Близилась гроза.

Тучи наползали на город с глухим рокотом. В темной глубине скапливалось злое величие стихии, готовое обрушиться на стены нового дворца.

В нем не было призраков прошлого. Никто не умирал в этих прекрасных стенах, никто не призывал богов и не произносил проклятий. Еще ни разу не проливалась кровь, привлекая тьму; разве что повара случайно резали пальцы.

Гроза уже почти пришла, неся на своих крыльях ледяные ветры и крупные капли дождя, но за окнами по-прежнему светило яркое солнце.

Император всей кожей чувствовал, как воздух становится все гуще, а волоски на теле приподнимаются.

Он изо всех сил старался услышать, о чем говорит новый министр, но слова сливались в монотонный шум дождя. 

С усилием моргнув, он выпрямился.

Когда его спина успела так согнуться?

Новый дворец был чист: в нем не было боли и зла, но и защиты тоже не было. 

Министр закончил речь. Он смотрел на Ду Цзыяна с легким ожиданием, но не смел отвлечь от тяжелых дум. Ни единое произнесенное им слово не было услышано.

Кажется, он ждал решения. Или разрешения?..

Император молча махнул рукой, дозволяя подняться и вернуться на свое место. Он дозволил бы этому человеку вовсе никогда больше здесь не появляться, как и всем прочим: одинаковые лица, благообразные наряды, странные глаза, в которых почтения было столько же, сколько презрения.

Впервые заметив тонкие ноты боязливой насмешки, Ду Цзыян только хмыкнул и велел принести еще один стол. Теперь каждый министр, приходящий с докладом, обязан был подняться со своего места и сесть напротив императора словно нерадивый ученик перед учителем. В первые дни даже самые опытные из них заикались и путались в словах, замерев перед взыскающим взглядом.

Ду Цзыян смотрел на них сверху вниз и видел фарфоровые головки, шелк волос — черный или тронутый серебром — и все те же стеклянные глаза.

Маленькой принцессе однажды доставили огромный, искусно изготовленный дворец. Задняя стенка открывалась, повиснув на двух скрытых петлях, и обнажала причудливое нутро: дорого оформленные комнаты, выложенные обломками камня залы и резную мебель. Там жили крошечные фарфоровые куколки в ханьфу, пошитых из шелковых лоскутков.

Принцессе подарок не слишком понравился. Она была мала и предпочитала сшитые матерью игрушки с кривыми хвостами и лохматыми ушами. Им можно было что-нибудь оторвать, а к вечеру получить изувеченного зверя здоровым, со свежей заплаткой или новой бусинкой на месте глаза.

Этот дворец остался стоять в ее покинутых покоях, собирая пыль. Когда Ду Цзыян в последний раз входил туда, шелк нарядов фарфоровых господ изрядно поблек.

Обжив лишь холодный дворец, Мастер бросил все остальное медленно погибать. За год яркая черепица осыпалась на землю, стены покрылись грязными потеками, а окна больше не освещали огни.

От рода Ду остался лишь один человек. Может, однажды на его место придет новый правитель, и это время будет названо смутным, тревожным или каким-нибудь еще, а самого Ду Цзыяна вспомнят лишь как императора, который не смог поделить дворец со своим министром и построил еще один, пока старый превращался в руины.

Вот-вот ударит гром. Почему все еще…

Вздрогнув, император поднял глаза. Министры сидели на своих местах, сохраняя полную тишину. Лишь их взгляды — лживые, пустые, стекло, скрывающее страх и презрение, — ползали по стенам и потолку как жирные мухи.

Нужно было сказать о чем-то еще. Или выслушать?

Сосредоточившись, Ду Цзыян наконец разглядел тонкую стопку бумаг прямо перед собой. В последнее время он не доверял своей памяти, и министры со всем старанием расписывали все, что могло заинтересовать императора.

Он каждый раз просматривал эти бумаги, но сегодня их не хотелось даже трогать. Скрыв руки в перчатках под тяжелым столом, он несколько раз с силой сжал пальцы в кулаки и наконец дотронулся до шуршащих страниц, покрытых одинаково-изящными строками дворцовых писарей.

Немногочисленные поселения в предгорьях снова назвали себя Вольными и отказались платить налоги. Призвать их к порядку невозможно: они скрывались среди узких каменистых троп и пещер как лисицы. 

