— Эй, разве это не юный наследник принца Цина? Что это ты тут разревелся?

Инь Сюань лихорадочно вытер лицо рукавом, поднял голову и свирепо уставился на подошедшего:

— Я не реву! Кто сказал, что я реву?!

Тот был облачён в алые одежды с широкими рукавами, по краю которых золотой нитью вились переплетённые лозы плюща. Скрестив руки на груди, он прислонился к стволу дерева и усмехнулся:

— Не ревёшь, не ревёшь. Просто лицо в кошачьей моче.

Инь Сюань упёр руки в боки и вскочил на ноги, стараясь принять самую грозную мину. Но как ни тянулся он вверх, макушка едва доставала до пояса юноши, и это вынужденное задирание головы лишь подлило масла в огонь его ярости:

— А ты-то зачем опять приперся? Отец не хочет тебя видеть, так что проваливай!

— В самом деле? А вот у меня в руках письмо, которое твой отец собственноручно написал. Три полных листа, виляет туда-сюда, но суть одна, он умоляет меня прибыть. Хочешь взглянуть? Ой, забыл, юному наследнику всего шесть с половиной, ты ещё не все иероглифы выучил. Наверное, по ночам ещё и в постель писаешься?

Лицо его сияло ехидной насмешкой. Инь Сюань не выдержал, ринулся вперёд и с размаху врезался головой в его живот, вцепился в пояс и принялся лягать в колени:

— Это ты писаешься в постель! Ты! А ещё ты с голым задом на кровати отца корчишься и визжишь, я всё видел!

Внезапно его шею сдавило. Инь Сюань почувствовал, как его резко подхватывают за шиворот, и руки-ноги мальца беспомощно забились в воздухе. Он ещё не успел вскрикнуть, как палец юноши с силой прижал его губы, и тот тихо-тихо прошептал.

На лице его всё ещё играла улыбка, и теперь Инь Сюань мог вблизи разглядеть эти чёрные, бездонные глаза. По спине мальчика пробежал холодок.

— Тш-ш-ш, юный наследник. А то волк услышит твой крик.

— Врёшь! Это дворец, откуда тут волкам взяться! — с важностью возразил Инь Сюань.

Тот снова рассмеялся:

— Как же нет? В этом дворце полно чудовищ! И волки, и тигры, и гиены, и змеи, и... привидения. — Он понизил голос до зловещего шёпота, холодного, как стрекот насекомых в ночной тьме: — Ты боишься привидений?

— Не боюсь! Я вообще ничего не боюсь! — Инь Сюань вскинул подбородок. — Отпусти!

Юноша не отпускал, продолжая вещать точно сам с собой:

— Те, кто растёт во дворце, все боятся привидений. Сейчас не боишься, так потом забоишься. Хе-хе, если, конечно, вообще вырастешь... Знаешь, какие дети не вырастают?

Инь Сюань явно не хотел с ним разговаривать, но не удержался:

— Какие?

— Те, у кого глаза слишком зоркие, а язык слишком длинный.

Мальчонка ничего не понял, но вцепился обеими руками в воротник на своей шее:

— Отпусти меня!

Тот, кажется, вздохнул и без предупреждения разжал пальцы. Инь Сюань шлёпнулся на траву и завыл от боли:

— А-а-а!

— Запомни мои слова. Закрой глаза, заткни уши, сомкни губы, и ты вырастешь во дворце целым и невредимым. Понял, юный наследник?

— Тьфу! — Инь Сюань едва сдержал слёзы от боли, и ему страстно хотелось, чтобы зубы у него отросли на три чи, тогда бы он укусил этого наглеца.

Юноша поправил одежду, но перед уходом не удержался и оглянулся, чтобы вновь поддеть:

— Юный наследник, а не тесно ли в шкафу? Если сегодня дверь опять не захлопнешь плотно, я прикажу евнухам запереть его на замок и сбросить в городской ров.

Инь Сюань оскалился и скорчил ему рожу.

Наследник третьего принца был настоящим мужчиной, не боящимся ни неба, ни земли, по крайней мере, так он сам о себе думал. Мужчина не страшится ни тьмы, ни привидений, ни запертого шкафа, ни перспективы быть в нём запертым и утопленным в реке. Инь Сюань бодро размышлял об этом, однако ночью и на пядь не приблизился к шкафу в спальне отца. Вместо этого он тайком забрался под кровать, а когда служанки удалились, затаился за многослойными занавесками.

Тот велел ему закрыть глаза, ну так он нарочно будет смотреть.

