Хонджун уже как час лежала на кровати, смотря в потолок. Она проснулась, она выспалась, за окном было намного светлее, чем до этого. Она просто не могла подняться, просто не могла заставить себя встать, потому что понимала — как только сделает лишнее для себя движение, сразу появится Чонгук.

А после вчерашней потери платья ей вовсе не хотелось с ним пересекаться.

Хонджун не знала, есть ли в этой комнате хоть ошмётки одежды, хоть обрывки ткани. Кроме постельного белья, нет ничего, чем можно было бы прикрыть тело. Холода не было, накатывали тоска и непонимание. Раз за разом её одежду пытаются выкинуть, смять, а ведь она это платье шила своими руками, вкладывала много любви, а в итоге оно оказалось порванным и выброшенным. Если в аду не нужна одежда, то почему Юнги, Тэхён, тот же самый Чонгук её носит?

Но девушка пыталась не пускать в голову мысли, что ей страшно находиться полуобнажённой рядом с мужчинами. Её трясло, колотило от страха, и она сама не могла сказать: это из-за того, что Чонгук сделал, либо из-за того, что она в принципе боялась демона, который смотрел на неё пылающими глазами, когда узнал, что она сделала в коридоре. До сих пор было стыдно даже думать об этом. Страх хватал ледяными пальцами за горло и не давал расслабиться, потому что Хонджун не хотела повторения, не хотела, чтобы она вновь опозорилась, и потому лежала.

Но знала, что от лежания не будет никакой пользы — наоборот, навредит самой себе, если продолжит ждать у моря погоды. Потому встала и взяла одеяло.

У Ким Хонджун не было выбора — она либо идёт и хотя бы Тэхёна ловит, либо ждёт, когда в комнату войдёт с новыми издевательствами Чонгук.

Сейчас она без труда нашла ванную: сходила в туалет, умылась, расчесала пальцами волосы, до сих пор хранившие аромат лака. Надо же, а казалось, что прошла вечность с того момента, как она ждала церемонию. Хонджун даже не успела назвать Чимина мужем, поцеловать его, как супруга, и глянуть на довольных родителей. Она не успела в этой жизни ничего, хотя окончила высшее образование, нашла своё признание и возлюбленного. Всё рухнуло в один миг. Всё рухнуло с такой силой на землю, что Хонджун ощутила лишь ужас и бессилие. Думала, что выберется. Думала, что сможет. Но усталость сейчас тянула наравне с принятием вниз, к земле.

Будет чудом, если «наверху» её простят. Будет чудом, если она вернётся. Но какой? Видимо, не такой весёлой, беззаботной и, может, даже юной, как прежде. Но она не теряла надежды, потому что не хотела — не хотела, чёрт возьми, становиться самой настоящей жертвой.

Тэхён появился за дверью настолько неожиданно, что Хонджун вздрогнула и чуть его не ударила. Она настолько погрязла в мыслях, что забыла обо всём, тем более о том, что хотела найти хотя бы Тэхёна или же его отца. Странно, конечно, было воспринимать его и Юнги как родственников: они разные, непохожие друг на друга, да и выглядят словно ровесники. Под глазами у Тэхёна уже собрались букетом морщинки, и они внезапно лучами разошлись к вискам, показывая улыбку на губах. Тёплую, яркую, она была светом в конце тоннеля и гарантией избавления от всех бед. Хонджун растянула губы в ответной улыбке, понимая, что она недостаточно искренняя и яркая — Тэхён заслуживал большего восхищения.

— Завтракать будешь?

Хонджун моргнула из-за неожиданности, а потом осмотрела себя. Выглядела она, конечно, не на пять с плюсом, тем более завернулась в одеяло, став похожей на игрушку для сна, а не на девушку. Слабость одолела: она хотела есть, могла задать сотни вопросов, но не ощущала в себе силу. Её волю будто подчинили, она ощутила себя марионеткой, которую умело вели за ниточки к нужному человеку и положению в пространстве. И она покорилась.

