Im Gypsy 

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе про Шигараки?.. — когда Морико уверенно кивнула, Кейго нахмурился. Он совершенно не планировал во время прогулки по набережной разговаривать о проблемах и тех гадах, коих до сих пор носит эта земля. — Зачем?

Он подозвал перья, несущие пакет с продуктами, к себе и выкопал со дна баночку холодного кофе, которое успел закинуть на кассу, когда Кондо уже собиралась выходить.

— Я хочу узнать о нём больше, — Морико заломила пальцы и отвела взгляд к блестящей на солнце воде. — Ну, конечно, кроме того, что он терроризировал страну на протяжении нескольких лет.

Она нервно усмехнулась, но Таками в ответ издал лишь символический смешок. Ему совсем не нравилось, что в последнее время в его жизни стало слишком много Шигараки. Он натужно вздохнул.

— Ты знаешь, а ведь говорить особо не о чем. Вся его жизнь была заточена на том, чтобы приносить боль и разочарование другим, — Кейго хлюпнул кофе, искоса глянув на подругу. Она всё ещё перебирала свои пальцы, кусала губы и, определённо, нервничала сильнее обычного. — Конди, тебя не хватит на эти три месяца, если будешь так волноваться. Шигараки безнадёжный преступник и не за чем тратить на него столько нервов.

— Но как-то же я должна закончить это дело.

Три месяца. Три месяца — тот срок, который Кондо буквально должна была отсидеть, словно какой-то террорист. Нет, это не она должна была, это Шигараки должен был сесть быстро и надолго. Очевидно, государству было невыгодно держать заключённых под стражей дольше пяти лет. Иначе Морико как адвокат в том числе не понимает, как можно было отпустить Томуру фактически на свободу, спустя такой короткий срок. Ему скоро будет тридцать, из которых двадцать лет точно он посвятил уничтожению всех, кто неприглянулся.

Кратко: ✨Томура/ОЖП✨, Даби/ОЖП, Кейго/ОЖП, NC-17, планируется МАКСИПостканон, aged up, под одной крышей, развитие отношений, рейтинг за секс 18+, частичный ООС, хороший плохой финал

Итак, злодеи. Влиятельные, страшные, сильные, ужасные, подлые, в конце концов, злые. И Томура Шигараки — помноженное во сто крат это. Как с этим работать, Морико не имела понятия.

Кейго оказался прав, когда говорил, что даже услышать от него одно слово — уже полноценный разговор, но Кондо не думала, что столкнётся с таким тотальным игнором. Это было даже не смешно — столько молчать, она бы не вынесла и минуты. Необходима была информация: чем он опасен, что он не любит, когда он ест, когда он спит, его триггеры, и что он любит тоже не помешало бы узнать. Всё-таки ей требовалось не просто выжить со злодеем на одной территории какое-то время, а, чёрт возьми, вылечить его.

Кондо решила сосредоточиться в первую очередь на том, что Томуре нравится. Она села на диван, положила на колени блокнот, зажевала кончик ручки и стала ждать, когда зверь выйдет из клетки. Но он не выходил. Она нарисовала в углу листа какие-то бессвязные каракули и вновь подняла взгляд на его дверь. Прошёл час. Кондо расчесала волосы, пропустив каждый локон через пальцы, и заплела косу. Прошло два — ну когда-нибудь ему же нужно выйти хотя бы в туалет?!

Морико отложила изжёванную ручку, блокнот и нервно отмеряла шагами расстояние от дивана до окна. Ужасно. Просто ужасно. Они живут вместе уже четвёртые сутки, в конце недели нужно было отправить начальству отчёт, а у неё всё ещё кроме сухих и неоднозначных фраз — совершенно ничего.
Было ясно, как день, что чем быстрее Морико поймёт, что с ним не так, тем скорее всё это закончится. Она выпрямилась, расправила плечи и решительным шагом направилась на второй этаж.

— Ээм, Шигараки… — кулачок всё же дрогнул, когда она постучала. — Ты не против, я войду? — на самом деле, глупо было спрашивать. — Что ж, эээ, я вхожу.

Бездомная и смиренная птица надолго засела в её памяти. Его тянущиеся песни, заморский чай и весёлые истории со сказочными напевами стали частью жизни на какое-то время. А потом наступила привычная тишина.

Безвкусный чай и тёмное окно. Пустой сон и безлюдные станции. Короткое вязание и разговоры ни о чём. Старый ворон сошёл с поезда, незаметно и безмолвно.

Словно глухая, в бесконечных тряске и стуке, пропахшая вагонами, перронами и поездами, Совунья резко захотела домой. Почувствовать хоть что-то тёплое и родное, заняться бытовыми делами и ни о чём не беспокоиться. Этот «тук-тук», эта железная дорога, эти мелькающие за окном пейзажи уже въелись в глаза и надоели, довели до белого каления.

Она нахмурилась, собрала тот небольшой чемодан вещей, что с ней был, и сошла на станции в Ромашковой долине. Далеко, потеряно, глухо — идеально, потому что именно того, она сейчас и хотела. И вот говорят, что всё в этой жизни не зря, — раньше Совунья не верила в это, потому что в её жизни многое было просто так, много случайностей и ситуаций, на которые она не могла повлиять. Но теперь, кажется, смысл выражения стал будто даже слишком понятен, прозрачен.

Всё в этой жизни было не зря.

Не зря она повстречала Кар-Карыча на своём пути, не зря он пел ей грустные песни, не зря рассказывал о кузинатре, дающей смысл. И не зря он потом ушёл, не оставив за собой и следа, лишь отдалённое воспоминание в её старой совиной памяти.

Ведь он, местами, действительно оказался прав.

С заселением в Ромашковую долину Совунья стала реже смотреть на мир усталым глазами и больше высыпаться, она полюбила разминки и собственное вязание, делала много заготовок, просто так, для соседей, уходя в поле или лесную чащу на весь день.

Появился тот вкус к жизни, о котором она, отчего-то, до последнего не подозревала. И это оказалось действительно неплохо, когда у тебя больше нет никаких забот, кроме того, чтобы жить не цифрой, а мыслью.

Теперь не нужно было отмывать от чайного остатка чашки и железные подстаканники, не нужно было пережидать короткие и длинные станции, не нужно поддерживать пустые беседы, не нужно терпеть бесконечный «тук-тук-тук-тук» и проверять вагоны по времени.

Это всё исчезло, да и зачем вообще нужно было? Ведь можно заниматься собой, готовить что-то больше быстрых обедов, даже книгу о здоровье писать можно! И так, по секрету, только шёпотом: можно делать вообще всё, что захочется.

Влад знает, что у него будут проблемы, если он сейчас же не погасит все огни и не подойдёт к ложу. Он накрывает последнюю свечу позолоченным гасильником и оборачивается. Комнату поглощает полумрак, однако более чем привычный глазу. Она сидит на краю, её глаза зловеще сверкают, и это так ему нравится.

Влад покорно опускается перед своей принцессой на колени, подбирая её ногу и целуя пальцы, облачённые в белоснежный чулок. Он задерживается, глядя в её глаза и склоняет голову. Дорожка поцелуев ведёт к колену и лишь слегка выше под ночное платье. Влад судорожно сжимает простынь по бокам от её бёдер, чувствуя себя горящим и бессильным. Он тычется носом в её ляжки и слабо кусает кожу, почти поскуливая в её ногах. Варя гладит его голову, зачёсывает чёрные, словно смоль, волосы, вцепляется в прядки и замирает. Морок чувствует её надрывные вздохи и стальную хватку как приказ о том, чтобы его голова вечно находилась в её ногах.

И всё-таки она отпускает его, чуть откидывается, опирается на расставленные за спиной ладони, томно вздыхает. И, чёрт бы всё побрал, её сорочка соскользывает выше, и теперь Морок видит её кружева — её чёртовы белоснежные трусики, слегка зажёванные половыми губами. Он почти готов сойти с ума за это.

Влад подхватывает зубами полоску гипюра и стягивает чулок с её ноги. Проделывает то же самое со вторым и замирает, сидя на коленях на холодном полу у её голых ног. Варя растягивается на кровати и гладит его по щеке, глядя в натянутый балдахин.

— Ложись со мной, — Морок тяжело сглатывает и повинуется.

Она лежит, прижавшись к его боку и сладко постанывает, трогая его везде, где ей только вздумается. Её ладонь гладит его шею, соскальзывая к затылку, ключицам и груди, доступным благодаря широкому вырезу рубашки. Влад тяжело дышит и не смеет шевелиться. Принцесса находит его ладонь и перебирает пальцы, затем опирается подле головы и перекидывает через него ногу, садясь на торс своего рыцаря.

Влад непроизвольно стонет. Её трусики трутся о его кожу, а ладони рьяно скользят под задранную рубашку. Принцесса надвисает над ним и шепчет:
— Дотронься меня.

Ладони Влада дрожат, он послушно кладёт их на бледные лодыжки и поднимается по сгибам выше, останавливаясь, чуть не доходя до бёдер. Варя прикрывает глаза и ёрзает на нём, пытается ползти с живота и сесть на пах, но Влад крепко держит её, не позволяя совершить ошибку, которая будет дорого стоить им обоим. Варя выдыхает, пытаясь успокоиться.

