Бездомная и смиренная птица надолго засела в её памяти. Его тянущиеся песни, заморский чай и весёлые истории со сказочными напевами стали частью жизни на какое-то время. А потом наступила привычная тишина.

Безвкусный чай и тёмное окно. Пустой сон и безлюдные станции. Короткое вязание и разговоры ни о чём. Старый ворон сошёл с поезда, незаметно и безмолвно.

Словно глухая, в бесконечных тряске и стуке, пропахшая вагонами, перронами и поездами, Совунья резко захотела домой. Почувствовать хоть что-то тёплое и родное, заняться бытовыми делами и ни о чём не беспокоиться. Этот «тук-тук», эта железная дорога, эти мелькающие за окном пейзажи уже въелись в глаза и надоели, довели до белого каления.

Она нахмурилась, собрала тот небольшой чемодан вещей, что с ней был, и сошла на станции в Ромашковой долине. Далеко, потеряно, глухо — идеально, потому что именно того, она сейчас и хотела. И вот говорят, что всё в этой жизни не зря, — раньше Совунья не верила в это, потому что в её жизни многое было просто так, много случайностей и ситуаций, на которые она не могла повлиять. Но теперь, кажется, смысл выражения стал будто даже слишком понятен, прозрачен.

Всё в этой жизни было не зря.

Не зря она повстречала Кар-Карыча на своём пути, не зря он пел ей грустные песни, не зря рассказывал о кузинатре, дающей смысл. И не зря он потом ушёл, не оставив за собой и следа, лишь отдалённое воспоминание в её старой совиной памяти.

Ведь он, местами, действительно оказался прав.

С заселением в Ромашковую долину Совунья стала реже смотреть на мир усталым глазами и больше высыпаться, она полюбила разминки и собственное вязание, делала много заготовок, просто так, для соседей, уходя в поле или лесную чащу на весь день.

Появился тот вкус к жизни, о котором она, отчего-то, до последнего не подозревала. И это оказалось действительно неплохо, когда у тебя больше нет никаких забот, кроме того, чтобы жить не цифрой, а мыслью.

Теперь не нужно было отмывать от чайного остатка чашки и железные подстаканники, не нужно было пережидать короткие и длинные станции, не нужно поддерживать пустые беседы, не нужно терпеть бесконечный «тук-тук-тук-тук» и проверять вагоны по времени.

Это всё исчезло, да и зачем вообще нужно было? Ведь можно заниматься собой, готовить что-то больше быстрых обедов, даже книгу о здоровье писать можно! И так, по секрету, только шёпотом: можно делать вообще всё, что захочется.

Однако она всё равно часто ходила к станции и просто стояла там. Будто чего-то ждала, а будто и нет. Задумчивый и печальный взгляд провожал редкий состав, а крылья складывались привычно в замок на животе от звука гудка и запаха дыма.

Всё-таки это была часть её жизни.

И однажды, когда она уже засобиралась уходить, неосторожно задержавшись там ранним утром, на перроне оказался он. Друг Петра 1, учитель Сократа, нянь Альберта Эйнштейна. На этот раз его взгляд не источал привычный задор, а был только понуро опущен, брови сведены к переносице. Усталые седые волоски проступили в его иссинем оперении. Морщины паутинкой расползлись на тяжёлых веках.

Увидев её, кажется, он был столько же рад, сколько смущен.
— О, дорогая, неужели вы тоже здесь?

Совунья долго всматривалась в него, пытаясь узнать, ведь даже голос, этот старый, надломленный, хриплый, будто не принадлежал синей птице.

— А вы, уважаемый, спустились что ли с солнца? — строго отметила она, будто была педагогом со стажем, хотя из них двоих точно не она обычно любила учить жизни.

Его клюв понуро опустился.
— Прос-стите меня, дорогая, — наконец, протянул он, глубоко вдохнув. — Я так жестоко заблуждался, так ошибался, ещё и втянул в эту ложь вас.
Совунья нахмурилась.

— В какую ещё ложь?

Карыч поставил чемодан на брустчатку и сел на него.
— О смысле жизни! — он вскинул крылья. — Ложь о благе, ложь об этом бренном мире, об искусстве! — и воскликнул драматично: — Боже! Как же была жестока со мной судьба, чтобы только указать на мою неправоту.

Старая сова оглядела его опущенный силуэт задумчиво.
— Что же, вы полагаете, жизнь есть ложь?

Он виновато кивнул.
— О, да, жестокий, жестокий обман. Когда ты думаешь, что ещё молод, а кости подводят, когда ты ищешь в музыке смысл, а потом теряешь скрипку, и всё! Всё канет в лету! Всё, во что ты верил, всё, чем ты жил.

Совунья ухнула и взяла ворчливого ворона под крыло.
— Та-ак! Неужто вы удумали повесить нос? — от её резкого голоса, Карыч удивлённо воспрял. — А кто будет детям рассказывать сказки? Кто будет пить чай? Кто играть свои печальные гаммы? — она медленно повела его волочащиеся ноги со станции. — Главное в жизни — это здоровье! А молодость, бодрость и сила — пустяк. Изобретут когда-нибудь какой-нибудь волшебный элексир, и все махом помолодеют!

— А что же делать нам?

— Как это, что?! Дозревать, конечно. В мире ещё столько неоконченных дел, чтобы его оставлять.

— Каких же это, к примеру, будьте добры, — Карыч хмыкнул себе под нос, разглядывая зелёную траву у ног.

— Как это, каких?! — он вздрогнул от громкого восклика сиплым голосом совы. — А грибы на зиму сушить, кто будет?! А на лыжах по сугробам кататься?! Правильное питание и образ жизни — основа. Или вы думали, всё на блюдечке, — хвать и ты уже молод, красив и изящен?

Кар-Карыч уныло вздохнул и покачал головой.

— К сожалению, да.

Когда они подошли к склону, он всё-таки поднял голову. Впереди раскинулись зелёные поля, вдалеке виделись лес и пшеничное поле, а кривые жёлтые тропинки, проложенные всюду, вели к круглым домикам.

Совунья блаженно выдохнула.
— Посмотри только, какая красота вокруг.

И Карыч понял, что ещё будет рояль, будет живопись, будут газеты и радуга, далеко не последняя в его жизни, просто уже чуть-чуть иная.