Иных вариантов не рассматривалось.

— Хочу. Очень сильно хочу есть, — сказала Хонджун и тяжело выдохнула. Всё же говорить в таком состоянии тоже было тяжело.

— Пойдём, я приготовил. Специально для тебя.

Утром дом будто бы спал: он не скрипел досками, не пытался вонзить занозы в ноги, не нагонял ужас и тоску. Хонджун, кажется, поняла: сам дом был живым существом, единым с его обитателями. Это организм, питающийся тем, кто приходит ненадолго, морально поддерживает тех, кто здесь живёт достаточно долго, и не вмешивается в пытки. Ким понимала, что то, что она пока здесь пережила, глупо называть пытками, но всё же хотелось думать, что именно это будет максимумом, который придётся стерпеть. Стерпеть ради того, чтобы доказать Чонгуку — она не сломается.

Никогда.

— А разве у вас здесь есть обычные продукты? — Хонджун прихватила край одеяла и прислушалась, но никаких посторонних звуков, кроме дуэта шагов полудемона и человеческой девушки, не слышалось. Дом не хотел выдавать зло, что наблюдало за ней из каждой щели, из каждой половицы. — Просто… Мы же, грубо говоря, находимся в другом мире.

— Мы имеем доступ куда угодно, если захотим, — произнёс Тэхён и оглянулся, щурясь. В дальней стороне коридора мелькнула тень, потревожив сонный тихий дом. — Хоть в космос, хоть к людям. И мы можем спокойно покупать хоть продукты, хоть что-то ещё. Ты думаешь, почему этот дом из дерева? Те, которые растут тут, не дались бы.

— В каком смысле?

— Деревья ада — живой организм. Я думаю, ты заметила, что они странные, когда Чонгук разжигал тебе камин. Их достаточно мало к тому же. Потому мы таскали дерево из вашего мира, чтобы построить наше пристанище, — Хонджун вздрогнула. Конечно, она помнила, с какими звуками, с каким запахом дерево горело, как её это пугало, как дрожь проходилась по телу. — Конечно, всё со временем искажается…

Тэхён зашёл на кухню первым, а Хонджун, слегка пометавшись, всё же решила сесть и не мешать под ногами. Стул скрипнул ножками по полу, потом под весом девушки, и совсем скоро перед ней оказалась тарелка, полная риса, несколько маленьких салатов и какие-то фрукты. Всё было странно привычным, словно Хонджун оказалось в обычной своей реальности, где родные любят её, и девушка ощутила, как слеза скатилась по щеке. Она вздрогнула, поднося руку к лицу, и вытерла тёплую влагу, выдыхая:

— Спасибо большое. И приятного аппетита.

— Я не завтракаю, — Тэхён покачал головой, — так что ешь. Тебе сейчас важно держаться и иметь силы.

Кажется, он чувствовал внутреннее состояние Хонджун, видел, как ей кусок в горло не лез, потому и отвернулся, начиная варить кофе. Вот его-то он и выпьет с удовольствием после того, как Ким поест хоть что-то. Девушка с сомнением отправила палочки в рот — это вкусно, бесподобно, но она не чувствовала удовольствия как такового. Каждая съеденная частица еды должна быть осознанной, но вкус, такой желанный, так и не проникал по вкусовым рецепторам прямо в мозг.

— Приятного аппетита, — кто-то грубо схватил за волосы со спины, наматывая будто бы каждую прядку на крепкие пальцы. Хонджун ощутила, как что-то змеёй поползло по шее, направляясь ниже, как разряд тока ударил в самую макушку, а потом голову изо всех сил опустили, ударяя челюстью о столешницу, а носом задевая тарелку. Рот наполнила кровь из прокушенного языка, нос хрустнул, но будто не сломался, и Хонджун упала на пол.