Смотреть, как эти двое, обнажённые, катаются на постели. Смотреть, как отец, приговаривая «сокровище моё, сердечко», то щиплет, то кусает того до синяков и багровых пятен. Смотреть, как тот извивается в судорогах, хрипя и визжа.

Наверное, больно? Похоже, даже больнее, чем мне сегодня на траве, — злорадно думал Инь Сюань. Но вдруг юноша повернул голову прямо к его укрытию, и пара чёрных, холодных глаз уставилась в упор на занавески.

Инь Сюань вцепился ладонями в ткань, и по телу его пробежала дрожь.

А потом тот медленно изогнул губы в безмолвной улыбке.

Инь Сюань никогда не видел улыбки прекраснее, и отчаяннее. Он изо всех сил хотел зажмуриться, но веки казалось одеревенели.

Не переставая улыбаться, юноша шевельнул губами, беззвучно складывая слова.

Инь Сюань невольно повторил одно слово за ним по слогам, едва слышно:

Кра-си-во?

Он спрашивал его. Этот тихий голос будто звучал прямо в ухе:

По телу Инь Сюаня волной прокатилась необъяснимая, дикая паника. Мальчонка, спотыкаясь, отступил на несколько шагов, а затем бросился прочь из комнаты, перекувырнувшись через порог.

В ту ночь лил сильный дождь. Инь Сюань промок до нитки, а на следующий день у него поднялась температура. Жар не спадал несколько дней, а когда пошёл на убыль, прошёл уже почти месяц.

Принц Цин навестил его, и в его глазах, в каждом изгибе улыбки, сквозила не скрываемая радость:

— Сюань-эр, ты поправился как раз вовремя... Пойдём с отцом во дворец.

— Зачем во дворец? — спросил Инь Сюань.

— Поболтать с твоим императорским дедушкой. Он тебя больше всех любит, а сегодня на осеннем пиру в честь середины осени без тебя не обойдётся.

— О чём мне с императорским дедушкой болтать?

Принц Цин ласково взъерошил волосы наследника и слабо улыбнулся:

— Просто спроси императорского дедушку: «А куда делся дядя-наследный принц?»

— Разве дядя-наследный принц не во дворце? Куда он ушёл?

— Императорский дедушка, может, скажет, что он заболел или ушёл. А ты тогда спроси: «А следующий, кто уйдёт?»

— Отец, я не понимаю...

— Ничего, не обязательно понимать. Просто делай, как отец сказал. Запомни, если императорский дедушка спросит, кто тебя этим словам научил, отвечай: «Сам придумал, никто не учил», а потом украдкой посмотри на второго дядю-принца. Запомнил?

Инь Сюань в недоумении кивнул.

Принц Цин заставил его несколько раз повторить фразу, убедился, что ни слова не перепутано, и только тогда повёл во дворец.

На пирах в честь дней рождения императора или больших праздников Инь Сюань бывал не раз, но впервые видел, чтобы все дяди-принцы сидели с такими мрачными, полными тревоги лицами. Даже наложницы в ярких одеждах улыбались через силу.

Император Миндэ заметил следующего за принцем Цином мальчика и лишь тогда тень на его лице чуть рассеялась. Он взял внука на руки, усадил на колени и велел служанкам принести целую гору сладостей. Сам же расспрашивал о болезни, о самочувствии.

Инь Сюань ответил на всё по порядку, вспомнил отцовский наказ, отложил лакомство, оглядел стол с дядями и, склонив голову набок, спросил:

— Императорский дедушка, а куда делся дядя-наследный принц?

Лицо императора Миндэ застыло, уголки губ дёрнулись, а в глазах на миг вспыхнул яростный огонь.

Четверо принцев разом опустили взгляды, затаив дыхание, отстраняясь от беды. Инь Сюань заметил, что отец невесть когда напустил на себя скорбную маску, и вся прежняя радость в его глазах исчезла.

Император Миндэ глубоко вздохнул и медленно, с запинкой, ответил:

— Твой дядя-наследный принц... тяжело заболел. Уехал лечиться в далёкие края.

Инь Сюань удивлённо возразил:

— Странно, я заболел, и дядя-наследный принц заболел... Шестой дядя тоже пропал, он что, тоже заболел?

Лицо императора Миндэ посинело. Он не проронил ни слова.

Принц Цин почувствовал, что спина у него взмокла от пота. В тот миг ему отчаянно захотелось, чтобы устами его сына говорила его собственная воля, высказав всё, что он сам не смел произнести.

Инь Сюань нежно потянул императора за рукав и с продолжил:

— Императорский дедушка, а кто заболеет следующим?

В мёртвой, повисшей в зале тишине, кто-то сдавленно ахнул.

Инь Сюань моргнул, перед глазами всё поплыло, потому что императорский дедушка сунул его в объятия евнуха.

А затем император Миндэ взорвался, одним махом опрокинув стол с яствами. Его гнев обрушился:

— Этот выродок! Чудовище! Изгнание слишком мягкая кара для его преступлений! Если я не покараю его сурово, как развею смрад, что заполонил дворец?! Вэй Цзисян, перепиши указ! Лишить принца Инь Юньмо всех титулов, разжаловать в простолюдины, вручить чашу с отравленным вином! И похоронить не в усыпальнице принцев!

До того бледная Наложница Нин рухнула на пол, вцепилась в лодыжку императора и зарыдала в отчаянии:

— Ваше Величество! Даже тигрица не пожирает своих детёнышей! Юньмо всё же ваш приёмный сын! Он был молод и неопытен, попал под дурное влияние, вот и оступился. Умоляю Ваше Величество, вспомнить великие заслуги принца, вспомнить, как моя сестра отдала за него жизнь! Вспомните, как я пятнадцать лет растила его как родного! Сохраните ему жизнь!

Император Миндэ дёрнул рукав, пытаясь уйти, но она вцепилась мёртвой хваткой. В гневе он оттолкнул её ногой:

— «Тигрица не пожирает детёнышей»! Пятнадцать лет назад именно вы все молили меня этими словами, и я не размозжил его о ступени! — Дрожащим пальцем он указал на наложницу Чжанцзин, других придворных и старых евнухов: — Спроси у них! Спроси, как этот выродок появился на свет! Вэй Цзисян! Расскажи! Расскажи наложнице Нин!

Евнух Вэй Цзисян склонился в почтительном поклоне, дрожа всем телом, и, стараясь говорить ровно, произнёс:

— В восьмой год эпохи Миндэ, зимой, супруга принца Бинцзяня прибыла во дворец навестить родных. У неё начались преждевременные роды. Она мучилась два дня и две ночи, но не могла разрешиться от бремени. На третий день в полдень, в ясную погоду, внезапно поднялся ураганный ветер, сгустились тучи, тьма окутала землю, и беспрерывные раскаты грома сотрясали столицу. Один из ударов пришёлся в крышу Павильона Вечного Долголетия, обрушив стропила. Именно тогда супруга принца скончалась. Все решили, что младенец мёртв в утробе, но... но...

Вэй Цзисян задрожал и замолчал. Император Миндэ, пылая гневом, продолжил за него:

— Но вдруг раздался треск, кровь брызнула на несколько чи в высоту, залив стены багрянцем, и этот младенец, весь в крови, выполз из разорванного чрева матери! Я хотел сам размозжить эту нечисть о камень, но вы все молили на коленях, и я оставил ему жизнь. Тогда я указал на небо и сказал: «Тучи чернее чернил затмили небо, это дурное предзнаменование. Нарекаю его Юньмо (Туча-Проклятие), и да обрушатся несчастья на него одного!»

— Если бы я тогда проявил твёрдость, наследник не... не... — Глаза императора Миндэ налились кровью, дыхание стало тяжёлым, с хрипом: — Императрица Дуаньсяо оставила мне лишь одного наследника, а теперь он погублен рукой этого выродка!

Наложница Нин рыдала умоляя:

— Юньмо последняя кровь принца Бинцзяня и моей сестры! Я бесплодна и растила его как родного сына! Если Ваше Величество убьёт его, я не переживу этого! Как я тогда посмотрю в глаза моей покойной сестре и её мужу в загробной жизни?!

Глядя на свою любимую наложницу, корчащуюся в муках, император Миндэ невольно вспомнил своего названого брата, Ци Ина, их детскую дружбу, то, как в смутные времена они вместе подняли знамёна, и тот завоевал для него половину Поднебесной; вспомнил, как тот прикрыл его от стрелы на поле боя; вспомнил его слова: «А-Ин, без тебя не было бы и меня. Даже титул принца Бинцзянь не выразит и доли моей благодарности»; вспомнил, как измождённый ранами и болезнями тот на смертном одре со слезами поручил ему свою беременную жену; вспомнил, как сам клялся у его изголовья растить их ребёнка как родного... В сердце императора закралось сомнение.

Он долго молчал, лицо его оставалось каменным. Холодным взглядом он обвёл принцев:

— Говорите, как мне поступить с этим выродком?

Принцы украдкой переглянулись. Понимая, что взгляд императора требует ответа, они знали что придётся высказаться. Принцы Тай и Пин заговорили первыми:

— Отец-император мудр. В сердце вашем уже есть решение. Сыновья повинуются высочайшей воле и не смеют рассуждать.

Император Миндэ недовольно фыркнул:

— Сказали, и что с того! Четвёртый, пятый, вы всегда мастера мирить воду с огнём! Второй, твоя очередь!

Принц Жуй с подчёркнутой почтительностью ответил:

— Старший брат и шестой брат плоть от плоти моей. Что бы отец-император ни решил, в сердце моём лишь скорбь. Но я знаю, у императора нет частных дел. Каждый наш шаг, на виду у подданных. Сейчас важнее всего сохранить достоинство императорского рода и стабильность дома Хань, дабы не поколебать доверие народа.

Император Миндэ слегка кивнул:

— Стоит лишь издать указ о разжаловании принца, как в столице и за её пределами поднимется шум... — Он умолк, погрузившись в раздумья.

Принц Жуй замялся и тихо добавил:

— Сводное заключение придворных лекарей гласит, наследник скончался от заразной горячки, нарушившей Ци Трёх Очагов, что вызвало скопление сырости и гнили, истощение янской ци селезёнки и почек...

Принц Жуй внезапно заговорил о наследнике, и император Миндэ уловил намёк. Придать шестому принцу ту же участь, номинально умереть от внезапной болезни, чтобы замести следы.

Это позволяло разрешить ситуацию тихо, и сердце императора склонилось к согласию. Но наложница Нин, почуяв недоброе, вцепилась в подол его одеяния и завопила ещё громче, взывая к «душам сестры и зятя на небесах», к тому, что «они взирают на нас из загробного мира». Раздражённый её причитаниями Император Миндэ обвёл взглядом зал и заметил принца Цина, стоявшего в стороне безмолвно и недвижно. Он повелел:

— Третий принц, твоя очередь высказаться!

Инь Сюань не понимал, отчего императорский дедушка так разгневался, но смутно чувствовал, что дяди-принцы говорят о пропавшем наследнике и шестом дяде. Раз император обратился к его отцу, мальчик уставился на того, не моргая.

Принц Цин с невозмутимым лицом поклонился:

— У вашего подданного нет слов.

Император Миндэ нахмурился:

— Как это «нет слов»? Ты всегда славился обилием идей!

Принц Цин ответил:

— Боюсь мысли этого принца разойдутся с желанием второго брата, и слова лишь принесут лишние хлопоты. Потому лучше промолчать и последовать воле второго брата.

В душе императора Миндэ появилась настороженность, и голос его прозвучал тяжело:

— У принца Жуя свои соображения, у тебя свои. Разногласия между братьями можно обсудить, откуда же взяться «хлопотам»? Сегодня я желаю услышать твоё мнение. Говори.

Принц Цин тихо молвил:

— Мысль принца умещается в одно слово. Молю отца-императора протянуть руку.

Император Миндэ, не понимая, в чём дело, всё же подал правую руку. Принц Цин одной ладонью обхватил её, другой накрыл сверху, а указательным пальцем вывел на ладони императора несколько штрихов.

Император Миндэ закрыл глаза, долго молчал, а затем медленно убрал руку и изрёк:

— Да будет так. Объявим, что его унесла внезапная болезнь.

Инь Сюань увидел, как император высвободился из цепких объятий наложницы Нин и повернулся, чтобы уйти. Детское любопытство пересилило, и он выпалил:

— Императорский дедушка, а что отец написал у вас на руке?

Император Миндэ пристально взглянул на своего смышлёного внука и вдруг бледно улыбнулся, погладив его по голове:

— Сюань-эр, ты недавно болел, а едва попал во дворец, сразу принялся расспрашивать о наследнике и шестом дяде. Скажи императорскому деду честно, кто научил тебя так спрашивать? Не отец ли твой?

Сердце Инь Сюаня ёкнуло, он едва не бросил взгляд на отца, но вовремя вспомнил его наказ. Запинаясь, выдавил:

— Я... я сам спросил, никто не учил... — И при этом, будто невзначай, скользнул взглядом по принцу Жую.

Взгляд императора Миндэ был остёр и эта детская уловка не ускользнула от него. Брови его нахмурились, на лицо легла тень гнева. Но он не стал устраивать разборок при всех, лишь бросил на принца Жуя холодный взгляд, глубоко вдохнул, смиряя бурю в груди, взмахнул рукавом и удалился.

Вернувшись в свои покои, принц Цин запер дверь, подхватил сына на руки и расцеловал его в щёку:

— Умница! Чуть не напугал отца до смерти!

— Отец, я всё правильно сделал? — Инь Сюань вытер слюну со щеки.

— Правильно! Как нельзя лучше! Отец щедро наградит тебя, проси, чего душа пожелает!

