Тээр однажды уже возвращалась в место, которое когда-то было домом – и вдруг опустело, сделалось холодным и пустым. Это было давно, но страх никуда не делся. 

Еще среди волков ей снился сон, слезами вставший поперек горла. В этом сне Шонхор рассыпался невесомой серой пылью, улыбаясь грустно и устало, и Кот уже обратился бесцветной статуей, и руки Урага рассыпались, пытаясь удержать топор. После пробуждения не получилось ни закричать, ни расплакаться; в первую ночь после освобождения сон пришел снова, еще более длинный и наполненный острыми мелочами. Можно было резные узоры на топорище разглядеть сквозь припорошивший его пепел, или заметить распадающиеся от сквозняка волоски, или по случайности наступить на серьгу Кота, оставшуюся лежать у самого порога.

Отчасти сон оказался пророческим. Нет, никто не обратился пылью, и юрта по-прежнему стояла посреди безбрежной зимней белизны – крохотное темное убежище, в котором им удавалось противостоять всем бедам. Все оставалось по-прежнему, но теперь в пепел обратилось что-то внутри деревни, что-то, от чего не удавалось отвернуться.

С рассветом выбравшись на воздух, Тээр с удивлением заметила ряд кривоватых столбиков, вбитых прямо в утрамбованный снег. Люди провели черту, отделяя себя от опасных чужаков.

Не слышно было ни шагов, ни голосов, но к ночи возле столбов наросли холмики сора. Весь скопившийся хлам несли сюда – истлевшие от старости одеяла, лысоватые шкуры, испорченную посуду, превратившуюся в тряпки одежду. Кто-то принес даже разломанный лук и воткнул его еще одним столбиком, чтобы ограда стала покрепче.

Солнце медленно поднималось над снежной равниной, рассыпая ослепляюще-белые искры. Легкий туман рассеивался под яркими лучами, открывая замершее в озлобленной тревоге поселение. 

По-прежнему не слышно было ни голосов, ни шагов. Только ниточки дыма указывали на разожженные очаги и присутствие людей, но показываться они не желали.

Так отвергали тех, кого не могли изгнать силой. Человек становился невидим и неприкасаем для всех, его не впускали в дом, не здоровались и не видели, даже задев плечом; если очень долго притворяться, что рядом никого нет, то однажды тело и вправду останется лежать, а душа продолжит метаться с криком, пока не утянет ее под землю. 

Так думали и верили, но Тээр всегда казалось иначе. Не Старик утаскивал обезумевшую душу, а человек больше не мог жить невидимкой, не имея возможности докричаться или попросить помощи. Разум его давал трещины, и то, что поначалу даже наказанием не казалось, становилось самым страшным испытанием в жизни. Как жить, если тебя как будто и нет? А был ли ты вообще, жил ли?

Наверное, отверженные со временем шли к воде и топились, решила Тээр и носком сапога отбросила подальше от юрты чью-то засаленную миску. Или перерезали себе запястья, отворяя кровь и разрешая ей утечь вместе с последними капельками надежды.

Только вот Тээр не сломить. Что ей до пустых глаз тех, кто от нее уже отказался? И винить за это не получается – им ли, детям так и не проснувшегося онгона, становиться на пути Волков или самой Тээр? И у Волков, и у Тээр есть бог, который никуда не ушел и до последнего будет стоять за плечом. Один безмерно могуч, зол и жаден, а второй хоть и знаком, но пугает не меньше. Рядом ведь живет, всех поименно знает, и слабости их, и страхи.

Ураг с вечера так и не ушел. Улегся на полу возле очага, свернувшись и спрятав руки под мышки, а топор положил совсем близко. Тээр не решилась спросить, как они с Котом вернулись в деревню в первый раз и как уходили за ней, потому что ответ наверняка причинит боль если не ей, то самому Урагу. У него-то семья есть, та семья, которая и вырастила, и любила, и была опорой, а теперь вот наверняка отвернулась тоже. 

Если Кот сдержит слово и все они уйдут, то дороги Урага с родом разойдутся совсем. Только это ведь тоже неправильно – заставлять выбирать между семьей по крови и семьей по душе, которой, как Тээр надеялась, все они успели стать. Нельзя выбрать, какая половина тела менее важна, все равно отрезать будет бессмысленно и больно.

Солнце медленно вползло за длинную тучу, но сразу же высунуло макушку и снова брызнуло лучами Тээр прямо в глаза. Опустевшая деревня ощущалась совсем иначе – как что-то заброшенное, неживое, неспособное ожить больше.