Если и есть возможность почувствовать себя животным, то девушка сполна это ощутила. Тэхёна как не бывало на кухне — Хонджун осталась одна, наедине с Чонгуком, который не знал пощады и ни за что не позволит сбежать. Если он помиловал раз, то во второй не остановится, сделает всё, чтобы девушка ощутила себя униженной и беззащитной. Именно поэтому Хонджун сжалась, будто в ожидании удара, и увидела на полу багровые капли, перемешанные со слюной — насилие, повторившееся уже несколько раз, перестало пугать и удивлять, потому что она понимала, что демон способен на многое. Есть те, кто привыкает к плохому обращению, таковым людям становится всё равно, а есть те, кто продолжают бороться. А насильника бесит всё в поведении жертвы: и чрезмерная покорность, и чрезмерная борьба. Чонгуку же нравилось ломать, как игрушки, таких, как Хонджун.

— Что ж ты не ешь? — демон взял тарелку и швырнул её прямо на пол. Хонджун лишь успела защититься ладонями от брызнувших во все стороны осколков, но они всё равно оцарапали колени, руки, застряли крошевом на одежде и в волосах. — Давай, ешь, приятного аппетита! Или как тебе нужно подавать еду? На золотой тарелке? Не заслужила ещё!

— Я не собака, чтобы служить, — истерика подкатывала к горлу, Ким замотала головой, а потом вновь ощутила на волосах крепкую хватку руки. — Нет! Прошу, не надо!

Чонгук, опустившийся на корточки, поднёс лицо Хонджун к осколкам. Руки ослабли, она даже не смогла упереться в пол, просто проехалась лицом по еде вместе с осколками. Почувствовала, как поцарапала язык, как сколола зуб, как внутрь горла попали не только остатки пищи, но и кровь вместе с крошечными частицами фарфора. Затошнило, кругом пахло помоями, кровью и чем-то ещё, еле уловимым — возможно, это был запах разложения, который стал преследовать Чонгука везде. Он — сама смерть, её воплощение на всех стадиях умирания, он может заставить её даже умереть по щелчку пальца, потому что ему никогда не было интересно её состояние, её самочувствие. Оно и понятно, она здесь на правах увеселительной игрушки, своеобразного уродца, над которым можно издеваться.

И он издевался — с удовольствием, с любовью, смотря на разбитое вдребезги лицо, которое прорезали дорожки слёз вместе с дорожками крови. Ещё немного — и Хонджун запаникует, закричит во всю мощь своих лёгких, а Чонгук будет лишь бить её по щекам, дабы новые синяки расцветали на повреждённых местах. Ему нравилось смотреть на раскрашенное росчерками красного и синего лицо: будто лёд и огонь смешивались на единой палитре, доставляя ему неимоверное удовольствие. Он любил насилие, он его жаждал, он хотел криков, стонов, сопротивления, чтобы потом бить ещё, бить сильнее, слышать громкое возмущение, хруст костей и просьбу «пожалуйста, хватит». Чонгук многих убивал раньше, многие девушки пали от его рук: он заползал к ним в постели, как змей, отравлял, как яд, а потом оставлял выпотрошенные, смердящие смертью тела раскинутыми на постелях. Одежда была изорвана, все их органы торчали наружу из переломанных рёбер, а ноги были до того вывернуты, что они напоминали идеальных балерин. Они все, эти девушки, были виноваты, хотели умереть, и демон давал им шанс выбрать: умирать долго или же медленно. Он любил второй вариант.

И сейчас, глядя на плачущую и зарывающую руки в осколках и еде Хонджун, понимал, почему же так любит мучить. Его возбуждали мучения, возбуждали страх и стыд. И эту девушку ему тоже хочется измучить настолько, чтобы, лишь бы она жила, она легла с ним в постель. А потом поняла, что демоны коварны не потому, что строят козни, а потому, что никогда не выполняют того, что обещают. Они могут сказать, что за ночь с тобой перестанут угрожать и убивать, а по факту получится так, что секс лишь раззадорит. Он лишь даст больше сил, больше уверенности, больше энергии и понимания, что им здесь принадлежит всё.