Инь Сюань сглотнул, поднял голову и, глядя отцу прямо в глаза, выпалил:

— Хочу, чтобы отец больше не писал писем и не звал того дядю! Я не хочу его больше видеть!

Лицо принца Цина в мгновение окаменело. Он с удивлением уставился на сына, пытаясь разглядеть в этих детских чертах какой-то скрытый смысл.

Инь Сюань смотрел на него в упор, надувшись от обиды.

Спустя мгновение принц Цин смягчил выражение лица и осторожно спросил:

— Сюань-эр невзлюбил шестого дядю? Но почему?

— Он... смеётся надо мной, говорит, что я в постель писаю! И грозится бросить меня в городской ров!

Принц Цин расхохотался, не сдержавшись:

— Шестой принц просто дразнил тебя, играл, у него такой нрав! — Но вдруг смех угас, и голос его стал глухим: — Впрочем, отец обещает тебе, отныне я не стану звать шестого дядю, и ты больше никогда его не увидишь.

— А куда он делся?

— Отправится в место, где ему суждено быть в полном одиночестве. — Принц Цин повернулся спиной, сложив руки за спиной, и уставился в окно на ночную тьму. Этот силуэт Инь Сюань запомнил на всю жизнь.

— Бывают цветы, чья красота опьяняет, но цветут они лишь под покровом ночи. Стоит вынести их на солнце, и они обратятся в мерзость и тлен... — Размышляя вслух, принц Цин прошептал это так тихо, что слова едва долетели.

— Что это за странные цветы? — в недоумении спросил Инь Сюань.

Принц Цин не ответил, лишь стоял спиной к семилетнему наследнику, и тяжело вздохнул:

— Поймёшь, когда вырастешь.

С тех пор Инь Сюань с нетерпением ждал, когда же повзрослеет, ведь взросление открывало доступ ко множеству тайн. Казалось, они сокрыты за семью печатями, но на деле таились в укромных уголках императорского дворца, в обрывках разговоров евнухов и служанок.

Например, наследный принц умер не от почечной недостаточности, а от «апоплексического удара*1 на ложе».

Например, дворцовые лекари нашли в Восточном павильоне шкатулку с алыми пилюлями, теми самыми, что когда-то подносила императору Чэн наложница Чжао Хэдэ*2.

Например, когда наследник испускал последний вздох, рядом с ним был лишь шестой принц, лежавший в мёртвом пьяном забытьи.

Но этими секретами он не спешил делиться с отцом. Ибо отец теперь стал наследником престола. А наследник, всё же опора государства, будущий император.

В тридцать первом году эры Миндэ император скончался, получив посмертное имя Чэн-цзу. Наследник Инь Чэнь взошёл на трон, сменив девиз правления на «Цзинчэн». В тот год Инь Сюаню исполнилось пятнадцать, и он вспомнил, что шестому дяде было столько же, когда тот исчез.

Пять лет спустя император Цзинчэн умер, получив посмертное имя Ин-цзун. Наследник Инь Сюань взошёл на престол, сменив девиз правления на «Юньси».

Мгновение, и годы пронеслись, как воды реки, унося с собой воспоминания. Но порой в памяти всплывал тот юноша со скрещёнными на груди руками, прислонившийся к дереву и усмехающийся ему.

Черты его лица стёрлись в тумане времени, но алое одеяние с широкими рукавами, с узором из золотых побегов плюща по краю, стояло перед глазами так же ярко, переливаясь мягким, ослепительным сиянием...

Инь Сюань резко очнулся, обнаружив, что задремал, опершись щекой на руку за столом. Этот золотисто-алый, размытый в полусне свет оказался всего лишь пламенем свечи, пляшущим перед ним.

Ночной ливень по-прежнему бушевал. Даос Вэй И из обители Сюаньюй покинул дворец час назад, унося с собой, точно величайшую драгоценность, несколько наспех начертанных талисманов, и вместе с семью учениками помчался на север, используя технику «божественного бега».

Командир Орлиных стражей Яо Инцюань также немедля отбыл, чтобы успеть под покровом ночи достичь заставы Чжэньшань.

А он, повелитель обширной империи, отдав распоряжение о срочной отправке подкреплений на север, внезапно остался не у дел. Лишь терзался тревогой в одиночестве за дворцовыми стенами.

Бессонная ночь тянулась мучительно долго. Лишь когда рассвет начал серебрить небо, дворцовый слуга доложил. Тот, кого лечили лекари, пришёл в себя. Инь Сюань встрепенулся, с полным сомнений и смятения сердцем, и направился в Зал Чистого Сияния.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum