Нынешний день выдался самым знойным за всё лето. Жар стоял такой, что воздух над пристанью дрожал, словно тонкая плёнка. Солнце безжалостно полировало бока кораблей, а палубы блестели так ярко, что от бликов резало глаза.

Рабочие один за другим сгружали тяжёлые ящики — корабль из Люминара привёз продовольствие и гуманитарную помощь для жителей Синдриона, и разгрузка шла без передышки.

Команды перекрикивали друг друга, где-то глухо грохотала тара, стучали поддоны; пахло солью, рыбой и нагретым деревом. Всё двигалось в ускоренном, нервном ритме порта — без пауз, без передышки.

Среди этой суеты, словно часть сложного, но слаженного механизма, работал и Торуил.

Высокий, жилистый, с тёмно-каштановыми волосами, собранными в короткий хвост, он смахнул пот со лба и подхватил очередной ящик, будто это был всего лишь продолжительный аккорд в знакомой мелодии его будней. На вид — обычный портовый грузчик.

Торуилу было двадцать два. Днём он таскал ящики, а по вечерам писал стихи. По выходным играл со своей группой в баре «Чёрная роза». Платили гроши, но хватало на скромную жизнь в убогой лачуге.

Парень мечтал выбраться из страны туда, где человек сам волен распоряжаться своей судьбой. Здесь же, в Синдрионе, он был «нулём» — бесправным бедняком, об которого вытирают ноги. Татуировка на левом предплечье — перевёрнутый треугольник — была клеймом, обрекавшем его на жизнь в грязи. По общему мнению остальных, нули годились лишь для чёрной работы.

Перетаскав с десяток ящиков, Торуил наконец устроился на одном из них, чтобы перевести дух и пообедать. Грубая рубашка прилипла к спине, и он сбросил её, чтобы просушить на палящем солнце. 

Усталость обжигала мышцы, но внутри всё равно жило тихое предвкушение: впереди были выходные, а завтра вечером — музыка, сцена, «Чёрная роза». Даже изнурительный труд не мог заглушить это чувство.

Музыкой он грезил с детства. Едва покинув приют и встав на ноги, он почти сразу собрал свою группу. Но один он бы не справился. Его опорой и вдохновением была Эйко — его муза, его душа, девушка, которую он любил, пожалуй, даже сильнее музыки.

На губах сама собой расцвела мягкая улыбка при воспоминании о её серебристых волосах и бездонных фиалковых глазах. 

Потрескавшимися пальцами парень расстегнул свою потрёпанную сумку, чтобы достать скудный обед. Не успел он развернуть паёк, как на него упала тень, перекрыв палящее солнце.

Торуил медленно поднял глаза и застыл с поднесённым ко рту термосом. Перед ним, подбоченясь, стоял офицер Службы Протокола Порядка — господин Штайн. 

Высокий, с бугристыми мускулами под форменным мундиром, с сединой на висках и вечным недовольством в лице. На запястье — татуировка в виде шестерёнки. Обычное дело для Коуствейла. Но клеймо офицера поднимало его на целую ступень в проклятой иерархии. И эта ступень была размером с пропасть. Штайн был из тех, кто получил от системы жалкие крохи — и яростно охранял их от тех, кто стоял ниже.

— И снова здравствуйте, мистер Арден, — прозвучал низкий голос.

— И вам не хворать, господин Штайн, — парировал Торуил и, демонстративно игнорируя напряжение, наконец, отпил из термоса горячую похлёбку. — Что на этот раз?

Вот уже полгода Штайн находил его. Каждую неделю забирал парня в городской узел СПП, усаживал под лампу и часами твердил одно и то же: бросить выступления в «Чёрной розе». И полгода Торуил отвечал одинаково — отказом. Формально придраться было не к чему: да, в их песнях прятались запрещённые намёки, да, в них звучала тихая насмешка над властью. Но всё это — между строк. А если кому-то послышалось то, что он хотел услышать… разве это повод?

Офицер бросил ему под ноги листовку, извещавшую о премьере новой песни.

— Я буду внимательно следить за тобой, — Штайн наклонился так близко, что Торуил почувствовал запах дешёвого табака от его мундира.

— Не сомневаюсь, что Вы записались в мои поклонники, — нагло ухмыльнулся Торуил.

— Не смей дерзить мне, мальчишка! — рявкнул офицер, и его кулак со всей силой врезался Торуилу в живот.

Парень с грохотом свалился с ящика, судорожно хватая воздух. Термос выскользнул из рук и со звоном ударился о камни — похлёбка брызнула наружу, расплескавшись по пыли. Следом обрушился удар тяжелого ботинка, который пришëлся в бок и заставил скрючиться от боли.

Штайн навис над ним, заполнив собой всё небо.

— А сейчас ты пойдёшь со мной и на своей шкуре прочувствуешь, что бывает с теми, кто смеет дерзить офицеру Порядка.

— Не запугаешь, пёс, — с вызовом выдохнул Торуил, за что немедленно получил новый, сокрушительный удар.

