Шэн Шаою проспал до часу дня.

Усталость отступила, но тело ещё немного ныло.

Хуа Юн каждый день напоминал, как опасно резко вставать с постели во время беременности, ради здоровья и ребёнка в животе, а также чтобы не спровоцировать Энигму на «наказание». Поэтому проснувшись, Шэн Шаою немного полежал, затем не спеша поднялся.

В два часа дня его ждал деловой чайный приём, и Хуа Юн уже выбрал одежду.

Безупречно выглаженный костюм висел на вешалке в центре гардеробной.

Чуткий к мелочам и наделённый отменным вкусом Хуа Юн всегда угадывал, что понравится Шэн Шаою. Удобное, элегантное, подходящее случаю.

Молодой господин Шэн оделся с привычной лёгкостью и принялся завязывать галстук.

Маленький император, лично позаботившийся об одежде, обнял его сзади за талию, нежно коснулся губами источающего аромат цитруса затылка, и восхищённо выдохнул:

— Господин Шэн, ты выглядишь потрясающе.

Шэн Шаою, хоть и редко покидал дом, знал обо всём, что происходило вокруг. Он небрежно спросил:

— Утром тебя звал мой отец?

— Да, — честно ответил Хуа Юн. — Я ездил в Хэцы. Поговорили, всё прошло гладко.

— О чём?

— О масштабах, влиянии и перспективах X Holdings и Бэйчао.

— Говори проще.

Хуа Юн усмехнулся:

— Твой отец совсем на тебя не похож.

— От чего же?

Новоиспечённый «будущий зять» осторожно подбирал слова:

— Он создан для бизнеса.

— Без выгоды и пальцем не пошевелит, да? — хмыкнул Шэн Шаою. — Всегда такой, взвешивает всё до мелочей, настоящий сноб. Если честно, в этой жизни для него главное дело, а на втором месте деньги.

— Это же здорово.

— Серьёзно? Здорово?

— Ага, я считаю, это замечательно, — Хуа Юн ласково потёрся подбородком о его плечо, как жаждущий внимания кот. Спокойно, но уверенно он добавил: — У меня есть и дело, и деньги. Так что у твоего отца нет причин меня недолюбливать.

Шэн Шаою не удержался от улыбки, повернулся и ущипнул его за щёку:

— Кто бы мог подумать, что господин Хуа такой неисправимый оптимист?

— Я всегда был таким, — ущип оставил на светлой коже небольшое покраснение, но Хуа Юн даже не поморщился. С тёплой улыбкой он продолжил: — В восемь лет, впервые увидев тебя, я уже знал, где мы сыграем свадьбу.

— В восемь лет? Свадьба? — Шэн Шаою рассмеялся. — Не слишком ли рано?

— Без подготовки как бы я тебя завоевал? — голос Хуа Юна звучал мягко, а дрожащие ресницы делали его тёмные глаза удивительно тёплыми. Он взял руку Шэн Шаою и прижал её к своему затылку, где под пальцами ощущался ритмичный пульс железы. — Она бьётся только ради тебя.

— Цветочный маньяк, — поддразнил Шэн Шаою.

— Именно так, — Юноша гордо улыбнулся, не смутившись. Он крепко обнял Шэн Шаою, не желая отпускать: — Я маньяк, который любит только тебя.

Шэн Шаою убрал улыбку, высвободился из объятий и, повернувшись, спросил:

— А как же Арахис?

— Это же твой ребёнок.

— Значит, он тебе не принадлежит?

Хуа Юн покачал головой и серьёзно ответил:

— Я люблю тебя, и поэтому у нас есть Арахис. Потому я буду любить его так же сильно.

— Твоя любовь такая драгоценная, да?

Хуа Юн кивнул:

— Очень. — Заметив тень недовольства на его лице, он мягко добавил: — X Holdings контролирует огромные активы, больше триллиона. Я полностью управляю им. Перед приездом в Цзянху я составил завещание, всё моё имущество отойдёт тебе и Арахису. Так что моя любовь и правда дорогого стоит.

Шэн Шаою нахмурился:

— Мне что, нужны твои деньги? — он усмехнулся. — Но, судя по твоим стараниям, наш Арахис может стать самым юным богачом страны P. — Сквозь зубы добавил: — Я в восторге.

Хуа Юн виновато охнул:

— Я просто хотел похвастаться правдой, а вышло неловко. Не злись, господин Шэн.

— С чего мне злиться? — Шэн Шаою сбросил его пытавшуюся снова обнять руку. — Отойди, не помни мне костюм.

— Ну дай обнять, — Хуа Юн не отступал. — Если помну, велю перегладить.

Шэн Шаою огрызнулся:

— Тебе заняться нечем? Чайный приём в два, а уже без двадцати.

Улыбаясь, юноша снова прильнул к нему и заявил:

— Пусть подождут. Сейчас я хочу обнять тебя.

