

— Нет же! — она возмутилась, и её серьёзность, казалось, только возросла. — Я просто хочу присмотреть за тобой. Тебе было нехорошо и я не смогла оставить тебя одного…

Торуил вздохнул. Этот упрямый ребëнок с газетными вырезками скоро доведёт до белого каления. Но срываться на детях… это была не его привычка.

— Слушай, как тебя… Нертера, да? — его голос звучал устало. — Делай что хочешь — я тебе не указ. Но не попадайся мне на глаза. Мне не нужны надсмотрщики.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь, оставив её одну на палубе.

***

Следующие пару дней Нертера действительно не попадалась ему на глаза. Но пропасть — не значит исчезнуть. 

Торуил чувствовал её за спиной, будто лёгкое движение воздуха. Краем глаза ловил мелькнувшую у двери косу, слышал в коридоре быстрые, лёгкие шаги, которые тут же умолкали. Девочка не преследовала его — но следила. И это действовало на нервы сильнее открытой назойливости. 

«Прицепилась, как репейник», — с досадой думал он, с силой затушив о борт очередную сигарету. Ему претила эта навязчивая опека, эта детская уверенность, что он в ней нуждается.

Днём он отсиживался в каюте, но не из-за страха, а чтобы просто не видеть её. Лишь глубокой ночью, когда палуба окончательно вымирала, он выходил подышать. Глоток солёного ветра, смешанный с табачным дымом, был его единственным утешением и напоминал, что он всё ещё сам распоряжается своей жизнью. Пусть даже в таких мелочах.

В ту ночь сон обошёл Торуила стороной. Он ворочался на жестковатом матраце, в такт раскачиваемому волнами кораблю. Была ли виной неудобная койка, назойливая качка или тяжкие думы — он не знал. И знать не желал.

Ночь уже переломилась и поползла на убыль. В звенящей тишине лишь моторы вели свой нескончаемый, убаюкивающий диалог с океаном.

Сдаваясь, Торуил отбросил одеяло и поднялся. Решение было простым и ясным: выйти на палубу, вдохнуть полной грудью, пусть даже воздух будет горьким от сигаретного дыма. Он рывком распахнул дверь — и замер.

Прямо у порога, поджав под себя ноги и прижавшись спиной к холодной стене, сидела Нертера. Спала. Её голова беспомощно склонилась набок, а в руках, словно плюшевый талисман, она сжимала свою походную сумку. Девочка-загадка. Назойливый ребёнок. Прилипчивый репейник.

— Что ты тут делаешь? Упрямый ребёнок, — фыркнул Торуил, но в его голосе не было прежней разъедающей злости. Одна усталость. 

Шагнув мимо неё, он направился к своей сигарете и мнимому уединению. В укромном уголке среди грузовых ящиков Торуил был скрыт от всего: от чужих взглядов, от прошлого, от самого себя.

Тёмное небо приникло к воде, и мириады звёзд рассыпались по чёрной глади, словно кто-то щедрой рукой бросил в океан пригоршню сверкающих блёсток. Не успел он облокотиться о прохладные перила и поднести сигарету к губам, как за спиной раздалось знакомое, нетерпеливое сопение.

Торуил медленно, демонстративно, сделал затяжку. Дым вырвался из лёгких клубящимся облаком и тут же был поглощён ночной тьмой. 

И только тогда Торуил обернулся, целясь взглядом прямо в сидящую в тени на ящике Нертеру.

— Ну, — его голос прозвучал низко и устало, без прежней резкости, но с той же железной прямотой. — Объяснишь, зачем прицепилась? Я, вроде, понятно сказал — охрану не нанимал.

Нертера пыхтела, словно раздувая внутри себя маленькую печь отваги. Было видно, как в её янтарных глазах борются желание открыться и страх быть отвергнутой.

Торуил не подгонял её. Ему, в общем-то, было всё равно. Он просто пытался понять, чего ждать от этого странного ребёнка с необычными глазами. 

«А ребёнок ли?» — мелькнуло у него в голове. Он вспомнил, как в шестнадцать сам уже считал себя взрослым, таская ящики в порту и откладывая каждый медяк на переезд в город.

Его мысли прервал звонкий, но натужный голос Нертеры, будто она с силой вытолкнула из себя слова:

— Ты помог мне. Когда-то.

Торуил чуть повернул голову к девочке и повел бровью. В его взгляде застыл немой вопрос.

Нертера, не выдержав взгляда, уставилась на свои потрёпанные ботинки и прошептала, почти выдохнула:

— Песни... Мне помогли ваши песни. — Она сглотнула ком в горле, заставляя себя говорить громче. — Вытащили из тьмы.

Было видно, как ей тяжело — каждое слово давалось с усилием, будто она сдирала с души старую, присохшую повязку. И вся эта боль была обращена к нему — человеку, которого она по какой-то неведомой причине считала своим спасителем.

— Я не тот человек, что писал эти песни, — отрезал Торуил, вновь отворачиваясь к океану. — Его больше нет.

Он уставился на линию горизонта, где на востоке уже тлела первая полоска зари, медленно отделяя тёмное небо от ещё более тёмной воды.

Упоминание о прошлом отозвалось в груди тупой, ноющей болью, как старая рана, которую потревожили. Он не мог поверить, что кто-то за пределами Синдриона, мог понять то, о чем они пели. 

В памяти всплыл день годовщины группы. Они всей командой ввалились в студию и записали свои песни на музыкальные кристаллы. Всё, что играли в баре «Чёрная Роза». 

«Неужели кто-то вывез их?» — с горькой усмешкой подумал Торуил. — «Проныра Ганс...»

Конечно, Ганс. Только он мог тайком размножить записи, стремясь, чтобы их услышало как можно больше людей. Эта мысль была одновременно тёплой и такой болезненной.

«Нельзя было оставлять его…» — всплыл в памяти тихий, надтреснутый голос Эйко.

Звонкий голос выдернул его из водоворота памяти. Вопрос повис в ночном воздухе, задев что-то самое глубинное:

— А кто тогда?

Торуил замер. У него не было ответа. Кем он стал после той ночи? Никем. Тенью человека, которым был когда-то. Угрюмым скитальцем с пустотой внутри, который отчаянно ищет призрак прошлого — лишь бы хоть что-то доказать, хоть как-то оправдать своё существование. Лишь бы верить, что она всё ещё жива.

◀️Пред.         След. ▶️