Снег становится все тяжелее, а день растягивается, давая больше тепла. Пройдет немного времени, и первые ящеры поднимутся на поверхность к своим погонщикам: вялые и медлительные после зимы, они будут едва ползти по тающим сугробам. Вместе с ящерами придет Белый день, а потом каждый род отправится в свое путешествие, потому что иначе не привлечь удачу и не получить благословение на весь следующий год. Солнце катится по небу и не останавливается, так можно ли остановиться человеку?

Позади зашуршал полог. Тээр не обернулась – перед ней словно наяву ползла тяжелая река серых, бурых и зеленых гигантов, потряхивающих тяжелыми головами. Даже щелчки хвостов удалось расслышать – совсем-совсем тихо, но удалось.

Эту весну Тээр не станет ждать ящеров. Пусть кто-нибудь другой идет к Старику, обмирая от страха, кто-нибудь другой сгоняет непослушное после зимовки стадо, считает подпаленную чешую и ловит родившихся посреди зимы крох. Пусть другой надевает ее одежды и примеряет сапоги, если хватит смелости.

Мертвая тишина поднималась вместе с солнцем.

– Когда по весне идешь к пещере, – начала Тээр, тщетно пытаясь говорить тише и мягче. – Там, внизу, тепло. Возле входа всегда много зверей. Всяких, какие только водятся рядом. Никто никого не ест, не нападает. Каждый раз смотрю на них и думаю, что зимой они тоже приходили и грелись, и тоже не нападали, наверное. Не все дорогу находили, но те, что поумнее. Там ведь жар из-под земли, даже снега нету. Почему люди так не умеют?

– Умеют, – откликнулся Кот и встал рядом. Вместо неизменного плаща он кутался в дээл онгона: Тээр своими руками выкладывала каждый стежок и даже украсила воротник кривоватой вышивкой. – Только для своих и умеют.

– Но там нет своих и чужих. Лисицы не нападают на кроликов, птицы опускаются на землю. Выходит, они добрее людей?

– Да ничего не выходит, – Кот передернул плечами и плотнее укутался в яркую ткань. Уши светились розовым и казались такими тонкими, что руками хотелось закрыть: как бы не прихватило морозом. – Люди не злые и не добрые, но не всегда понимают, кого стоит бояться.

Смутная тень мелькнула между юрт. Тээр прищурилась, но на большом расстоянии не смогла опознать человека. Набрав пару горстей снега, тот юркнул обратно, словно его и не было.

– А лучше бы никого не боялись, – проворчала Тээр и потихоньку покосилась на Кота. Лицо у него исхлестало ветром, вокруг глаз никак не сходила краснота, а кожа на носу отшелушилась. – Почему они делают не то что нужно, а то, что им страх приказал делать?

Кот фыркнул. Некоторое время он продолжал стоять, глядя вперед и сильно щурясь. Тээр уже не ждала ответа, когда он развернулся к ней и спросил с вялым любопытством:

– Кому нужно? Они делают то, что верно для них. Если это неверно для нас, то разве это их беда?

Тээр поджала губы и опустила голову. Кот, казалось, вытянулся еще больше и теперь возвышался над ней не хуже кого-нибудь из Волков.

– Должно же быть что-то, для всех одинаково верное, – пробормотала она едва слышно. Воздух согревался, но от долгой неподвижности ноги совсем окаменели, а щеки щипало. – Правильное.

– Слушаю я тебя, и кажется, что мне уже шестой десяток и борода седая отрастает, – насмешливо заметил Кот и подышал на руки, согревая пальцы. – Нет ничего правильного. Оголодает лиса, отойдет подальше от тепла и сожрет того кролика, с которым сидела рядом и грелась. Придет враг, скажет человеку – отдай свой дом или детей, и многие отдадут. Только не угадаешь, от страха это сделано или правда все равно ему, лишь бы свою жизнь спасти. Вроде как спасение и страх – одно и то же, но на деле совсем разное. 

– Ты же можешь, – с вызовом бросила Тээр. О себе она и вспоминать не стала: сколько раз хотелось сбежать, и не сосчитать, где уж тут себя храброй считать. – Ни из страха, ни еще по какой причине. Возвращаешься каждый раз.

Все это время Кот ощущался рядом – тепло его, движения, шорох одежды, а тут вдруг пропало все. Вместо человека будто глыба льда появилась, неподвижная и дышащая холодом. Солнце светило по-прежнему ярко, но Тээр вдруг охватил страх.