Шэн Шаою пытался увернуться, но безуспешно. Устав от этих «догонялок», он, скрепя сердце, позволил мягкому, липкому, будто без костей Хуа Юну обнять себя. С раздражением он дал этому болтливому безумцу прижаться к нему, шепча «не злись» и «я так тебя люблю».

На самом деле Хуа Юн не преувеличивал.

Шэн Шаою чувствовал, что Хуа Юн его судьба, его слабость.

Этот дерзкий безумец заставил никогда не верившего в любовь Шэн Шаою поверить в его чувства. Он делал так, что гнев Альфы не мог долго гореть.

Каким бы сильным ни был гнев Шэн Шаою, он таял за минуты под мягкими уговорами и жаркими объятиями Энигмы.

— Не злись больше, — шепнул Хуа Юн ему на ухо. — Иначе я правда заплачу.

Раздражённый и тронутый одновременно, мужчина ответил:

— Давай, поплачь, а я посмотрю.

— Ах, — Хуа Юн снова начал кокетничать, обнимая его за шею и глядя в глаза. — Кажется, тебе и правда нравится доводить меня до слёз.

Их первая встреча после долгой разлуки случилась в больнице.

Слёзы Хуа Юна глубоко тронули Шэн Шаою.

Никто не знал, что маленький император, чья репутация в деловых кругах страны P внушала трепет, годами учился плакать.

С детства Хуа Юн был холоден и не умел лить слёзы. Он был твёрд, как скрытая под мягкой оболочкой орхидеи сталь.

Узнав, что Шэн Шаою нравятся нежные, кокетливые Омеги, Хуа Юн старательно учился быть таким же, заигрывать и плакать.

Сказать такое вслух, и никто не поверит! Глава X Holdings, не умея плакать, не раз посещал офтальмолога.

— Что-то не так с моими глазами?

Лучший офтальмолог страны P лишь вздохнул:

— Ваши глаза в порядке, зрение идеальное, никаких проблем.

— Но я не могу плакать.

— Сила, это дар, многие бы позавидовали.

— Но тому, кого я люблю, это не по душе, — сидя в кабинете, Хуа Юн ответил. — Мне нужно научиться плакать. Есть советы?

Перед молодым монархом огромной бизнес-империи офтальмолог выпрямился, чувствуя неловкость, и предложил:

— Возможно, стоит поговорить с психологом.

Хуа Юн приподнял бровь:

— То есть у меня проблемы с психикой?

— Нет, я не это имел в виду, — поспешил уточнить врач. — Сила, это прекрасно, но уязвимость присуща каждому. — Осторожно подбирая слова, он спросил: — Неужели вы никогда не чувствовали грусть, беспомощность, страх или боль?

— В такие моменты эмоции заставляют слёзные железы работать, и появляются слёзы, — продолжил врач, глядя на Хуа Юна. — Боль непреодолима, и люди облегчают её слезами.

— Нет непреодолимой боли, — возразил Хуа Юн.

Офтальмолог замолчал, внимательно глядя на него.

С утончённым лицом и медленно произносящими слова бледно-розовыми губами, Хуа Юн говорил с жёсткостью в голосе:

— В стране того, кого я люблю, говорят: «Кроме жизни и смерти, нет ничего важного». Для меня, кроме нарушающих законы природы глупостей, нет ничего сложного.

Офтальмолог не разделял его взглядов. Веря, что правда порой режет слух, он не сдержался:

— Но человек слаб перед огромными системами правил. Мы можем сделать не так уж много. — Сказав это, он тут же пожалел, ему не стоит спорить о философии с главой X Holdings.

К счастью, молодой лидер не разозлился. Он кивнул и тихонько сказал:

— Да, это правда.

Хуа Юн спокойно встретил взгляд врача, который вспотел от напряжения. Его тон был сухим, с ноткой холодной гордости:

— Некоторые законы не нарушить, но большинство проблем решаемы. Тот, кто не справляется с мелочами, не человек, а слабак. Боль? Она у меня есть.

Он опустил ресницы, уголки губ чуть дрогнули:

— Когда думаю о нём, что не могу быть рядом, я чувствую боль.

По слухам, этот юноша, чьё богатство соперничало с целыми странами, был беспощаден.

Незаконнорожденный, он железной волей управлял бизнес-империей.

Но, говоря о «нём», острый, как клинок, Хуа Юн вдруг излучал удивительную мягкость.

Его мимолётная улыбка и мягкий взгляд создавали вокруг него тёплый ореол, делая его ослепительно нежным.

Кого бы он ни вспомнил, в его глазах появились тоска и неудержимое желание.

Он не плакал, но выглядел глубоко опечаленным, вздохнув:

— Если не научусь плакать, то, возможно, никогда не смогу его обнять.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum