Беовульф, герой, чья сила превосходила мощь тридцати мужей, чье имя гремело от морей гаутов до чертогов данов, оказался абсолютно беспомощен. Могучие мышцы, способные сокрушать кости чудовищ и рвать стальные цепи, сводило судорогой. Он не мог ни вздохнуть, ни закричать.
Боль пронзала каждую клетку его тела. Это была не честная боль от удара мечом или когтями в рукопашной сече, а глубинная, неестественная агония — словно само его естество пытались разобрать на мельчайшие песчинки и собрать вновь в искаженном виде. В какой-то момент разум великого воина начал меркнуть, готовый сдаться и провалиться в спасительное небытие, признав поражение перед силой, явно принадлежавшей не людям, не чудовищам, а самим слепым и безжалостным богам.
Но Беовульф не был рожден для того, чтобы бесславно сгинуть во мраке. Дух, закаленный в битвах и состязаниях, заставил его стиснуть зубы, даже когда казалось, что челюсти вот-вот треснут. Он боролся. Вслепую, вглухую, напрягая все мышцы, он пытался нащупать хоть какую-то опору в этом водовороте безумия, отказываясь отдавать свою жизнь без боя.
И внезапно всё изменилось.
Удар был такой силы, словно он с размаху рухнул на каменную плиту с высоты птичьего полета. Ослепляющий свет погас, сменившись всепоглощающим и пронизывающим до самых костей мраком. Вода. Ледяная вода ударила в лицо, мгновенно заполнив рот и нос, и вырвала из груди остатки воздуха.
Беовульф отчаянно забил ногами и руками, рассекая сковавшую его толщу. Его легкие горели огнем, требуя воздуха, а перед глазами плясали яркие пятна. Он не знал, где находится, но он хотел жить.
Мощный рывок, еще один, и его голова пробила поверхность воды. Герой жадно, с хрипом втянул в себя влажный, прохладный ночной воздух, откашливая попавшую в горло воду.
Каждое движение отзывалось острой болью. Водоворот потрепал его так, как не трепал ни один морской змей во время их знаменитого семидневного заплыва с Брекой. Руки и ноги налились свинцом, суставы ныли, словно в них насыпали битого стекла.
Но глаза… глаза понемногу приходили в норму.
Вокруг стояла глубокая ночь, однако вдалеке Беовульф смог различить темную полосу берега и, стиснув зубы до скрипа, поплыл к нему.
Гребки давались с колоссальным трудом. Металл кольчуги, казалось, весил сейчас втрое больше обычного, неумолимо утягивая героя на дно, но он упорно разрезал темные воды, дюйм за дюймом приближаясь к спасительной суше. Дыхание со свистом вырывалось из легких, мышцы спины и плеч горели, однако железная воля гаута толкала его вперед.
Наконец его сапоги чиркнули по илистому дну. Спотыкаясь, падая на колени в вязкую грязь и мелководье, он выбрался на берег. Пальцы впились в сырую землю, смешанную с жесткой травой. Беовульф рухнул ничком, позволяя своему измученному телу перенять хоть каплю тепла от твердой земли. Он лежал так долго, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, пока дыхание не выровнялось, а пелена не спала с глаз окончательно.
Придя в себя, воин тяжело поднялся на ноги, пошатываясь, словно пьяный после долгого пира. Ночной ветерок обдувал его мокрое тело, принося с собой странные, незнакомые запахи — ароматы чужих трав, неизвестных деревьев и влажного суглинка, в которых не было ни намека на привычный запах соленого моря или сосновой смолы.
Беовульф опустил взгляд на свои руки, и его сердце, только что успокоившееся, вновь пропустило удар. Его руки были пусты.
Колоссальная, уродливая голова Гренделя — его величайший трофей, неоспоримое доказательство совершенного подвига, которое он собирался преподнести конунгу, — исчезла. Исчезла и тяжелая, испещренная древними рунами золотая рукоять исполинского меча. Трофеи, добытые потом и кровью в логове морской ведьмы, были безвозвратно поглощены тем безумным водоворотом.
