Я не смог произнести ни слова в ответ на его тихий вопрос. Я просто смотрел на него — на лицо, которое весь день не давало мне покоя и теперь находилось в шаге от меня, на расстоянии вытянутой руки. Его присутствие навалилось на меня тяжёлым грузом. Ладони вспотели, и я сжал кулаки.

Пока я стоял в полном оцепенении, Ким Ёнджин сделал шаг вперёд, заслоняя меня. Его широкая спина закрыла обзор, и Пак Шион исчез из виду, но я продолжал неподвижно смотреть туда, где он только что стоял.

— Если есть что сказать, говори здесь.

— Эй, Ким Ёнджин.

— Что?!

— Прекращай уже.

Я слегка повернул голову, чтобы снова увидеть Пак Шиона. Его взгляд, холодный как лёд и пронизывающий до мурашек, был устремлён на Ким Ёнджина. Его привычная, подавляющая аура окутывала всё вокруг. Сделав шаг вперёд, он опустил веки и слегка склонил голову.

— То, что я молчу, не означает, что ты можешь хамить, когда захочешь. Не беси меня. Уёбывай.

— Пошёл ты, урод. Уёбывать должен не я, а ты.

— Я не намерен больше терпеть твоё присутствие. Я хочу поговорить с Юн Сону без посторонних.

Пак Шион тяжело вздохнул и провел рукой по челке, откидывая ее назад. Затем, безразлично отвернувшись от Ким Ёнджина, словно от преграды, он перевел взгляд на меня, стоявшего немного в сторонке. Мгновение назад между нами шла легкая, даже смешная перепалка, но теперь воздух стал ледяным. Боясь нового конфликта, я осторожно схватил Ким Ёнджина за руку и потянул его назад.

— Ёнджин-а, иди.

— Ты рехнулся? Что ты с ним наедине делать будешь?

— А что такого? Не будем же мы здесь драться.

— Но всё равно…

— Мне действительно будет проще поговорить с ним вдвоём.

Ким Ёнджин нахмурил брови, словно пытаясь сдержать недовольство. Атмосфера была натянутой, как струна. Я старался говорить ровным тоном.

— Не переживай. Я позже напишу тебе.

Его беспокойный взгляд метался между мной и Пак Шионом. Я твёрдо посмотрел ему в глаза, и он, наконец, неохотно кивнул.

Я несколько раз повторил ему, что всё в полном порядке, прежде чем он, наконец, отступил, сделав это с явной неохотой. Лишь после этого я смог остаться наедине с Пак Шионом. Его внезапное появление оказалось для меня сюрпризом, хотя, возможно, у него были на то серьёзные основания.

Мы шли молча, стараясь не нарушать неловкую дистанцию, и вскоре оказались в ближайшем парке. Напряжение сжимало мое горло, и я внимательно следил за каждым шагом, подстраиваясь под его ритм. Вскоре перед нами появилась одинокая скамейка. Пак Шион жестом предложил мне сесть первым, а сам опустился рядом, сохраняя между нами дистанцию. Долгое время он молчал.

Прошло некоторое время. Лишь после затянувшейся паузы он заговорил:

— Извини, что вот так заявился.

Его голос прозвучал так близко, что я невольно сжал кулаки. Внутри что-то сжалось, напоминая о чём-то давно забытом. Я почувствовал, как он остановился и повернул голову в мою сторону.

— Как твои дела?

Его голос был гораздо мягче, чем когда он минуту назад спорил с Ким Ёнджином. Я медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. Туманные глубины его глаз притягивали меня. Я заметил едва заметную улыбку на его губах. Тонкие волосы колыхались на ветру, а длинные ресницы дрожали.

— Нормально. А ты?

— Не знаю.

— ……

— Думаю, вполне терпимо. Я ожидал худшего.

Пока мы обменивались короткими репликами о том, как жили в разлуке, наши взгляды то и дело пересекались. В тени, ложившейся на его лицо, отчётливо виднелись признаки усталости, и слово «терпимо» не могло полностью их замаскировать.

Снова наступила пауза. Тишина между репликами казалась гнетущей и даже болезненной. Только пристальный, сосредоточенный взгляд прорезал эту нарастающую пустоту. Он долго изучал моё лицо, затем отвернулся. Солнечный луч, пробившись сквозь пространство, остановился на прямой белой линии его переносицы.

— Я пришёл, потому что хотел задать вопрос. Обращаться было не к кому, кроме тебя.

Его голос, тихий и приглушённый, выдавал глубокую усталость. Он выпрямился, и в этом движении сквозило одиночество. Прежде чем снова заговорить, он долго собирался с силами.

— Ты говорил, что нам нужно просто постараться быть счастливыми, каждый сам по себе.

— Да.

— Но я не понимаю, как это возможно.

— ……

— А у тебя это получается?

Его лицо оставалось непроницаемым, не выдавая никаких эмоций. Чувствовалось лишь глубокое отчаяние, которое он испытывал.

Я отвел взгляд и посмотрел на деревья, недавно покрывшиеся молодой листвой. Нежные зеленые побеги мягко обвивали ветки.

— Думаю, время всё расставит по своим местам.

