Глава 1. Билет в один конец
Люминар, Ланеска. Осень, 1859 год.
Воздух в порту был до дурноты знакомым: пропахшим морем, рыбой и железом. Город, увитый утренним туманом, только просыпался, но в торговых переулках уже стоял гомон, а у причалов кипела работа. Чайки летали в небе, пытаясь криками заглушить суету людей.
Стайка голубей, словно шелестящий серый ковёр, деловито клевала крошки с мокрого асфальта. Тяжёлый кожаный ботинок грубо врезался в их идиллию. Птицы взметнулись в воздух с тревожным хлопаньем крыльев.
Торуил задержал взгляд на воде. Море дышало ровно, но в каждом плеске слышалось что-то недоброе — как будто звало по имени. Воздух у кромки был плотнее, холоднее; пальцы сами невольно сжались в кулаки.
Он не хотел здесь быть. Каждый вдох отдавался в животе животным ужасом, сжимающим нутро в тугой, болезненный узел. Запахи порта, вместо того чтобы привычно успокаивать, сейчас били в нос, напоминая о чем-то тёмном и беспощадном, что таилось за полосой прибоя.
Ему казалось, что вода вот-вот оживёт и потянется к нему своими мокрыми щупальцами.
Хотелось уйти, но ноги не слушались.
Он остался — за этой водой его ждал единственный шанс приблизиться к Эйко.
Торуил нашëл взглядом нужное ему судно, сверился с билетом и удовлетворенно кивнул самому себе.
Он не спешил идти на корабль. Хотелось собраться с мыслями, перед тем как шагнуть в ту самую бездну, что когда-то его едва не поглотила — и теперь звала снова.
В ожидании Торуил присел на холодную деревянную лавочку, не чувствуя ни скрипа досок под собой, ни пронизывающего ветра с моря. Пальцы сами нашли в потайном кармане плаща знакомый уголок небольшого блокнота с обложкой из чёрной кожи.
На мгновение он закрыл глаза, и пальцы, загрубевшие и шероховатые, с нежностью коснулись кожи переплёта.
И она возникла — не воспоминание, а тень. Хрупкая девушка с серебристыми волосами, в солнечном луче, пробивающимся сквозь желтеющую листву. Она смеялась, протягивая этот самый блокнот, и в её улыбка топила лёд в сердце.
Торуил чуть мотнул головой, отгоняя наваждение, а затем открыл кожаный переплёт. На форзаце красивым ровным почерком было выведено:
«Моему дорогому Тору. Пусть твои стихи живут не только в голове, но и на бумаге. Эйко»
Уголок губ дрогнул в подобии улыбки, больше похожей на гримасу боли.
Он перелистнул страницу. Там, между строк его старых стихов, лежало письмо. Помятое, истончённое на сгибах, зачитанное до дыр. Торуил знал его наизусть, каждую чёрточку, каждую случайную складку, но снова развернул его и провёл взглядом по знакомым словам:
«Приедешь ли на Семицветие? В этом году будут лунарии — цветы, что светятся в темноте. Думаю, тебе будет любопытно узреть их красоту.
Мастер Кан»
Торуил не был любителем цветов. Это письмо было шифром.
Лунарии. Так старый мастер обозначил нить: тонкую, как паутинка, но единственную, за которую можно ухватиться. Эта нить вела к Эйко, девушке, чьё исчезновение оставило зияющую пустоту в его сердце.
Торуил вздохнул, и этот звук был похож на стон. Он запрокинул голову, подставив лицо ясному, абсолютно равнодушному небу. Оно было таким же бескрайним и безразличным, как море, что когда-то забрало у него всё, что имело значение.
Некоторое время сидел неподвижно, наблюдая за чайками в небе и думал, что обретя свободу он потерял её. Потерял себя. Потерял всё, что было у него до. И, может лучше было бы остаться и подчиниться. Тогда бы Эйко была рядом...
Торуил не заметил, как, задумавшись, сжал в кулаке письмо Кана. Сжал его так сильно, что бумага смялась, а костяшки пальцев побелели. С усилием парень разжал ладонь и тщательно разгладил драгоценный лист, стараясь вернуть ему утраченную форму. Затем вернул письмо на его место между страниц.