Для воина не было потери страшнее. Слава — вот истинная пища героя, а трофей — ее зримое воплощение. Что скажут даны? Что скажут сородичи-гауты, когда он вернется с пустыми руками? Эта мысль обожгла его разум яростью. С ним сыграли очень злую шутку, украв его законную добычу.
Герой с глухим рычанием ударил кулаком о землю. И только тогда он заметил состояние своих доспехов. Знаменитая кольчуга, спасавшая его жизнь бесчисленное множество раз, была изуродована. Идеально подогнанные, заговоренные стальные кольца были порваны, вывернуты и оплавлены по краям, словно их рвали раскаленными щипцами. Остатки кольчуги жалкими лоскутами висели на его плечах, обнажая кожу, покрытую множеством мелких, сочащихся сукровицей порезов и странных ожогов. Поддоспешная рубаха и штаны превратились в грязные, пропитанные кровью и илом лохмотья. От его воинского облачения не осталось почти ничего.
Беовульф хрипло крикнул, пронзая своим голосом ночную тишину.
Он звал своих соратников и звал данов, что должны были ждать его на берегу озера. Его могучий голос, способный перекрыть рев битвы, раскатился над округой и утонул в густых зарослях. Ответом ему была лишь звенящая тишина, прерываемая стрекотанием ночных насекомых и шелестом листвы.
— Кто-нибудь! Отзовитесь! — вновь проревел он.
Ни звука человеческого голоса. Ни бряцания оружия. Ни отблеска факелов.
Герой настороженно огляделся, прищурив глаза. Берег, на котором он стоял, был совершенно иным. Не было тех суровых, обветренных гранитных скал, не было чахлых, искривленных деревьев, цепляющихся корнями за камни у озера. Вокруг стеной стоял могучий древний лес, сопровождавший длинную реку. Деревья-исполины, чьи стволы не обхватили бы и трое рослых мужей, вздымали свои кроны ввысь, переплетаясь ветвями.
Предчувствие чего-то глубоко неправильного ледяной змеей свернулось в груди воина. Чтобы понять, где север, а где юг, чтобы найти Полярную звезду и сориентироваться на местности, Беовульф запрокинул голову, устремив взгляд в разрывы между облаками, плывущими по ночному небу.
То, что он увидел, заставило его, человека, голыми руками убивавшего монстров и не знавшего страха перед лицом самой смерти, застыть в немом, первобытном ужасе. Колени гаута дрогнули.
В небе светила луна. Огромный, ослепительно белый диск заливал лес серебристым светом, холодным и бесстрастным. Она была больше и ярче любой луны, которую он когда-либо видел прежде. Но не это лишило героя дара речи. Рядом с этим гигантским белым светилом, немного поодаль, висела вторая луна. Меньшего размера, она мерцала мягким, призрачным сине-зеленым светом, оставляя на небе странный сапфировый отсвет.
Две луны.
Беовульф протер глаза, покрытые засохшей коркой ила, думая, что это морок, галлюцинация от полученных ран или колдовство матери Гренделя. Но видение не исчезло. Белая и синяя луны невозмутимо плыли по чёрному небосводу. Герой стал лихорадочно вглядываться в созвездия, ища знакомые очертания. Где Медведица? Где Звездный Плуг? Где те вечные огни, по которым его предки испокон веков вели свои драккары через океан? Звездное крошево над его головой не складывалось ни в один знакомый узор. Небо было совершенно, абсолютно чужим.
Суровое лицо Беовульфа окаменело. Взгляд, на мгновение затуманенный потрясением, вновь обрел былую резкость и холодную сосредоточенность. «Судьба от века правит участью рода людского», — вспомнил он старинную мудрость, которую не раз слышал от сказителей на пирах в отцовских чертогах. Где бы он ни оказался, пока он дышит, пока кровь течет по его венам, а кулаки способны сжиматься, он останется воином. Он будет бороться до самого конца.