Торговля шла так вяло, словно всему миру больше не была нужна ни империя, ни ее товары. С оставшихся пытались просить тройную цену, чтобы хоть немного наполнить казну, но никто не желал платить. Торговцам проще было бросить налаженные пути и искать новые.

Караван из Дааш-хад-Шамси не смог исправить ощущение шатающейся под ногами земли.

Почти закончив, император бегло просмотрел последнюю запись и нахмурился. Его взгляд прикипел к тонким линиям густо-красного оттенка.

Евнухи стали тем злом, на которое ему пришлось согласиться. Во время своего последнего визита Джанаф-ал-Рууд предложил новую систему управления, которой сотни лет пользовались в Дааш-хад-Шамси. Тогда императору эта идея показалась удачной.

Главный евнух напоминал о том, что сразу две страны ждут его согласия на брак, а через месяц во дворце пройдет отбор наложниц для его слишком бедного, слишком нищего гарема.

Никого не волновало, что этот гарем придется кормить и содержать. Кажется, министры со всем пылом верили, что окруженный прекрасными девушками Дракон воспрянет и одним взмахом руки выведет империю из кризиса.

Отложив бумаги, Ду Цзыян сложил руки на столе и глубоко вздохнул. Гнев стал его вечным советником, самым преданным спутником; гнев не нуждался в дровах. Он горел сам по себе, ярким пламенем освещая самые темные углы души.

Голос едва слушался, скрипел несмазанными деревянными колесами по крупной гальке.

— Это все, что вы можете предложить мне?

Тишина дрогнула и разбилась на десятки звуков: тихий шелест, шепоты, мягкое трение одежд.

— Собранных налогов едва хватило, чтобы прикрыть самые крупные дыры, но… — Ду Цзыян осмотрел собравшихся за столом министров и покачал головой. — Взамен одной старой появляется десяток новых. Купцы не хотят больше заходить в нашу гавань, нанимая новых капитанов; те не знают, как подойти к нашим берегам, и не хотят рисковать. Зачем, если все можно продать в соседних странах, где свободный выход в море и удобные гавани? Зачем? Я спрашиваю вас.

Министры хранили молчание. Лишь принятый на место Мастера господин Ли Чжэньюй неловко заерзал, словно под его одеждами вдруг обнаружился десяток муравьев.

— И вот сейчас, когда я жду от вас, — Ду Цзыян осмотрел каждого, взглядом вцепляясь прямо в лицо, — идей и решительных действий, вы предлагаете мне… найти себе пару наложниц и новую жену.

Последние слова он выдавил сквозь плотно стиснутые зубы, и звук вышел таким смазанным, что даже неподалеку сидящие люди едва услышали его.

С коротким, отчаянным выдохом император прикрыл глаза. Все шепоты стихли; казалось, министры затаили дыхание.

Еще одна жена и деньги, что она принесет. Что толку от этих денег? Они снова закончатся, и придется искать вторую, третью, пятую, а потом плодить детей, чтобы торговать и ими на этом безумном рынке свадебных клятв. 

Неужели бескрайние плодородные земли не породили никаких богатств, кроме его собственного семени и бумаг с фальшивыми уверениями в вечной дружбе?

В горле собрался ком невысказанных слов с соленым привкусом свежей крови. Ему хотелось вернуться в свои покои и найти хоть немного тепла.

Пусть за закрытыми дверями окажется Цзылу. Или хоть Джанаф-ал-Рууд — ощутить телесное тепло будет лучше, чем замерзнуть насмерть.

Пусть там окажется хоть кто-нибудь.

Глаза министров были пустыми и настороженными, как глаза куропаток напротив нацеленных стрел. 

Стоит послать слуг разжечь жаровни.

В этом прекрасном, недавно отстроенном дворце его тело смерзалось в сплошной кусок льда, и он не знал, как это исправить.