Когда зимний холод сменяется первым тёплым дыханием весны, а деревья, сбросив лепестки сакуры, покрываются густой листвой, так и мы, когда-то разорвавшие отношения, наконец обрели гармонию. Хотя фраза «время лечит» уже стала избитой, в нашем случае, похоже, это единственный способ двигаться дальше.

На мои невнятные слова Пак Шион опустил взгляд. Я поспешно добавил, словно оправдываясь:

— Понимаю, это звучит глупо. Прости. Но я действительно не знаю, как иначе выразить свои мысли.

Вероятно, «время лечит» означает вовсе не то, что все раны со временем заживают. Скорее, оно говорит о том, что каждый новый день приносит с собой надежду, пока мы продолжаем жить. Чтобы быть счастливым, важно не забывать прошлое, а смотреть вперёд, опираясь на него. Моё предложение было лишь слабой попыткой передать эту шаткую идею.

Но Пак Шион молчал, словно тщательно обдумывая каждое слово. Тишина вновь воцарилась в воздухе. Я смотрел на свои руки, спокойно лежащие на коленях, и, вспомнив глубокий шрам на его белой коже, заговорил:

— Честно говоря, в последнее время я часто думаю о тебе.

Я посмотрел на Пак Шиона. Его тёмные, некогда бездонные глаза, способные бросить меня в пропасть, теперь дрожали едва уловимой тревогой — как бездна, однажды спасшая меня.

— Помнишь, я говорил, что мне больно от того, насколько я тебя ненавижу?

— Помню.

— Будь у меня такая возможность… я бы сказал, что теперь это чувство сошло на нет.

Теперь ты не представляешь для меня угрозы. Боль вызывают только отголоски той лихорадки. Периодически меня охватывают тёплые воспоминания, которые неожиданно всплывают в памяти и заставляют сердце сжиматься.

В надежде хоть немного его утешить, я добавил:

— Cпасибо тебе за то, что тогда, в последний момент, произнёс слово «прости».

С этим словом не только порвалась цепь, что держала меня за лодыжку. В тот же миг исчез и мой обет — отплатить за все причинённые страдания. Мне больше не нужно было ненавидеть тех, кто когда-то был дорог. Я перестал мучить себя воспоминаниями о прошлом, перестал обвинять и проклинать их за свою судьбу. И только благодаря этому я смог спокойно проживать свой каждый день.

Однако, несмотря на слова благодарности, лицо Пак Шиона оставалось угрюмым. Его чёрные, как ночь, глаза пристально смотрели на меня. Казалось, даже мысль о том, что он больше не чудовище в моих глазах, не могла его утешить. Отчаянный взгляд, которым он удерживал меня, постепенно терял чёткость и становился расплывчатым.

— Не думал, что услышу от тебя слова благодарности…

Взгляд, который долго не отрывался от моего лица, скользнул в пустоту. Вскоре его твёрдый голос прозвучал вновь. Лицо, за которым я наблюдал краем глаза, оставалось неподвижным.

— Тебе не за что благодарить меня. Мне даже больше нравилось, когда ты считал меня отвратительным.

Он произнёс это с ноткой усталости, будто выдыхая тяжёлый вздох.

— Я всё ещё представляю, как держу тебя за волосы и насильно удерживаю рядом с собой. Хочу запереть тебя там, где никто не найдёт. И каждый раз, когда я вижу тех, кто вертится вокруг тебя, мне хочется их раздавить.

— Ты совсем не изменился, Пак Шион.

На мои слова он отреагировал лёгкой усмешкой, в которой сквозила ирония. Я, наблюдая за тенью, упавшей на его лицо, сказал:

— Но в конце концов… в этом нет ничего такого.

— Почему?

— Потому что в конечном итоге ты всё равно этого не сделаешь.

В голове мелькнул образ его рук. Тех самых рук, которые однажды жестоко отвергли меня, ясно показывая, что больше не любят. Но когда я сломался, он растерялся… и всё-таки обхватил моё лицо, будто пытаясь удержать то, что уже ускользало. Израненные руки, которые, несмотря ни на что, вытирали с меня пот, слюну и кровь. И, конечно же, руки, которые в последний момент, вопреки клятвам и желаниям, были вынуждены разжаться и отпустить меня. Того,  которого он обещал не отпускать до самой смерти.

Сколько бы я ни пытался проникнуть в твою сущность, мне так и не удалось понять, кем ты был. И, вероятно, никогда не удастся. Что ты переживаешь, какие мрачные видения терзают твой разум — я могу только догадываться, но никогда не смогу узнать наверняка.

Однако я убеждён в одном: ты действительно дорожишь мной. Настолько, что не можешь вынести моих страхов и боли.

— Поэтому не вини себя.

— …

—  Ведь только мысли сами по себе не считаются грехом.

Фраза, которую раньше я терпеть не мог, теперь сорвалась с моих собственных уст. Лёгкий ветерок колыхал тонкие волосы Шиона. Мой взгляд долго задерживался на его лице, почему-то очень печальном. Пак Шион медленно разжал кулак и посмотрел мне в глаза. Его глубокие, тёмные зрачки замерли, словно отражая что-то важное.

— Юн Сону… ты сильно изменился.

— Что, стал добрее?

Он тихо усмехнулся и покачал головой. Я слегка нахмурился, но не смог найти слов в ответ на его следующие слова.

— Нет.

— …

— Просто выглядишь… умиротворённее.