†

На пинолёте было единственное правило: не чудить. Потому что космос — дело не шуточное, и умирать из-за чьих-то странностей (странных мыслей, желаний, поступков) никому не хотелось. Крош же это единственное правило с треском и шумом нарушил на правах второго пилота.

Благо, пока ещё об этом никто не узнал. Хотя бы потому, что нарушение произошло где-то в его голове. Можно было, конечно, обратиться к Совунье как бортовому психологу, но Крош полагал, что там что-то сломалось, а не просто запуталось, поэтому надеяться можно было только на Пина или Лосяша, а такую тайну он им доверить не мог. (Потому что Пин — первый пилот, который, только узнав, отправил бы его в свободный космический полёт, а Лосяш — химик, который проводил опыты и испытания, в разряд чего Крош никак не хотел попадать.)

Оставался один выход — это мучиться и ходить со сломанной головой, которая думала, что ревновать Нюшю к Барашу — это хорошая идея. (Нет, не хорошая, это была плохая идея.) А началось всё из-за неё — конечно, из-за неё! Из-за кого же ещё?

То утро Крош встретил за штурвалом: его ночное дежурство вот-вот должны были сменить, но оставалось ещё около часа, поэтому он лишь безнадёжно зевал, глядя на бесконечно тёмные и скучные космические просторы.

В работе пилота не было никакой романтики — в этом он сполна убедился. Смотреть на приборы, держать руль и вглядываться только вперёд, даже не отвлекаясь на какие-нибудь кометы или планеты, проплывающие мимо. Не было ночи и дня — была только беспроглядная космическая темнота, уходящая бесконечно вперёд. Не было конечной точки — она существовала только на координатах и приборах, и Крош понятия не имел, как можно спокойно воспринимать примерный расчёт времени и расстояния до этой точки, когда он состоял из шестизначного числа.

Они что, бессмертные? Да Крош вообще сломан!

И вот именно тогда, когда он скучал, зевал, хотел спать и увидеть хоть что-нибудь интереснее сине-чёрных разводов с белыми крапинками за стеклом, пришла она и сломала его.

Вообще удивительным было то, что она встала в такую рань по земным часам. Обычно она просыпалась к обеду или, если и вставала рано, то потом полдня жаловалась на состояние, ходила недовольная и лохматая. Однако в этот раз у неё, очевидно, всё было хорошо: она потянулась, вытянув руки вверх, сладко зевнула и слегка поправила растрёпанные волосы, поднимаясь к нему по лестнице.

— Желать доброго утра или…?

Она стояла в пороге и продолжала читать, пока мозг Томуры пытался вытечь через уши.

Это её голос настолько омерзителен, или та история, которую она читает?
Его история.

Что ж, возможно, это действительно не был такой уж глупый ход — зачитывать все его заслуги в пренебрежительном тоне. Однако Шигараки всё равно не собирался тут шмыгать и раскаиваться, если этого она пыталась добиться.

Это его история, и для него же она уже осталась в прошлом. Несчастный ребёнок, пубертатный подросток, bad guy, террорист, лидер злодейский группировки — ну а кто он сейчас? Скорее те лужи рвоты и крови, что частенько расстилались под его ногами — вот он что-то из этого: отвратительное, вязкое, размазанное по горячему асфальту ничто.

Он — ничто. И он прекрасно знает это, а потому у странной девчонки не выйдет надавить. Тюрьма и так высосала из души и тела всё, что только можно. Живя в убитых заброшках и подвалах, Томура чувствовал себя в разы лучше, чем в месте, где, казалось бы, есть практически всё для адекватной жизни: свет, тепло, кровать, вода и еда — если не обращать внимания на решётки на окнах, то в тюрьме действительно должно было житься не так уж и плохо. 

Но не жилось. 

Томура чувствовал давление, стискивающее его голову, бесконечные допросы и разбирательства тоже выматывали. Слава богу, у других преступников, хоть и не у всех, хватало ума не связываться с ним, так что большую часть времени он ещё мог проводить относительно спокойно. 

Шигараки поместили в одиночную камеру с прозрачной стеной и круглосуточной слежкой, но несколько ребят всё же сумели достать его в столовой и на прогулке. В первый раз ему в плечо воткнули ржавый гвоздь, а во второй — камнем пробили переносицу. В тюремной больнице было не сладко, зато хоть на пару недель к нему перестали ходить полицейские, герои и другие важные люди, о деятельности которых он понятия не имел.