Парень перелистнул страницу и взгляд скользнул по хаотичным заметкам, перечёркнутым строчкам и обведённым именам. Почти в центре листа — длинная линия из мест, куда он уже успел добраться. Ниже — очередной вопросительный знак. Путь, ведущий только к новым тупикам.
Из раздумий вывел протяжный, тоскливый гудок парохода, возвещавший о том, что судно отправляется через считанные минуты. Торуил вздрогнул, захлопнул блокнот и спрятал его в потайной карман плаща, поближе к сердцу. Поднял футляр с гитарой и двинулся вперёд, повинуясь неизбежному.
Он ступил на трап, ощущая, как дерево под ногами покачивается в такт волнам. На мгновение застыл, глядя на узкий, зыбкий путь. Затем глубоко вздохнул, пытаясь усмирить сердце, бешено колотящееся в груди. И шагнул вперёд, раз и навсегда отрезав себе путь к отступлению.
Корабль гудел от людской суеты. Повсюду толпились пассажиры, выкрикивая напутствия и маша руками тем, кто оставался на причале. В просветах между людьми сновали матросы, перетаскивая тюки и проверяя крепления. Их отрывистые команды тонули в общем гуле. Торуил пробирался к своей каюте, переступая через скрученные канаты и петляя между грузовых ящиков.
Он уже протянул руку к двери, как вдруг краем глаза заметил стремительное движение. Неясная тень, маленький и юркий силуэт, метнулась в соседнюю дверь, словно испуганная ящерица.
Торуил замер, на мгновение весь превратившись во внимание. Потом резко тряхнул головой.
— Показалось, — хрипло пробормотал он себе под нос и, оттолкнувшись от косяка, шагнул в спасительную тесноту своей комнаты.
***
Торуилу снился сон. Сон, наполненный светом и болью.
Он снова там — на палубе корабля, что ещё не стал его проклятием. Рядом — Эйко.
Её фиалковые глаза с восторгом смотрели на искорки солнца, отражавшиеся в бескрайней синеве моря. Порыв ветра подхватывал прядь её белоснежных волос, и они развевались, как знамя, будто сама стихия радовалась её свободе.
В руках девушка держала небольшой красный термос, до краёв наполненный крепким чёрным напитком. Она отпивала из крышки-стаканчика, и терпкий аромат смешивался со свежестью морского бриза и лёгким, сладковатым шлейфом её духов.
Эта смесь — горького кофе, солёного ветра и её духов — навсегда врезалась в память. Это был аромат счастья, аромат того мимолётного «до», который он будет помнить всю оставшуюся жизнь.
Торуил глубоко вдохнул, но не солёный морской воздух, а её присутствие. Его взгляд был прикован не к бескрайней воде, а к ней… В этот миг она была его единственным горизонтом.
Он старался запечатлеть в памяти каждую мелочь: её смех, оставляющий ямочки на щеках; искорки озорства, танцующие в глазах; шелковистые пряди волос, которые трепал ветер.
Они сидели на грубых деревянных ящиках на корме, в своём личном царстве, отгороженном от всего мира шумом волн. Из старого красного термоса они поочерёдно отпивали горький, обжигающий кофе, и их пальцы иногда соприкасались. Разговор не был полон слов — они перекидывались редкими, обрывистыми фразами, но в тишине между ними звучало гораздо больше, чем могли бы выразить любые слова.
И тут его мысли разрезал её голос, чистый и звенящий, как хрустальный колокольчик:
«Интересно, какой он, этот Эларион?» — задумчиво произнесла Эйко.
«Говорят, там все ходят в исподнем, пьют эль и по ночам устраивают собрания распутников», — нарочно торжественно произнёс Торуил.
«Пошляк!», — смеясь, сказала она, слегка ударив его в плечо.
«Если серьёзно: там нет жестокой системы. Никто не решает за тебя, что ты можешь петь и кем быть».
«Правда? Можно петь обо всём?»
«Даже о том, о чём здесь говорят шёпотом…»
Тишина вновь сомкнулась над ними, густая и мирная, в которой не нужны были слова. Эйко устроилась на его плече, а его объятие стало её убежищем.
Их бегство не было путешествием к мечте. Это был побег от кошмара. Они сбежали из Синдриона, предав прошлое и бросив друзей. Эта мысль жгла изнутри.
Цена свободы была ужасна, но они заплатили её, чтобы сохранить единственное, что имело значение, — самих себя, свои души, свою любовь. И этот горький компромисс был их общей раной и общей силой.
Торуил дал себе слово: когда-нибудь он вернётся. Рано или поздно он вырвет из пасти Синдриона всех, кто остался там — тех, кого был вынужден оставить. Но слово «когда-нибудь» было эхом в тумане, а «Она» — единственной реальностью, тёплой и живой, ради которой он отринул всё остальное.
Торуил медленно поднялся. Сердце забилось чаще, но не от страха, а от предвкушения. Он откладывал этот момент, но теперь понял: любое другое время будет не тем. Именно сейчас, глядя на Эйко, он чувствовал это с предельной ясностью.
Торуил смотрел, как ветер запутывал в её серебристых прядях отсветы заходящего солнца. Эйко казалась хрупкой на фоне бескрайнего океана, но в её глазах он черпал силу, а в улыбке находил опору. И в этом хрупком равновесии заключалось всё, что он боялся потерять, ради чего был готов сжечь все мосты.
«Эйко», — Торуил улыбнулся и посмотрел на неё с благоговением.
«Помнишь приют? И наше место?», — он не отрывал взгляда от её фиалковых глаз, ища в них отзвук давних дней. — «То, где ты подарила мне свой голос?»
Удивление мелькнуло во взгляде Эйко, но тут же растаяло, уступив место тёплому, безмолвному пониманию. Она кивнула, и в этот миг они оба снова стали теми детьми — испуганной девочкой с серебристыми волосами и мальчиком, который пообещал её защищать.
Торуил аккуратно достал из внутреннего кармана маленькое серебряное кольцо. Оно было простым, без камней, и лишь тончайшая гравировка веточки опоясывала его.
«Тогда я дал тебе слово, что не оставлю тебя одну. И сдержал его», — он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его гордость, вся его верность.
Его пальцы сжимали колечко.
«Но сейчас я хочу дать новое. На всю оставшуюся жизнь. И не только эту».
Кольцо нашло своё место на её тонком пальце. Эйко рассмеялась — звонко и беззаботно. А потом обняла его, прижавшись щекой к его груди, и в этом объятии была вся нежность и тепло, на которое было способно её сердце. Эйко обняла так сильно, будто хотела вобрать в себя его дыхание, его тепло, стать с ним единым целым, чтобы ничто в мире не смогло бы их разлучить.
«Тор…», — её голос, полный нежности, повис в воздухе — и был разорван в клочья. Идиллия прервалась в одно мгновение.
Море содрогнулось, вода вокруг закипела, и сквозь толщу промелькнула тень. Не просто большая — невообразимо огромная, словно живой остров из плоти и чешуи.
Из пучины, с грохотом разрывающим уши, вырвался кончик чешуйчатого хвоста, тёмный, как сама ночь. Он на мгновение заслонил собой солнце, отбросив на них ледяную тень, а потом обрушился вниз с молниеносной, неумолимой силой.
Послышался вой рвущегося металла. Доски палубы взлетели в воздух, как щепки. В разверзшуюся пропасть ринулась ледяная вода, заливая всё вокруг.
…Торуил очнулся на холодном полу каюты, всем телом ощущая каждый удар сердца, отдававшийся болью в висках. Попытался подняться, ухватившись за край койки, но ноги предательски подкосились. В голове стоял оглушительный гул.
Судно раскачивало и комната плыла перед глазами. Воздух был густым и тяжёлым, а горло сдавливали невидимые тиски. Сквозь нарастающий шум в ушах пробивался яростный рёв моря и скрежет разрываемого металла
«Не снова... Только не снова...» — в панике подумал Торуил и пошатываясь, поднялся во второй раз, прижимаясь ладонью к шершавой стене, лишь бы не рухнуть.
Он судорожно, обеими руками, вцепился в ручку, рванул на себя…
И мир перевернулся.
Вместо бушующих волн и клочьев пены — на него смотрело ослепительно голубое, безмятежное небо. Море было спокойно, сверкая на солнце, будто за минуту до этого не было никакого шторма, никакой катастрофы.
От такого контраста в глазах потемнело. Последние силы покинули его, и Торуил безвольно рухнул на шершавые доски палубы.
Последнее, что успел уловить его слух, прежде чем тьма поглотила сознание, был встревоженный голос, прозвеневший совсем рядом:
— Эй, ты в порядке?