Понимая, что ночью в незнакомом лесу бродить безрассудно, гаут нашел укрытие между массивными, выпирающими из земли корнями огромного дерева. Он набрал охапку сухих листьев и мха, устроив себе жесткое, но теплое ложе. Усевшись там, он провел остаток ночи в чуткой, тревожной дремоте. Он прислушивался к каждому шороху: к крикам ночных птиц, чьи голоса звучали резко и незнакомо, к треску веток вдали, выдававшему поступь крупных животных. Отсутствие оружия — даже простого охотничьего ножа — тяготило его, но Беовульф и Гренделя поверг голыми руками. Если этот лес таит чудовищ, они дорого заплатят за попытку отведать плоти гаута.
Когда горизонт начал сереть, предвещая рассвет, Беовульф уже был на ногах. Утреннее солнце медленно поднималось над краем мира, заливая лес мягким, золотистым светом. Деревья вокруг оказались настоящими гигантами — дубы и ясени немыслимых размеров, с густой, сочной листвой. Воздух полнился щебетанием птиц. При свете дня это место не казалось враждебным, скорее — величественным в своей первозданной красоте.
Утолив жажду из реки, воин принял решение. Реки всегда служили путями для людей. Там, где есть вода, рано или поздно найдутся лодки, броды, а значит — селения и города. Ориентируясь по течению, Беовульф зашагал вдоль берега.
Путь был не из легких. Приходилось продираться сквозь густые заросли кустарника, перелезать через поваленные, покрытые мхом стволы деревьев и обходить топкие заводи. Лохмотья его одежды и обрывки кольчуги цеплялись за ветви, но он не обращал внимания на неудобства. Шаг за шагом, час за часом он упорно продвигался вперед, изучая окружающий лес цепким взглядом опытного охотника и воина.
Солнце поднималось всё выше, неумолимо приближаясь к зениту. Стало жарко. Пот струился по покрытому грязью и запекшейся кровью лицу Беовульфа, оставляя светлые дорожки на его коже. Желудок начал сводить голод, напоминая о том, что последняя его трапеза состоялась ещё до прибытия к гибельному озеру.
Ближе к полудню чуткий слух героя уловил ритмичный, резкий звук, прорезавшийся сквозь лесной шум.
Тук. Тук. Хрясь.
Это был не звук падающих от ветра ветвей и не стук дятла. Это был звук металла, с силой вгрызающегося в древесину. Это был звук работы. Звук людей.
Сердце гаута радостно забилось. Он ускорил шаг, инстинктивно ступая тише, перенося вес тела так, чтобы ни одна веточка не хрустнула под его тяжелыми сапогами. Звуки становились всё громче. Вскоре к стуку топоров присоединились скрип древесины, глухие удары падающих стволов и неясные голоса. Люди перекрикивались между собой на непонятном, льющемся языке, в котором не было жестких, лающих согласных северных наречий.
Беовульф осторожно раздвинул густые заросли кустарника и выглянул на небольшую прогалину, отвоеванную у леса.
На поляне трудилась группа из примерно десятка мужчин. Они валили деревья, обрубали сучья и сноровисто готовили бревна к транспортировке. Герой внимательно изучил их. По внешнему виду это были обычные люди: потливые, жилистые, с грубыми от работы руками. Однако их одежда показалась гауту необычной: тканевые рубахи и штаны странного покроя, прочные кожаные жилеты с металлическими заклепками, добротные сапоги. В них не было ничего от суровых кожаных и меховых одеяний севера. На некоторых были надеты широкополые шляпы, защищающие от солнца. Их инструменты — широкие лесорубные топоры и длинные пилы — были выкованы из отличной, блестящей стали, свидетельствующей о развитом кузнечном ремесле в этих краях.
Беовульф рассудил, что перед ним простые труженики, чьи-то подданные. Там, где есть лесорубы, есть и тот, кто покупает или забирает этот лес в виде подати — местный ярл, тан или король. Это был его шанс узнать, куда забросила его судьба, и найти дорогу к цивилизации.
Расправив могучие плечи и откинув со лба спутанные, слипшиеся от пота и ила пряди волос, Беовульф шагнул из зарослей на залитую солнцем поляну.
— Приветствую вас, люди! — громогласно произнес он на языке гаутов, подняв руку в традиционном жесте приветствия. Его глубокий, гудящий голос эхом разнесся по вырубке, мгновенно заглушив стук топоров. — Я Беовульф, сын Эггтеова, воин Хигелака! Укажите мне путь к вашему правителю!
