Над Хадрумом не бывает ветров. 

Воздух над каменными стенами глух и неподвижен, он звенит от тишины. Улицы не заметает песком; жителям не приходится беспокоиться, что двери их жилищ с утра не откроются.

Если отойти от стены на сотню шагов, утопая в раскаленном золоте, то воздух внезапно придет в движение. Неподвижность и тишина сменится воем, волосы и одежды взметнет вверх и во все стороны разом, а мелкая пыль полетит в лицо. Но если сделать шаг назад, к Хадруму, то все снова стихнет.

Мало кто знает о благословенном городе. Жители редко покидают его: избалованные свежестью, бьющим подземным источником и мягкой тишиной, они находят остальную территорию Локана воистину отвратительной. Сюда не ведут дороги; в пустыне их никогда не было, лишь направления, но Хадрум слишком далеко.

Он прячется в самой отдаленной части, раскаленной добела. Даже небеса там блеклые, линялые от жара, а растений не увидишь и за неделю пути. Ни воды, ни жизни; только богам известно, откуда взялся Хадрум.

Местные редко задумываются, почему все так устроено. Они лишь помнят, что остальной мир нехорош и будто бы зол, а под защитой высоких стен по-прежнему приятно жить, сколько бы времени ни проходило.

Только Итерен, старый настоятель храма Поющего-с-ветром, знает секрет. 

Теперь его нельзя называть настоятелем, потому что Локан поклоняется только деньгам, хотя, может, уже и чему-то другому. Откуда ему знать? Локан велик, и хадрумцы, будучи его частью, ничего о нем не знают.

Итерен хранит свой титул закопанным глубоко в душе, как хранил его отец, и его дед, и его прадед. Их храм утонул в песках, как и все храмы Поющего-с-ветром, когда вода ушла. Чтобы добраться до входа, нужно выйти на границу между тишиной и ветрами, найти криво воткнутый в землю проржавевший меч, от которого даже в лучшие дни на виду остается только рукоять, и долго копать горячий песок. Под ним нужно найти веревку, а по веревке — дверь, а дверь придется очистить, чтобы не завалить проход.

Туда никто давно не ходит, но Итерен помнит путь.

Спуск довольно крут, туда не стоит идти без факелов. Сорок ступеней ведут в древний коридор, стены которого покрыты неразличимой мозаикой. Коридор тянется прямо под городскую стену и заканчивается сетью небольших залов, главный из которых прячется под городской площадью.

Этот зал не самый великий и великолепный. Его стены немного облупились, хотя еще отец Итерена бывал там и счищал многолетнюю пыль. Сам Итерен был там с отцом в самом начале своего тайного служения, но потом отпустил свой секрет.

Больше не осталось никого, кто служил бы Поющему-с-ветром. Не осталось никого, кто пел бы для него на рассвете, приветствуя солнце, и шептал на ночное небо, отдавая кусочки души.

Никого, только старый Итерен, которому боги не дали детей. Это должно было произойти; их истинным богом был Поющий-с-ветром, но если он давно мертв, то кому же присматривать за народом?

В том зале, что под площадью, стены выкрасили в зеленый цвет, а в центре поставили большой стол. Это выглядело не очень правильно, поэтому стол завалили неисчислимым количеством цветов: кто знает, каких денег стоило привезти их в Хадрум и каких магов пришлось нанимать, чтобы нежные лепестки не пожухли от жара.

Однако цветы привезли, и завалили весь стол, и водрузили на него тело Поющего-с-ветром.

Его золотистые густые пряди по-прежнему немного шевелятся, словно ветер гладит по волосам хозяина и повелителя, тоскуя год от года. Глаза его, цвета сине-зеленых морских волн, смотрят в потолок, пустые и неподвижные; белесые ресницы пеной окружают озера глаз. Лицо его не меняется и не оплывает, словно он прилег уснуть совсем ненадолго, но так и не поднялся.

Даже кровь из перерезанной шеи по-прежнему сочится. От времени она стала темно-фиолетовой и сияет так странно, что людям лучше не видеть этого. Капля скатывается по бледной коже раз в десяток лет, а может, и реже, однако стол уже давно превратился в один огромный фиолетовый кристалл.

Остатки цветов, по-прежнему будто бы свежих, на самом деле давно высохли. Если присмотреться, каждое соцветие видится сразу двумя, наложенными одно на другое: нежные лепестки и иссохшие, яркое прошлое и увядшее настоящее.

