Иоланта Сержантова 

Утро
окликало меня нежно, жалостливо по-журавлиному. Из приоткрытого окошка в
комнаты, выставив вперёд правое плечо, протискивался тёмным от росы
боком терпкий запах скошенной накануне травы. Подле того же окна
хлопотала синица, смахивая крылами пыль и с рамы, и с подоконника.

Требуя распахнуть створки пошире, птица
долбила стекло, пробуя его на крепость, будто оно было сделано из
дерева, да с такой настойчивой страстью, что, казалось, вот ещё пара
ударов, и дом обзаведётся стеклянным дуплом.

Время от времени синица поворачивалась в
профиль, предлагая восхититься им и сравнить с орлиным, не в пользу
последнего. Направленный в комнаты при этом глаз был более, чем строг.
Синица явно не терпела колебаний, возражений, двусмысленности и
недосказанности. Раз за разом, используя азбуку незабвенного Морзе, она
выбивала латиницей «Ви», подразумевая Победу, перемежая её, всё на том
же чисто морзянском, цифрой, соответствующей состраданию, вкупе с
душевным благополучием. И если с намёком на Победу я был совершенно
солидарен, то указание на цифирь приводило меня в замешательство, ибо я
не мог себе представить сосуществование этих двух ипостасей -
сострадания и душевного благополучия - разом. Муки, что сопровождают
проистечение из души милосердия, не истощают, но терзают же, тем не
менее, её, безо всякого сомнения.

Но... Достучалась-таки до меня птица!

В задумчивости я отправился сочинять себе
завтрак, когда вдруг, совместно с ароматом кофе меня посетило озарение.
"Девятка" и "Победа", это ведь не что иное, как 9 Мая... День Победы!  

Думается, птица прилетала напомнить именно
об этом дне, Дне Победы, о котором невозможно позабыть, о котором знает
даже синица...

https://klauzura.ru/2023/09/iolanta-serzhantova-solovi-poyut-tolko-na-rodine-i-prishhepka-dva-rasskaza/

Соловьи поют только на Родине Рассказы, новеллы и эссе /И. Сержантова. - Саратов: Амирит, 2023. - 128 с.\ISBN 978-5-00207-394-8

- Присаживайся, пожалуйста!

- Спасибо. Как только вы захотите спать, скажите мне, и я сразу заберусь к себе на вторую полку.

- Хорошо, договорились! - Пообещал я, но
несмотря на утомление, небольшую простуду и поздний час, сумел побороть
сонливость, словно понял, что не смогу после жить спокойно, если не
поговорю с этим ребёнком, который в одночасье сделался мужчиной.

- Ты туда, воевать? - Спросил я тихонько, и мальчишка кивнул:

- К сожалению, да.

- Спасибо тебе. - Горячо поблагодарил я,
протянув руку для пожатия. Ладонь мальчишки была ожидаемо тёплой, и
неожиданно крепкой, надёжной.

Он едва заметно улыбнулся, оценив  мою искренность и порыв, но с едва заметным сожалением сказал:

- Так думают не все.

Я покачал головой, соглашаясь и недоумевая, одновременно:

- Третьего не дано!

Но мальчишка промолчал.

Я лихорадочно искал способ исправить
создавшуюся неловкость, пошарил глазами по сторонам и заметил, что не
хватает комплекта постельного белья.

- Оно ваше. - Успокоил меня мальчишка. - Я посплю и так.

- Что ты, ни в коем случае, мало ли кто лежал на матраце до тебя!

- Это пустяки, - пытался уверить
мальчишка, но мне казалось, что самое малое, чем могу выказать
поддержку, это уложить его поспать на чистом, в тепле...

Когда проводник принёс постельное, мальчишка улыбнулся одними губами:

- А вы волновались. Видите, принесли.

Мне хотелось как-то разговорить его. Не
для чего-то, не для себя, для него самого, так как сдержанность парнишки
немного походила на отрешённость. Наскоро разбросав карты возможных
тем, я нашёл среди них ту, единственную, понятную всем:

Москва...
Что это за город? Для кого он? Чей? О чём думает, когда едет в метро и
следит за шуршанием серой змеи тоннеля за окном? Что снится ему в ту
неспокойную минуту, когда дворники сквозь дремоту дожидаются, наконец,
тихого сухого щелчка пальцев, что издаёт будильник прежде, чем
прозвонить?

В авоське крыши ГУМа колышется небо.
Облака не держатся в ней и бегут, как закипающее молоко. И хоть дуй на
него, хотя сгоняй жар холодной ложкой или хватай, обжигаясь, с огня, -
всё одно сбежит.

Из переулка Москва пахнет мокрым
асфальтом, и через раз чихает тройным одеколоном. То обросший за лето
мальчишка решил удивить товарищей и на вопрос мастера:

- Как вас постричь, молодой человек? Бокс? Полубокс? Полька?

Ответил гордо, даже с вызовом отчасти:

- Под Котовского!

За что и получил пять граммов одеколона из автомата с зеркалом на всё окошко.

В Богоявленском соборе ударили к заутрене.
Встревоженные колокольным звоном чайки покинули уют пыльных чердаков
близстоящих домов. Простуженные их крики, как проклятия сыпались с неба
на землю, но это продолжалось недолго. Чайки пугливы, да не злопамятны, и
скандалят больше для порядку, нежели от сердца.

Через открытое окно одного из домов видно,
как, сидя за маленьким квадратным столом, завтракает небольшая семья, -
двое детей и родители. Дочка льнёт к матери, обритый наголо сын,
кажется, держится особняком, но с обожанием поглядывает на отца, а тот,
ласково подмигивая жене, многозначительно декламирует:

- А пшёнка-то сегодня не на молочке-с!

Супруга, кивая красноречиво в сторону
детей, горестно воздевает брови к пробору, разводит руками, и встряхивая
перманентом, спрашивает нарочито бодро:

- А кому добавки?!

Женщина заметно бледна. Чтобы оставаться
привлекательной для мужа и, втайне от него, она крадёт время у сна, дабы
заплести много-много мелких косичек и получить к утру ту прелесть
мелких кудрей, столь притягательную для мужчин в военной форме.

Не зажжён покуда Вечный огонь от факела,
привезённого с Марсова поля, и не стоят ещё у стены Кремля в
Александровском саду люди, переговариваясь тихо, как подле могилы
родича, погребённого минуту назад...

Осина
зажала розовую жемчужину закатного солнца промежду двух морщинистых
пальцев и нежно, бережно удерживала её от неминуемого в сей час падения.
Но всё обошлось. Ветер споро настелил на ровную доску горизонта тучных
пуховых перин туч, осина решилась-таки ослабить хватку, и солнце
скатилось в приготовленную для него колыбель из затёкшей до красноты
ладони дерева. Поискав среди мягкого то, в чём нега дрёмы охватит
поскорее, солнце закрыло глаза, и ночь, как добрая няня, присела у
порога следить, дабы не побеспокоил никто тихий сон солнца до утра.

Однако не бывает так, чтобы обратная
сторона дня была совершенно тиха. Грешат непокоем даже зимние ночи,
когда скрып наста, будто половиц, нарушает всеобщую немоту, а что уж
говорить про ночь середины весны.

Нет-нет, да вздрогнет где-то неподалёку
влюблённый сыч. Мало ему февраля с мартом, до самого мая он более, чем
воодушевлён, от того же и суетлив. В попытках завоевать и удержать после
глазастую свою половину, позабывает он про осторожность, ну и про шумы,
которым во тьме дано больше воли, нежели при свете. Тогда-то они куда
как скромнее и проще.

Ветер треплет прохладный шелк знамени
воздуха, трогая щёки, являя себя, словно знамение. Продвигаясь по зыбким
волнам небес, скрипит уключинами лодка, в которой гуси возвращаются из
теплых краёв, а на мраморной из-за облаков пристани, волнуясь заметно,
поджидает их Родина. Та, что одна-единственная, и всегда там, где ты о
ней не позабыл.
©Иоланта Сержантова
Из рукописи прозаического сборника "Рукопись"
https://soyuzveteranov.ru/content/odna-edinstvennaya-rasskaz-iolanty-serzhantovoy

Надтреснутый плафон леса едва пропускал свет лампы луны, что несомненно
был ярок, но определённо утверждать про то можно было лишь дождавшись
осени, да и то, если бы деревья уже успели побросать наземь утомившую их
ношу листвы, и не были елями или соснами.
Из-под подола леса было видно круглое колено сломанного напополам ствола ясеня.
   На холсте неба подсыхала небрежно написанная акварель облаков. Да и не акварель ещё, а так, сырой набросок.
   Жёлтые цветы вечерней примулы, яркие, как звёзды, манили к себе
доступностью, но тронуть их, оскорбить прикосновением,  не поднималась
рука. Не ощупываем же мы небосвод! Не треплем луну за впалые щёки,
уговаривая начать. наконец, кушать, не засиживаться допоздна, а ложиться
спать в одно и тоже время. Единственно, в чём можно нас упрекнуть,- что
не без корысти подглядываем за ссыпающимися с высоты блёстками
метеоритов, дабы загадать заветное. Вдруг, да сбудется оно.
- А какое у тебя желание?
- Не скажу!
- Ну, ладно тебе, брось жеманиться. Что тут такого?! Ведь все знают, это
так, пустяки, выдумка! В самом деле хоть загадывай, хоть нет, - кому
что суждено, то и будет.
- Ах если эдак, то я тем более промолчу...
   Сквозняк, коим отличается вечерняя пора, пробежал промеж них холодным
ручьём и прежняя теплота, что мнилась вечной, понемногу рассеялась. Ей
показалось вдруг, что он не так уж добр, а ему, что она не слишком уж
хороша, есть и покрасивее, и попроще. Они пришли сюда вместе, да ушли
порознь, и огненный росчерк с небес утвердил то, что произошло.
- Судьба... - С горечью скажет один.
- Она. - Согласно вздохнёт другой.
Когда-нибудь или С карусели земли...: Рассказы, новеллы и эссе /И. Сержантова. - Саратов: Амирит, 2022.- 130 с.\ISBN 978-5-00207-051-0

Странного вида гражданин стоял на задней площадке
автобуса. Со стороны могло показаться, что человек явно не в себе.
Обращаясь к оконному стеклу, он то укорял его в чём-то, то заискивал
перед ним. Временами, не в силах сдержать чувств, пассажир принимался
жестикулировать, толкая соседей по автобуса локтями, а те, не смея
перечить явно нездоровому товарищу, молча отходили подальше. Мало ли как
отреагирует тот, попроси его кто держаться в рамках приличия.
   Автобус ехал, тормозил на остановках, набирал скорость вновь...
Попадая в дорожные ямы, колёса выжимали из них кофейную гущу сочной
грязи, брызгали ею на то самое заднее стекло, закрывая и искажая пейзаж
за окном, но вызывающему всеобщее недоумение гражданину было совершенно
неважно, что происходит вокруг. Он продолжал свои страстные непонятные
речи, а если стороннее мнение и беспокоило его отчасти, то он не подавал
виду, делаясь, тем самым, совершенно неуязвимым для кривотолков,
усмешек или неодобрения.
Одному из пассажиров, который ехал от одной конечной до другой, из-за
нечего делать пришла охота прислушаться к бормотанию безумца, и вскоре
он распознал слова известной с детства басни. Немного смущало лишь
многократное её повторение, впрочем, каждое последующее было не похоже
на предыдущее.
   Под ритм слов детской басни с недетским подтекстом, этот сумасшедший
ненавидел и любил оконное стекло, страдал об нём и отвергал его
притязания на свою персону, делаясь раз за разом всё исступлённее.
Будь стекло человеком, оно бы уже давно или сгорело со стыда, или кинулось в объятия безумца.
   Бывалый водитель видавшего виды автобуса, который до поры до времени
молча крутил баранку, вдруг прокашлялся и обернувшись к пассажирам,
громко сообщил:
- Следующая остановка «Институт искусств»!
   Гражданин, что приводил в изумление окружающих своим поведением,
встрепенулся, и совершенно нормальным, разве что немного испуганным
голосом переспросил:
- Какая?!
   И все пассажиры, которые были в автобусе, не сговариваясь, нестройным хором повторили название остановки:
- Институт искусств!
   Парнишка зачесал пятернёй чёлку назад, прищёлкнул каблуками, словно
поручик, и в точности повторив оскал улыбки Фернанделя, раскланялся на
две стороны, как на сцене, после чего выбежал через кстати
распахнувшиеся двери.
- Артист... - Восхищённо покачал головой пассажир, который ехал от
конечной до конечной, а водитель нажал клаксон и прокричал в приоткрытое
окошко кабины:
- Ни пуха не пера!
За что и был отправлен к чёрту, на совершенно законных основаниях...

©Иоланта Сержантова

Из рукописи прозаического сборника "Рукопись"

Заслонив собой кошачий глаз солнца, сбился чуб облака. Ветер сдувал его
тщательно, но тщетно, так как облако неизменно возвращалось на место, и
даже то, что земля понемногу отворачивала голову, разглядывая по правую
руку, на востоке обкусанный мелкими зубами сосняка горизонт, никак не
помогало делу.
   Листья подорожника перебрасывались кузнечиками, словно бы воланами.
Иногда в их шутейную перепалку встревали одуванчики, но у тех всё
выходило как-то нехорошо, дурно, невпопад. Может быть, мешал их пышный
начёс, а то и неловкость пальцев листвы, с которых кузнечики
соскальзывали в траву, где путались и после нескоро могли выбраться
обратно, чтобы вновь вступить в игру.
   Бронзовик, известный на всю округу притворщик, крутился тут ж,
неподалёку, делая вид, что рассматривает травинки. С сердитым гудением
он ощупывал каждую, будто выбирал на базаре зелень, а сам внимательно
следил за тем, как забавляются другие.  Жук не мог позволить себе
подобной праздности, но чужие праздники любил, и не сетовал, как иные,
на непозволительный, недоступный ему досуг, не пенял, не завидовал
сторонней радости. Да и вообще, он был большой добряк, этот бронзовик, а
за сиянием его металлических доспехов скрывалась трепетная душа поэта,
ибо временами, забывши обо всём, он подолгу восхищался
одним-единственным цветком.
   Чего мы хотим от окружающих? Чтобы те жили своей жизнью или следили
за нашей? Загодя одобряя всё, что будет сделано нами или оценивая? Но
дотошно или справедливо, для блезиру или всурьёз?..  А оно вам,
действительно, вот так и надо, - по чужим меркам?! Ведь это, как
надевать одежду не по размеру. Всё одно будет не впору.
   ...Когда ветру удалось, наконец, справиться с непослушным седым
локоном облака, солнце, прикрыв веком горизонта глаз, уже дремало
безучастно. А пришедшая на смену дню ночь, ловко заправив то же самое
облако за бледное ухо месяца, да щурилась близоруко, присматриваясь к
своему отражению в каждом из осколков зеркала воды, разбросанных по
земле...
Когда-нибудь или С карусели земли...: Рассказы, новеллы и эссе /И. Сержантова. - Саратов: Амирит, 2022.- 130 с.\ISBN 978-5-00207-051-0

    Дом или маяк красного кирпича,
кажутся сделанными из пряников, непременно
имбирных. Любоваться ими одно удовольствие.
Не пробуждая аппетита, они, тем не менее,
вкусны. До них хочется коснуться, и, держась
за шершавый прохладный, отполированный
временем бок, обойти кругом, дабы сомкнувшиеся
очертания окончательно утвердились
в сознании.

    Отражаясь от этих стен, солнечные
лучи румянят округу несколько иначе,
чем когда безыскусно минуют их. Лакомый
лаковый цвет распущенного яичного желтка
особенно хорош в предвкушении знойного
дня, и даёт повод не примириться с его изнуряющей
томностью, но радоваться ему, как должно.

    На фоне стен из красного кирпича,
дождь теряет изрядную долю своей сырой
натуры, и глядя на брызги, как на искры от
серебристых гвоздей, что вбивает он в
землю, чудится трепет морских волн, солёных
на вкус, из-за явных и сокрытых слёз человечества.

    А снегопад, что и сам по себе ловок?!
Да ежели задником - такая стена... Нанизанный
бусинами на прозрачную нить видится
он, не иначе.

    Но где та старинная кладка красного
кирпича. Заместо неё - занавесь сумерек.
А вместо хоровода юных балерин в снежных
пачках, с неба льёт, как в октябре. То год
рыдает о совершённом сгоряча и несбывшемся,
но обещанном. Плачет он не шутя, с очевидным,
искренним раскаянием, но это нисколько
не помогает делу, не может уже помочь, ибо
от года остаётся всего каких-то несколько
часов, и на скользком от его слёз пороге
в грядущее - разочарования, поруганные
ими надежды, без которых не бывает жизни,
ни одной.
©Иоланта Сержантова
Из рукописи прозаического сборника "Ни о чём