– Может, – медленно заговорил Кот с той осторожностью, с какой путник перебирается через заваленную камнями тропку высоко в горах. – Я теперь и возвращаюсь только потому, что однажды не вернулся? 

Договорив, он шагнул вперед, ударом ноги выбил один из столбиков и побрел к юртам не оглядываясь. Лишь когда Тээр заторопилась следом, остановился и через плечо приказал:

– Не иди за мной.

Люди затаились как мыши в норах, жались к своим очагам и ждали, потому что сделать не могли ничего. 

Коту даже жаль их стало, но ненадолго. Жалость в нем давно превратилась в искры, гаснущие на ветру: и хотел бы стать добрее, да больше не получается. 

Огоньки чужих тусклых жизней виделись им как сквозь толщу воды, стоило прикрыть глаза. Он не мог разгадать их мыслей или чувств, но видел тревожную дрожь их и то, как все ближе садились они к огню. 

Другие искали бы защиты у онгона, но здесь ничьей защиты больше не было. Ее и раньше не было, но тогда Кот был слеп и не мог разобраться, какой народ своим богом признан, а какой – отброшен подальше в своей ненужности.

Над Тээр сияло пламя – золотое, теплое, – окутывало ее тело коконом и короной поднималось над темными волосами. То же пламя скрывало Урага и самого Кота, а вот остальные жители стали совсем пусты. Наверное, раньше Шонхор тоже был добрее, раз тратил свои силы на всю деревню и помогал им избегать бед.

Если подняться повыше, рассеянно думал Кот, то можно будет увидеть все рода, от которых онгоны не отказались. Пятна живого огня плыли бы по степи, отмечая росчерками границы и пути, могилы предков и всю свою историю, которую успели написать во времени. А на месте этого поселения будет лишь пустое выжженное поле. Что же такого натворили люди, что даже созданный из их веры защитник отвернулся и ушел?

Таких серых пятен немало. Где-то род вымер и ушел вместе с онгоном, где-то просто ушел, позабыв дорогу к родной земле. А вот те пути, которыми шли Волки, будут полыхать багровым и истекать чистой тьмой.

Из обрывков знаний о собственной природе Кот когда-то решил, что участь его и его сородичей – быть игрушками, рабами, дорогим украшением. Однако хороший раб должен стать тем, кого хозяину не хватает больше всего. Сыном или помощником, мальчиком для битья или защитником, любовником или молчаливой тенью, готовой убить по приказанию.

Тот, кем Кот стал теперь, стал ради Шонхора и Тээр – отчасти воин, отчасти брат, – видел все куда дальше, чем мог видеть просто раб. И он всей кожей, каждым вставшим дыбом волоском чувствовал дурной, непреодолимо-огромный гнев волчьего онгона.

Его род питался гневом и кровью врагов, а теперь проиграл. Проиграл из-за слабости своего бога, позабывшего, куда он должен вести своих людей и от каких бед положено их защищать. Как тут не гневаться, заливая ненавистью половину степи?

Скоро Волки тоже станут ничейные. Уже сейчас дичают, бродят по степи, потеряв возможность обращаться людьми. Только и в стаи сбиться теперь не смогут – как будто человеческая часть внутри них сломалась, а звериной хватало лишь выходить к поселениям и принимать смерть.

Кот ощущал к ним больше жалости и понимания, чем мог себе позволить. С какой стороны не посмотри, он почти от Волков не отличался – та же уродливая кукла из двух половинок, сшитая кое-как, наспех. Даже кровавое безумие его не миновало. Он ведь хотел сжечь каждого, кто отвернулся от них, хотел оставить их на верную смерть в челюстях Волков и даже не пожалел бы о своем решении. Пусть он не решился так поступить, но желание отрицать не станет. Он людям смерти желал, и нелюдям тоже.

Ноги несли его все дальше и дальше, мимо юрт знакомых и незнакомых, мимо жилища Старшей, прямо к окраине, к охранным столбам. Вырезанные на них Беркуты смотрели в степь сурово и гневно, ограждая от неприятеля, но на деле оказались всего лишь резными картинками без души. Как и беркут Старшей был всего лишь птицей, а не проводником воли онгона, не помощником…

Не дойдя до столбов всего пару шагов, Кот замер. Он щурился так сильно, что мир вокруг видел лишь сквозь пелену собственных ресниц.

Столбы стояли прямо перед ним. И в центре их вкопали, и вокруг всего поселка, а по весне выкопают и увезут с собой на новое место, только вот кто на них на самом деле вырезан?

– Я пришел в род Манула, – пробормотал Кот и сделал короткий шаг в сторону. На столбе показался краешек резного крыла. – Или Беркута? Тээр спасли Манулы или Беркуты? Шонхор говорил, что меня должны принять…

Манулы бы приняли его как своего предка, только вот сейчас на столбах вырезана вовсе не степная дикая кошка.

Манулы примут тебя, как приняли Тээр.

Но в юрте старшей всегда сидел Беркут.

На столбах никогда не было Манула, или все же когда-то был?

Голова загудела, от солнечной белизны заслезились глаза. Обойдя ближний столб, Кот всмотрелся в птичий силуэт, искаженный погодой и временем.

Мир разрастался, новые народы приходили взамен старых, неужели и боги менялись, как стекляшки в калейдоскопе? Не потому ли Беркут не отзывался никогда, что стоило Манула звать? Может, и вовсе живут тут два одинаковых народа, похожих словно отражение в воде, только по одну сторону зверю поклонялись, а по другую – птице, да сами успели запутаться?

Тээр ведь пришла сюда, потому что род появился на том же самом месте, и онгоны были похожи, и птенцов детям приносили, чтобы с малых лет растили свою связь с богом. Когда род Аргасун обратился пылью, Тээр осталась в стороне и смогла запомнить оба мира – и тот, что был и разрушился после меча Юкая, и тот, который вырос на новом месте. Так почему она сама ни разу не заметила, что путает кошку и птицу? Даже Шонхор не заметил.

Кот рассеянно погладил шероховатый столб. Пальцы у него покраснели, вокруг ногтей скопилась синева. Увидь его кто-нибудь, и точно ночью с огнем придут: решат, что чужак защиту портит или вовсе проклятие какое насылает.

Поселение тянулось не слишком далеко. Можно было десяток раз по кругу обойти и даже не запыхаться, но сейчас ноги вдруг стали тяжелыми, и Кот не глядя опустился в снег. Прямо над его головой резной Беркут смотрел туда, откуда раньше приходили Волки.

Этот мир все сильнее напоминал головоломку, пазл из множества деталей, только разгадывать все эти загадки Кот больше не хотел. Словно собираешь картинку, и остается лишь один кусочек добавить, но рисунок вдруг изменяется, и все собрано неправильно; ломай и собирай заново, да смотри чтобы опять все не изменилось. Труд, от которого никакого смысла, кроме бесконечной усталости.

Разве он вообще обязан их отгадывать?

Можно ведь все закончить.

Мысль показалась такой простой и оглушающей, что Кот даже дышать перестал, прижимая ладонь к груди. 

Необязательно бороться до победы. Где она, эта победа? Все равно жизнь закончится смертью, как ни старайся; так зачем стараться?

В жизни его нет никакого смысла, кроме его собственного желания. Только вот единственное, чего он хочет сейчас – вернуться домой.

– Устал, – шепотом, почти неслышно произнес Кот и зажмурился. Под ребрами разгоралось тяжелое, огненное, детское, с привкусом соли после высохших слез.

Он вырос в другом месте. Там, где насилие старались укротить, а люди вокруг давали хоть какое-то ощущение защиты, где небо не трескалось, а боги не спускались на землю, оставаясь лишь вымыслом. Там, где все идет своим чередом по давно придуманным правилам, где все имеет начало и конец, причину и последствия.

Там, где он и правда незаметный штрих на огромной картине – ни особых способностей, ни богатой семьи, ни неожиданных приключений. Скука, серость и чувство легкой неправильности, с которой жизнь проживает каждый человек.

Здесь ему не перед кем чувствовать вину за совершенное – родители его остались там, в спокойном и простом мире, среди поликлиник, участковых и торговых центров. Им было бы больно его терять, им наверняка и было больно, только все это уже прожито.

Здесь никто и не узнает, чем все закончилось. Только Шонхор наверняка поймет, но ни слова никому не скажет. Что ему до смерти одного мальчишки, когда в нем бродят сотни и сотни смертей тех, кого не смог он защитить?

Юкай тоже, может, почувствует что-то. Нить между ними разорвана, но что-то осталось, как шрам после раны. 

Можно не бороться больше. Только обещания свои сдержать, а потом пойти на поклон к онгонам, богам, Рогатому Старику, хоть к самому Дьяволу, если тут такой есть. Пусть отправят его домой, любой ценой и любыми средствами, а если не выйдет – так лучше умереть.

Если судьба смилостивится в последний раз, то проснется он в знакомом мире, пусть и в другом теле, а если не выйдет… Куда-нибудь он все-таки отправится. Отправится и начнет все заново.