***

Домой Торуил возвращался уже после заката, когда улицы их района тонули в густой, почти осязаемой тьме.

У покосившегося забора, очерченная мягким лунным светом, стояла Эйко. Она застыла, всматриваясь в глубину тёмного переулка — туда, где должен был появиться знакомый силуэт. Внешне — абсолютно спокойная, но в глубине груди теплилось то самое волнение, которое невозможно унять, пока его шаг не прозвучит в конце улицы.

Торуил часто задерживался, и в такие вечера она неизменно выходила его встречать. Так было всегда — привычный ритуал, ставший частью их тихой, домашней жизни.

— Опять Штайн? — тихо спросила Эйко, едва его силуэт показался из темноты.

Как только Торуил подошёл достаточно близко, и её руки тут же обвили его шею в крепком, но бережном объятии.

— Выписал штраф за грубое обращение с дворовой собакой, — бодро, хоть и с некоторой хрипотцой, отрапортовал Тор, суя ей в руку смятый бланк. — Чего одна в темноте торчишь? Идём в дом.

Он взял её за руку, и их пальцы сплелись сами собой, пока они пробирались к своему жилищу.

Правда, эту развалюху и домом-то было сложно назвать. Протекающая крыша, покосившаяся дверь, которую приходилось запирать на палку. Зимой окна затыкали ветошью, спасаясь от леденящего ветра. Эта лачуга с единственной тесной комнатой — вот и всё, что могли себе позволить Торуил и Эйко.

— Привет, мужики. Эва, — поздоровался Торуил, переступая порог.

Он не удивился, увидев гостей: ребята приходили часто — то на репетицию, то просто посидеть вместе. Их было трое: Альберт, Ганс и Эва.

Альберт коротко кивнул, задумчиво перебирая струны. Его длинные пальцы будто бы были созданы не для гитары, а для клавиш.

— Привет, — улыбнулась Эва, на миг отрываясь от своего блокнота, где увлечённо что-то рисовала.

— Тебя опять в «ящик» загнали? — спросил Ганс, спрыгивая со спинки дивана, чтобы пожать руку Торуилу.

— Не, — отмахнулся Торуил, качнув головой. — Просто пообщались по-мужски с мистером Псом.

Парни усмехнулись. Все они слишком хорошо были знакомы со Штайном.

В тусклом свете керосиновой лампы Эйко принялась обрабатывать свежую ссадину над бровью Торуила. Движения были привычными — она делала это сотни раз. Но по нахмуренным бровям было видно: ей тоже больно, хоть и не физически.

— Может, не стоит завтра играть «Прах цивилизации»? — тихо, с беспокойством в голосе, спросил Альберт, откладывая гитару и нервно поправляя очки.

Ганс подошёл к нему и с размаху приобнял за плечи, беззаботно потрепав по длинным светлым волосам.

— Дружище! Не ссы. Это будет прорыв!

Альберт скривился — простецкая манера общения Ганса терзала его нежные, интеллигентные струны души.

— Если мы не сыграем — то так и сгниём здесь, — твёрдо сказал Торуил, — Нам нужно чтобы нас услышали.

— Ты думаешь, они глухие? Они всё слышат, — парировал Ганс, отходя к приоткрытому окну и закуривая. — Им просто плевать.

— Ребят, — мягко, но настойчиво вмешалась Эйко, заканчивая с перевязкой. — Давайте не будем начинать.

Они переглянулись, и спор потух сам собой. Такие разговоры вспыхивали часто и гасли без следа, оставляя лишь лёгкий привкус бессилия.

***

Как и ожидалось, «Прах» сразил публику наповал. Ребята выложились по полной, а толпа отвечала им оглушительным рёвом. 

Правда песню приняли не все — некоторые смотрели с откровенной ненавистью, — но таких было меньшинство.

После концерта ребята собрали вещи и покинули бар, уставшие, но довольные. Пустые улицы встречали их тишиной и прохладой.

По дороге домой они обсуждали вечер, смеялись над забавными моментами и уже думали о следующем выступлении. Эва прижималась к Альберту, счастливо улыбаясь — на её пальце сияло в свете фонарей обручальное колечко. 

Ганс не скупился на похабные шутки, заставляя всех хохотать. Корчил рожи, изображая их общего знакомого офицера, представляя, как тот отреагирует на сегодняшний концерт.

Ребята рисковали, исполняя столь провокационную песню. Но этот риск нёс с собой эйфорию и прилив адреналина.

Дойдя до конца улицы, друзья разошлись по своим домам, растворяясь в ночном городе.

Торуил и Эйко жили дальше всех от «Чёрной розы» и вернулись домой далеко за полночь. 

Едва они успели погрузиться в сон, как в тишине раздался настойчивый, пугающий стук в дверь.

Торуил вскочил с постели и услышал сдавленный, задыхающийся шёпот:

— Тор, открой! Это я — Ганс!

Торуил распахнул дверь, и в комнату ввалился запыхавшийся друг. Ганс был в мыле, его одежда промокла от пота — видно было, что он бежал сюда, не разбирая дороги.

— Штайн, — выдохнул он, опираясь о косяк. — Идёт с отрядом. Нас услышали. И им не понравился «Прах». Спасибо. 

Ганс схватил стакан воды, который ему протянул Тор, и залпом осушил его.

— Уверен? — коротко спросил Торуил.

— Эва сказала.

Торуил кивнул: он понимал, что дочь чиновника службы Порядка не стала бы без причины сообщать подобное. 

На секунду он остановился, проверяя в голове план действий. Потом принялся собирать сумки. Без паники и лишних движений. 

Эйко встала рядом, молча помогая. Они действовали слаженно, словно репетировали этот побег снова и снова.

— Сколько у нас? — бросил Тор, упаковывая сухой паёк.

— Пара часов, не больше. — Ответил Ганс, прикуривая сигарету и нервно глядя в окно через приоткрытую занавеску.

— Альб? — спросила Эйко, замирая на мгновение.

— В надёжном месте, — ответил Ганс, затягиваясь.

Эйко кивнула, а затем с мольбой в голосе обернулась к другу:

— А ты? Бежишь с нами?

Ганс покачал головой, и в его глазах читалась бесконечная усталость.

— Не могу бросить матушку, ты же знаешь.

— Ганс! — возмутилась Эйко. — Это самоубийство! Тебя казнят!

— Выкручусь, как обычно. Я же хорёк Коуствейла, — горько усмехнулся он.

В этом была своя правда — Ганс всегда умудрялся выскользнуть из самых безнадёжных переделок.

— Мы не оставим тебя тут одного. Собирайся, — жёстко сказал Торуил.

— Я навещу матушку и уйду через горы, — твёрдо пообещал Ганс. — Встретимся в Авалоне.

— Обещаешь? — взволнованно выдохнула Эйко, хватая его за руки.

Ганс посмотрел на неё с безмерной нежностью и печалью, и его улыбка на мгновение стала особенно тёплой.

— Идите уже.

***

На рассвете к лачуге подкатила чёрная карета Службы Порядка. Из неё вышли четверо: офицер Штайн и трое Стражей.

Штайн подошёл к двери и с размаху ударил по ней тяжёлым сапогом.

— Мистер Арден, откройте! Служба Протокола Порядка. В соответствии с законом о государственной безопасности вы задержаны за антигосударственную пропаганду.

В ответ — лишь звенящая тишина. Штайн кивнул, и двое его подчинëнных одним движением вышибли хлипкую дверь.

Внутри, в полумраке, на диване прямо напротив входа сидел Ганс. Он неспешно курил, и его взгляд, полный холодного презрения, скользнул по Штайну, будто по чему-то незначительному и противному.

Штайн молча махнул рукой. Сигарета выпала из рук Ганса, когда стражи скрутили его и прижали лицом к полу.

Офицер медленно подошёл и навис над ним, заставляя Ганса ощутить холодную угрозу, исходящую от каждого его движения.

— Арден, Вэрги, Лиштейн? — прошипел Штайн, впиваясь в парня взглядом.

— Уже поздно, — хрипло рассмеялся Ганс. — Они уже на другом материке.

Штайн со всей силы ударил его ногой в живот. Ганс скрючился, пытаясь заглушить рвущийся крик.

Офицер присел на корточки, вцепился в волосы парня и с силой повернул его голову.

— Мистер Абрамс, у вас больная мать. Вы же понимаете, что с ней будет, если вы оставите её одну? Она умрёт.

Ганс снова рассмеялся — надрывно, истерично, до слёз. Он с усилием повернул голову и плюнул кровью на начищенный сапог офицера.

— Поздно, офицер Штайн. Она скончалась сегодня ночью.

И он снова залился тем же жутким, безумным хохотом.

Лицо Штайна исказила гримаса ярости. Он понял — рычагов больше не осталось. Он поднялся и снова ударил Ганса, вкладывая в удар всю свою злобу и досаду.

— В отсек содержания! — рявкнул он, вытирая платком брызги крови с обуви.

Штайн шагнул к карете и грузно упал на сиденье.

— Порт, — бросил он водителю. — Гони!

«Абрамс неспроста сказал про другой материк, — лихорадочно соображал Штайн, глядя в окно на проплывающие мимо улицы. — Арден работает в порту и у него есть связи. Возможно, они ещё не успели отплыть»

Но Штайн ошибался. Когда он выскочил на причал, то увидел уже отходящий от пирса корабль. На корме, в лучах восходящего солнца, стояли, обнявшись, Торуил и Эйко. И в этот миг их глаза встретились — взгляд Штайна, полный беспомощной ярости, и взгляд Торуила — с холодным, безраздельным торжеством.

«Мы ещё поиграем, щенок», — пронеслось в голове у офицера. 

Он так и остался стоять на причале, неподвижный, как статуя, пока корабль не превратился в крошечную точку на горизонте, уносящую с собой его добычу.