— Вы посылали людей в холодный дворец? — неверным, хрустящим от внутреннего холода голосом спросил он. Ли Чжэньюй тихонько кашлянул и отозвался:

— Охрана не впустила их. Слуга, какой-то мальчишка…

Император едва не зарычал. Ли Чжэньюй бросил на него короткий взгляд, облизнул губы и торопливо продолжил:

— Слуга передал, что его господин выразился прямо и ясно. Он сказал, что разговор возможен, но только если император… Преклонит…

Похоже, его разобрал приступ кашля. Отдышавшись, он прижал руку к груди и закончил:

— Если император преклонит колени у ворот холодного дворца и простоит достаточно долго, чтобы господин Ло увидел его раскаяние. Мы можем…

— Нет, — отрезал Ду Цзыян. — Мы не можем. Идите.

Оставшись в одиночестве, он с мрачным беспокойством посмотрел в окно. Солнце по-прежнему светило.

Преклонить колени означает отдать все в руки Мастера. Если вернуть его, то империя сможет вздохнуть с облегчением, хотя и не сразу. Там, где новые министры и сам Ду Цзыян брели в темноте, едва нащупывая путь, там Мастер сможет пройти с фонарями, факелами и вереницей слуг… Только вот чем обернется такое возвращение?

У него не так много прав на трон, но их больше, чем у любого другого. Деньги помогут закрыть глаза на то, что его мать была принцессой, а отец — только боги знает кем. 

Деньги хорошо закрывают глаза. А еще их закрывает бесконечная смута, орды бандитов и земли, кусок за куском отделяющиеся от империи. Если это прекратится, то какая людям разница, кто будет на троне — Дракон, Лисица или неведомое чудовище?

Как поступит настоящий правитель? Как ему стоило поступить еще год назад?

Кровная связь слишком дешева. Дешевле нее лишь любовь.

Поднявшись из-за стола, Ду Цзыян потревожил бумаги и придавил их ладонью. Тонкие перчатки на его руках был несвежими, посеревшими; император с отвращением стянул их и бросил на пол.

Ему нужно вернуться в покои.

Он все еще путался в этих коридорах, как никогда не путался в прежнем дворце. С непроницаемым лицом пройдя несколько залов, он с трудом сообразил, где находится, и направился в нужную сторону. 

Он был уверен, что за дверями его кто-то ждет. Кажется, он говорил слугам об этом, и еще о жаровнях, но воспоминания ускользали.

Если Мастер придет к власти, станет ли кому-нибудь легче? Даже если отбросить все страхи, то вернется ли он или оставит свою страну медленно гнить?

Он укрылся за стенами старого дворца, окружив себя солдатами и верными слугами. Устоит ли его убежище, если весь мир вокруг сойдет с ума?

Путаясь в одеждах, Ду Цзыян проскользнул мимо стражников и заперся, укрывшись в теплом полумраке. 

Жаровни источали жар. Курились благовония. Фальшивое солнце, висящее в небе, скрыли тяжелыми занавесками.

Девушка стояла на коленях у его постели, комкая ярко-голубую поясную кисточку. Ее пальцы побелели от напряжения, а густые, огненно-рыжие, оттенка закатного солнца локоны рассыпались по плечам, оттеняя бледную кожу.

Даже не подходя ближе, император знал, какими острыми пиками выделяется ее позвоночник и как трепещут лопатки, готовые порвать тонкий шелк платья. 

Она тихо сглотнула, но не сдвинулась с места, когда император прошел мимо, на ходу сбрасывая верхние одежды. Опустившись на постель, он рассеянно вспомнил, что встречался с министрами ранним утром, и время еще не подошло к обеду, но время обманывало его, как и солнце.

— Господин желает… — ломким голосом заговорила девушка, но Ду Цзыян резким взмахом руки заставил ее замолчать.

У нее, должно быть, есть какое-то имя. Его не спросили, потому что оно не имело значения. Назвать — значит, сделать настоящей, но теням не положено обретать смысл.

Наложница, прошедшая три невольничьих рынка и выкупленная за неоправданно большие деньги, осталась стоять на коленях. Ее хрупкое тело дрожало.

Сколько слухов о нем гуляет по гарему? Есть ли ему дело до того, чего она на самом деле боится?

Гроза все никак не начиналась.

Откинувшись на изголовье кровати, император прикрыл веки и приказал:

— Ложись рядом со мной и спи. 

От рыжих локонов пахло совсем не так, а веснушки на носу были искусно нарисованы. Их можно стереть, но Ду Цзыян никогда не касался этой кожи.

Воспоминаний нельзя касаться, иначе от них ничего не останется.