Реакция была мгновенной и абсолютно предсказуемой, если бы Беовульф мог увидеть себя со стороны.
Для лесорубов, привыкших к опасностям дикого леса, внезапное появление чужака всегда было поводом для тревоги. Но существо, вышедшее к ним из чащи, превосходило все их худшие ожидания. Перед ними возвышался гигант, чей рост переваливал за шесть с половиной футов. Его плечи были неестественно широки, а бугрящиеся мышцы свидетельствовали о чудовищной физической силе. На нем висели клочья рваного металла, а всё тело, руки и лицо были покрыты слоем засохшей грязи, зеленоватой болотной тины и пугающими пятнами засохшей крови. Изуродованные остатки кольчуги, жуткие шрамы на открытых участках кожи и свирепый, горящий взгляд делали его похожим не на человека, а на злобного лесного тролля, принявшего человекоподобный облик.
А его речь — громкий, гортанный рык на неизвестном, жестком диалекте — прозвучала для ушей лесорубов как боевой клич дикаря или заклятие чернокнижника.
Один из мужчин, стоявший ближе всех, выронил пилу с громким звоном и попятился назад, с ужасом глядя на пришельца.
— Назад! — истошно закричал старший из лесорубов, крепкий мужчина с седеющей бородой. Он выкрикнул это на своем родном, общем языке, который Беовульф воспринял как непонятную, быструю тарабарщину.
В мгновение ока пилы были брошены, а в руках всех мужчин оказались тяжелые топоры, зажатые в побелевших от напряжения пальцах. Они сгруппировались, образуя полукруг, отгораживая от чужака повозки и тягловых животных. Лица лесорубов побледнели, в глазах читался страх, но они приготовились дорого продать свои жизни.
Беовульф остановился.
Перед ним не было профессиональных воинов. Мужчины держали топоры крепко, но их стойки были неуклюжими. За свою жизнь Беовульф убивал десятками опытных щитоносцев; перебить эту горстку перепуганных дровосеков, даже голыми руками, не составило бы для него труда. Ему хватило бы пары мгновений, чтобы вырвать топор у ближайшего и прорубить кровавую просеку сквозь их ряды.
Но герой не был безмозглым мясником. Убийство простых тружеников, защищающих свои жизни, не принесло бы ему ничего, кроме позора и пятна на чести. К тому же, устроив резню, он лишился бы единственных провожатых и неминуемо навлек бы на себя гнев местного владыки, чьего языка он даже не понимал.
Холодный рассудок возобладал над инстинктами. Беовульф замер, словно каменное изваяние. Он не делал резких движений, понимая, что любой шаг вперед спровоцирует их на отчаянную атаку.
Медленно, очень медленно, чтобы каждый из присутствующих мог видеть его действия, Беовульф отвел руки от тела. Он разжал огромные кулаки и повернул раскрытые, пустые ладони к лесорубам. В его руках не было ни меча, ни топора, ни копья. Он показал, что не таит в себе немедленной угрозы.
Глядя прямо в глаза старшему лесорубу, Беовульф постарался смягчить выражение своего покрытого шрамами и кровью лица. Он не стал больше кричать. Вместо этого он произнес низким, ровным голосом, стараясь вложить в интонацию максимум миролюбия:
— Я не враг. Я ищу лишь кров и дорогу.
Люди не поняли ни единого слова из сказанного им, но интонация и жест пустых рук сделали свое дело. Напряжение, висевшее над поляной плотным, искрящимся облаком, слегка спало, хотя и не исчезло полностью. Лесорубы не опустили топоров. Лезвия все еще смотрели на Беовульфа, люди тяжело и прерывисто дышали, их взгляды лихорадочно бегали по изорванной кольчуге и нечеловеческим мускулам незнакомца.
Они стояли друг напротив друга. Никто не решался сделать первый шаг, но тонкая грань между жизнью и кровавой бойней была удержана. Конфликт остановился у самой пропасти, давая Беовульфу хрупкий шанс доказать, что он не монстр, пришедший по их души.