Когда Итерен был мал, его отец говорил про Поющего-с-ветром. Он рассказывал, что никто уже не узнает правды: был ли бог убит кем-то, подставил ли беззащитное горло под удар или сам оборвал свою жизнь, не справившись с предательством и брата, и своего народа. Мы, говорил отец, больше не подчиняемся богам, но кто знает, хорошо это или плохо. Только с какой стороны ни посмотри, смерть того, кто присматривал за тобой — дело не лучшее.

А еще он говорил, что ветры теперь берегут Хадрум, не желая будить своего господина. Они шепчут за пределами города, там, где их голоса не достигнут его ушей. Кто знает, сколько боли и ненависти может сохранить даже самый светлый из изначальных богов, если пробудить его после смерти?

Отец Итерена не знал. Итерен не знал тоже.

Он позабыл дорогу в храм. Лишь иногда вспоминал давно увиденное прекрасное лицо, ступая по плитам площади, и думал — не истлело ли оно? Будет ли тело на своем месте, когда умрет последний житель города, а дома обратятся в груду камней?

Будут ли ветры по-прежнему огибать остатки стен?

Пока его давний предок перевозил тело погибшего бога, пряча под случайными вещами, капала ли фиолетовая кровь на песок, прорастая кристаллами?

Он рисковал жизнью, укрывая погибшего господина от чужих глаз и жадных рук. Его давний потомок даже не осмеливается спуститься в храм, чтобы отдать почести.

С возрастом эти мысли становились все привязчивее. Позволив им барахтаться в сонном разуме, Итерен запрокинул голову и прищурился на солнце.

Оно было плохим, тусклым, словно пылью затянутым. Однако день выдался приятным, без лишнего жара, и плиты под ногами казались слишком мягкими для древнего камня.

Обходя площадь, Итерен собрал в корзину все, что требовалось для двух обедов и трех ужинов, и даже взял немного больше: свежая рыба, выловленная в одном из городских озер, была слишком толстой и блестящей, чтобы оставить ее на прилавке.

Он не мог, правда не мог спускаться туда. Его ноги почти не сгибались, поврежденные застарелой болезнью. Суставы стали узловатыми, и приходилось на ночь привязывать пропитанную лекарством ткань, чтобы поутру подняться без мучительной боли.

Его время вышло, и он даже не нашел преемника. Поначалу еще надеялся, что возьмет жену, не слишком придирчивую к внешности, и станет воспитывать сына; но годы шли, а надежды таяли. 

К тому времени, как мечты рассыпались прахом, он уже стал старым.

Глядя на потертые сандалии из мягкой кожи, Итерен придерживал бьющуюся в корзинке рыбу. Она лежала поверх продуктов и легко могла выпрыгнуть прямо в пыль.

Он заметил, как острая, крошечная черная тень накрывает пальцы его ног. Это, должно быть, птица; они летают на такой безумной высоте, что не разглядеть, однако тени всегда принадлежат земле.

Но тень не имела крыльев. Она становилась все крупнее и крупнее, пока не накрыла часть площади. Когда солнце померкло, Итерен поднял голову.

Он видел лишь мертвого бога, но не мог ошибиться, увидев бога живого.

Рослый мужчина с длинными черными волосами медленно опускался на город. Его вытянутые к вискам глаза смотрели в одну точку, и поначалу старому настоятелю показалось, что пронзительный взгляд прикован именно к нему.

Он отступил на шаг, но бог продолжал смотреть на плиты площади и сквозь них, туда, где в вечном покое застыл Поющий-с-ветром.

В густых волосах бога запуталась смерть, в слишком плотном темном одеянии угадывался привкус крови, а в глазах тлела боль.

Когда ноги незваного гостя ступили на землю, по телу Итерена прошла судорога. 

Почувствовав присутствие настоятеля, темный бог поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Он был высок и широкоплеч, с телом воина, пережившего страшные времена; под черной тканью бугрились мускулы. На поясе его висел меч, такой же темный и острый, как и каждая его черта: уголки ли глаз, чернильные брови или линия челюсти. 

Не бывает бывших воинов, как и бывших служителей богов. В этом весь секрет.

Когда Итерен поставил корзинку в пыль, глупая рыба все-таки выпрыгнула на землю и забилась, подбрасывая тело сильными ударами хвоста. Поясницу свело: потирая ее, настоятель выступил вперед. Его сандалии тихо прошуршали по камню.

Темный, пустой бог не принесет никакого добра, но бояться его… Если дни сочтены, то зачем оскорблять их остаток страхом?

Итерен лишь надеялся, что Поющему-с-ветром оставят покой.

— Ты носишь его отметину, — хрипло произнес бог. В его голосе лязгали ржавые мечи, высекали ледяные искры. — Надеешься спасти?

Если б Итерен мог, он засмеялся бы на всю площадь. Как старик вроде него сможет остановить разбушевавшуюся стихию?

— Мой господин давно мертв, — степенно отозвался он, надеясь, что слова его не покрываются рябью перепуганной дрожи. — Не стоит беспокоить его.

Темный бог ухмыльнулся. Улыбка трещиной пересекла его лицо, кривая и болезненная, похожая на разбитый пополам сосуд.

— Я должен побеспокоить его, — тихо-тихо произнес он и потянул меч из ножен. — Если уж даешь кому-то жизнь, то береги ее до самого конца. Эта работа не заканчивается, никогда не заканчивается.

Горячие красные капли оросили площадь. Итерен не успел почувствовать боли и лишь понял, что опустился на колени, а темная фигура перед ним становится все более неясной. Слух обострился: щелканье рыбьего хвоста звучало ударами хлыста.

Ему хватило времени молча вознести благодарность за быстрый и спокойный конец. Боли по-прежнему не было, только сила утекала вместе с кровью, пока тело не стало холодеть. Холод был необычен и приятен, и Итерен отдался ему, позволив векам опуститься.

Крик накрыл площадь. Торговцы и покупатели разбегались в разные стороны, спасая свою жизнь; на сером каменном полотне остались лишь две фигурки: черная, крепко стоящая на ногах, и белая, свернувшаяся в пыли. Седые пряди пропитались алым.

Жизнь старика ушла легко и быстро. Кан Ян держал в руках обагренный меч, но не смотрел на других людей; ему было все равно, спасутся они или умрут.

Глядя на медленно ползущую лужу крови, он сделал шаг и остановился у самого тела. Воздев клинок, поймал острием солнечный луч. 

Посланник исчез, и даже если в этом нет чужой вины, он все равно призовет к ответу. То, что испорчено, должно стать исправным.

Воздух тяжело загудел, разрезаемый божественным орудием. Древний меч пел о боли и крови, потому что ничего другого не знал, разве что ясное тепло от прикосновений рук Фэй Синя, но Фэй Синя больше нет, а память металла коротка. Он недолго хранит тепло.

Острие вонзилось глубоко в каменную плиту, раскалывая ее на части. Трещины поползли во все стороны, с гулом и рокотом выворачиваясь наружу; обломки летели в разные стороны, песок поднялся огромной воронкой.

Темные пряди Кан Яна припорошило золотой пылью. Вонзив меч по самую рукоять, он тяжело опустился на одно колено и замер, прижавшись лбом к навершию.

Его солнце погасло. Если ему станет легче, погасив общее, то он погасит его.

С тяжелым, мучительным стоном потянув клинок, Кан Ян вырвал его из земли. Вслед за острием тянулась масса земли, иссохшие ветки и каменное крошево; последними на землю посыпались осколки изысканной мозаики.

Трещины располосовали площадь, словно иссохшую землю. Отверстие в центре становилось все шире, пока внизу, на глубине, не блеснуло глубоким фиолетовым блеском.

Тонкое тело Поющего-с-ветром поднялось с кристалла и опустилось на землю у ног Кан Яна. Светлый бог не был воином: потоки воздуха носили его высоко над землей, легкие ноги касались облаков, а золотые крылья дарили солнечный свет. Даже оставаясь живым и сильным, он не смог бы уберечься от разъедающего яда Кан Яна.

Фиолетовые капли по-прежнему катились по бледной коже, но теперь их стало куда больше.

Кан Ян всунул меч в ножны. Его крупное тело покачивалось, пришлось даже опереться на руку, чтобы не опрокинуться; под колени уже натекла кровь старика.

Погрузив левую ладонь в остатки каменного крошева, правой он коснулся точеного лица. Светлые пряди, вьющиеся в неподвижном воздухе, льнули к его пальцам.

Кан Ян не видел его. Он видел лишь промороженный до самого остова монастырь, темные ступени и белый-белый снег, чистоту которого оскорбил кровью. Рубиновые капли ягодами сыпались им под ноги, когда он впервые протянул руку Фэй Синю и дал ему клятву. Сколько времени прошло с тех пор?

— Проснись, — пророкотал он. Его голос эхом пронесся по опустевшим улицам, змеей нырнул в провал и раскатился по забытому храму. — Ты должен… Ты скажешь мне, как воскресить его.

Пальцы его, еще с человеческой жизни, были сплошь покрыты плотными мозолями. Они не были изящны, но могли убивать или защищать.

Они не делали ни того, ни другого, вонзаясь в кости черепа Поющего-с-ветром. Они погружались под неистлевшую плоть, дотягиваясь до самых страшных секретов и позабытых тайн, какие могли храниться в угасшем рассудке. Поющий-с-ветром был изначальным богом, чистой стихией, заключенной в прекрасную оболочку; он даже предположить не мог, каких страшных потомков мир приведет взамен его братьев.

Темный вихрь закружился над головой Кан Яна. Рассерженный ветер рвался сквозь городские ворота, перебирался через высокие стены и обрушивался на каменные дома, готовый разметать их по песку. Он давно уже позабыл: то ли бог был его частью, то ли он когда-то принадлежал богу.

Лицо Кан Яна исказилось. Его ладонь по запястье погрузилась в голову Поющего-с-ветром, по вискам стекал пот, а уцелевшие куски камня, разбросанные вокруг, трескались и обращались в пыль.

Нельзя мертвого заставить вспомнить, но можно пропитать его силой настолько, что он позабудет о собственной смерти.

Тело светлого бога невесомо дрогнуло и расползлось дрожащим миражом. Тонкие пальцы сжались в кулаки, на глазах увеличиваясь: точеные плечи раздались в стороны, уродливо искажаясь. Светлые волосы опадали, а единственный видимый глаз бешено вращался.

Светлая кожа становилась все темнее. Она рвалась, пытаясь успеть за растущим телом, и покрывалась толстыми змеями шрамов. Поющий-с-ветром вцепился в запястье Кан Яна с мучительным стоном, пытаясь вырвать его из себя, но тот со злостью оскалился и остался неподвижен. 

Из одного плеча светлого бога полезла третья рука, из второго — облысевшее крыло, словно насмешка над его беззаботным и далеким прошлым. Не в силах терпеть невыносимую боль, он закричал; от этого крика все звуки в городе умерли.

Больше не выл ветер. Темная пыль опускалась обратно на землю, покрывая изувеченную землю.

Кан Ян тяжело вздохнул и наклонил голову. Темные пряди занавесили его лицо; когда он освободил Поющего-с-ветром, с его руки капала фиолетовая кровь.

— Я увидел, — шепнул он так тихо, что звук едва соскользнул с его губ. — Я смогу… 

Он осекся и беззвучно рассмеялся, отбрасывая пряди со лба. 

Это не так сложно, он просто не знал, с чего начать; теперь знает. Фэй Синь снова станет живым и больше никогда не исчезнет, и никто не узнает, что было после заката его солнца. 

Неуверенно поднявшись на ноги, Кан Ян сжал виски и замер, покачиваясь из стороны в сторону. Новорожденное чудовище, не живое и не мертвое, бесконечно истекающее кровью, ворочалось у его ног; огромное, раздутое от мышц тело напоминало упавшего быка. Оно не могло говорить: Кан Ян никогда не был мастером влиять на разум и вырвал всю память, до которой дотянулся.

Чудовищам ведь не нужно помнить.

Передохнув, темный бог Лойцзы отправился в путь. Ему нужно было  собрать побольше сил, чтобы заново соткать солнечную сеть для души Фэй Синя и оплести ее плотью.

Поющий-с-ветром долго лежал, распростершись на обломках. Его мучила боль, но он не помнил, что может быть иначе. Сочащийся из провала запах привел его в бешенство: от друзы фиолетовых кристаллов пахло тем, чему он больше не мог дать названия.

К закату он сумел подняться на ноги. Его давно застывшая кровь сплелась с высыхающей кровью старого настоятеля, до самых краев наполнив грудную клетку.

Он добрался до первых домов и не издал ни звука, пробив дверь; узкий человеческий проход едва пропустил его. 

К рассвету Хадрум опустел. Темные, пустые ветры пели песню смерти над его улицами, в небе кружили стервятники, а в городе установилась тишина. 

Ее нарушал лишь рев обезумевшего чудовища.