— Ты на моей территории, Хонджун, — демон заглянул ей прямо в глаза — увидел отчаяние вперемешку со страхом, выпил его, как креплёное вино, и насладился богатым вкусом. Слива, сухофрукты и совсем капелька винограда, достаточно, чтобы улыбнуться и захотеть ещё больше. Но если выпьет ещё — рискует лишить девушку чувств вовсе. — Ты должна мне подчиняться. Должна сделать так, чтобы я тебя отпустил. А ты хвостом ходишь за Тэхёном, ешь еду, что он готовит, и визжишь, как шавка, стоит мне тебя коснуться.

— Я не могу не издавать ни звука, — прохрипела Хонджун. — Я не могу не доверять Тэхёну. Он же хороший…

— Только видя, как он к тебе относится, ты готова пасть перед ним ниц? Надо же, Хонджун, я думал, ты более сильная и рассудительная, а ты не отличаешься от женщин, которые и раньше мне попадались, — Чонгук хмыкнул и, схватив девушку за запястье, дёрнул вверх. — Такая же скучная. Кричишь, потом молчишь и терпишь, потом снова кричишь. Определись уж со своим поведением. Подумай, кто тебя ненавидит, кто тебе завидует, и вымоли прощения.

Хонджун закрыла глаза, обнаружив под веками всполохи красного и жёлтого. Это боль. Она до сих пор жучками маршировала по рукам и лицу, ни на секунду не покидая. Хотелось избавиться, встряхнуться, но не было ни сил, ни возможностей — оставалось лишь безграничное ощущение боли, безумие и попытка хоть чуть-чуть заглушить то, что творилось внутри. Обиды никакой не было, только беспомощность, убивающая, выдирающая с корнем все остальные чувства. А Чонгук всё смотрел, смотрел и наслаждался, видел, как искажалось лицо, как играли желваки, как Хонджун сдерживалась, и готов был пальцы пропихнуть ей в рот, дойти до корня языка и изо всех сил надавить на него, чтобы тошнота, и так собравшаяся в желудке Ким, вылезла наружу.

— Как же ты хороша сейчас, — Хонджун поджала ноги и ощутила, как клацнули челюсти — Чонгук толкнул её к кухонному гарнитуру. Она столкнулась поясницей с ручкой ящика и сдавленно застонала. — Вот такой и будь. Послушной.

У Хонджун не осталось сил, кроме как упереться ладонями в столешницу. Из пораненного языка до сих пор текла кровь, она ощущала, как раскалывалась голова, как саднило всё тело, будто бы по ней проехал грузовик, а потом за руку привязали к спорткару и протащили по асфальту пару кварталов на скорости двести километров в час. Всю кожу будто содрали, она осталась обнажёнными мускулами, желами и венами, и сейчас на мясе, на костях заиграет демон, подходящий к ней кошачьей осторожной походкой. Ей бы упасть на пол, свернуться калачиком, закрыть голову руками и просить, молить, перебирать имена всех родственников, всех друзей — может, вспомнит, кто и когда желал ей зла, но Хонджун, сжав зубы, не могла себе этого поделать. Кричащий сиреной о боли мозг никак не хотел сосредотачиваться на именах людей, которые не смогли её уберечь от похищения демоном, он просто хотел успокоиться и перетянуть боль на другой объект. Была бы Хонджун ведьмой, она бы с удовольствием выместила всю злость на посуде и мебели, но нет, она — слабый человек в глазах более совершенного, более сильного существа, способного уничтожить её одним щелчком пальца. Ей бы заплакать, надрывно и горько, но Ким зачем-то боролась. Зачем, если её судьба и так предрешена?

Чонгук прислонил её к столешнице, вновь заглядывая в глаза, вновь желая испить сполна её страха и отчаяния. Но погасил всепоглощающий огонь в глазах, не желая лишний раз травмировать девушку. Просто наклонился, втянул аромат крови, такой приятный, притягательный, и не смог устоять — вцепился в волосы на девичьем затылке, обхватил талию, подрагивающую, почувствовал, как она упёрлась руками в его торс, и поцеловал раскованно, горячо, впитывая в себя её кровь, её боль, её сопротивление. Она отталкивала его, пыталась сомкнуть губы, а потом и вовсе укусила змеиный язык, вырываясь наконец и падая. Только не учла — Чонгук не почувствовал ни искры боли, а как только прижал её ногой к полу, рассмеялся.

— А ты вкусная, Ким Хонджу, — произнёс он и перевёл взгляд на её шею. — Что же там у тебя, смертная, написано?

— Тебя это волновать не должно, — Хонджун ощутила, как парализовало тело — нет, это не была магия, она сама просто боялась и не могла сдвинуться с места. — Лучше продолжай мучить. Прошу.

А потом почувствовала хватку на локтях, ощутила, как вновь тело полегчало, а её саму вздёрнули на ноги. Волосы на затылке приподняли, крупные мурашки прошлись по татуировке, но Чонгук прочитал всё чуть сощуренными глазами «Ад пуст. Все демоны здесь». Подписи никакой — и трактуй как хочешь. Демоны в Хонджун? Вокруг неё? Очень интересно и самонадеянно! Не встречал никогда таких людей, которые утверждают подобное, и сколько бы ни встречал глупых татуировок, такой глупости ни разу не видел.

— Очень самонадеянно, — он прижался к Хонджун телом, оставил поцелуй на тонкой жилкой, бьющейся на шее, и зажмурился. Хотелось испить её кровь не только из ранок, но и простым укусом, который останется на коже навсегда. Клыки демонов ядовиты, пропитаны смертью и тленом, и как только они коснутся жил, жертва начнёт постепенно умирать, превращаясь в пустую оболочку, которую потом будет удобно использовать. — Знаешь ли ты что-то про Шекспира, глупая девчонка? Представляешь ли ты, что это за человек такой был?

— Представляю, — Хонджун ощущала, как руки демона скользили по талии, бёдрам, как ей хотелось убежать прямо сейчас, и зажмурилась. Он достаточно исцеловал её тело, достаточно морально изнасиловал, чтобы просить пощады. — Мы изучали его творчество и жизнь на английской литературе в старшей школе…

— Ничего вы не понимаете, блядь, в жизни и творчестве Шекспира, — язык Чонгука прошёлся по плечу, и девушка задрожала — она и не заметила, как демон сдёрнул с неё пиджак, оставляя в одном нижнем белье. Кружево не прикрывало ничего, а показавшиеся из ткани соски затвердели, будто за них схватились, и Хонджун хотела прикрыться, но Чонгук понял, что она хочет сделать, и схватил её за запястья сзади. — Он продал душу мне, чтобы его знали, чтобы о нём говорили вечно. Представляешь, насколько человек хотел славы в Средневековье, что призвал меня?

Хонджун обернулась, посмотрев на самодовольно улыбающегося Чонгука. Ей хотелось собрать всю оставшуюся во рту кровь и плюнуть в его лицо, а потом размазать красную слюну по щекам, лбу и губам. Может, хоть тогда ей самой будет легче и она ощутит долгожданное избавление. Этот демон для неё — как надоедливый комар, только комар ростом с человека, которого даже не убить. Но ей пришлось сдержаться, потому что Чонгук будто бы прочитал её мысли и схватил за горло, не давая даже пространства для любого манёвра.

— А «Гамлет»… читала ли ты «Гамлета»? Конечно читала, все его читали… мы писали его в соавторстве, — Чонгук проговорил это с широкой и капельку безумной улыбкой, а потом прислонил лицо к Хонджун. — Не находила ли что-то интересное в нём? Или у вас всё неправильно перевели? Помнишь момент, что Клавдий отравил отца Гамлета, залив ему в уши яд? Это я придумал. Если говорить не метафорами, то можно трактовать эту фразу как смерть от лести — много яда, много неправды, которую можно принять за истину. Удивительно, что ты набила фразу именно из «Бури», но даже ничего не говоришь про «Гамлета».

Хонджун решила продолжать молчать — может быть, Чонгук отпустит её, перестанет болтать о том, что ей совершенно не интересно, а даст хотя бы немного свободы. Он до сих пор держал её в тесных объятиях и явно не думал отпускать. Он думал лишь о мягкости её кожи, о свежести запаха, о том, насколько она доверчива — и в этом ведь заключается несчастье Хонджун. Она способна стерпеть, когда ей заламывают руки, может не возмущаться, молчать, когда надо кричать, сиреной разнося мольбы по округе.

— Покричи, Ким Хонджун. Покричи, чтобы я услышал твой голос, — пальцы Чонгука пробрались к нижнему белью девушки, замерли на резинке, а потом проникли внутрь под сдавленный вздох. Она даже не попросила остановиться, она даже не стала сопротивляться, она просто хрипло выдохнула. Зажмурилась, сжала кулаки, а когда Чонгук поцеловал её плечо, надавил на клитор и сделал пару ловких и сильных движений, сжала бёдра.

— Ну-ну, ты так быстро кончишь, — хмыкнул демон и коленями раздвинул её ноги. — А я люблю помучить. Знаешь, как сложно бывает нам, демонам, с вами, людьми, взаимодействовать?

— Ты взаимодействуешь явно только через секс, — острая молния пронзила низ живота девушки, она ахнула и согнулась пополам. Это была не боль — удовольствие, ни с чем не сравнимое, которого она никогда не испытывала.

В средней школе много девочек рассказывали о своих похождениях по мужчинам: шептались по углам, рассказывая, как их касались, где касались, где понравилось. Как потом ими вертели в постели, как могли, как им было хорошо, потому что те мужчины заботились и об их удовольствии. Рассказывали, как они лизали их, как гладили, как вставляли пальцы, и не было ни боли, ни крови, как в глупых книжках про первый секс. Как потом сами девочки брали в рот толстые члены, сосали, причмокивая, как их «кавалеры» кончали прямо в рты хорошеньких школьниц, а то и размазывали сперму по всему лицу в приступе оргазма.

Оргазм…

Значение этого таинственного слова Хонджун не знала — с Чимином не было секса, а до Чимина у неё никого и не было. Она лишь знала, что на теле и половых органах много точек, благодаря которым, если нажмёшь, если помнёшь, можно получить оргазм. Только что это? Если оргазм — это те искры, которые сейчас выбивает из её уставшего тела Чонгук, то значит ли это, что она отныне неверна Чимину? Надо взять себя в руки. Надо не позволить телу так реагировать на простые касания.

И простые ли вовсе?

— Ну же, Хонджун, — девушка уткнулась лицом в столешницу, ощутила, как прислонилась ягодицами к ширинке штанов демона, и стало так стыдно, что она сдавленно застонала, прячась от взгляда демона, — ну же, кончай.

Это звучало как приказ, а не как просьба. Чонгук приподнял слегка руки девушки, до сих пор держа их за спиной, заставляя лицом проехаться по столешнице, и через секунду Хонджун застонала, вся сжавшись изнутри. Она кончила — как и хотел демон, какой и хотел видеть её: слабой, раскрасневшейся, со сведёнными ногами, с красными бёдрами и слегка пухлыми половыми губами. Конечно, он специально отодвинул край белья, полюбовался, провёл пальцами по нежной коже, слыша сдавленный стон, а потом вернул всё на место и, практически бросив Хонджун на пол, вымыл руки.

— Всё в первый раз ощущается острее, не так ли? — хмыкнул он, глядя на девушку, что жалась ближе к холодной плитке. Хонджун была перед ним как желторотый птенец без грамма перьев, девственница, не познавшая ни себя, ни мужчину. — Обещаю, когда ты ляжешь со мной в одну постель, ты поймёшь, почему секс — это приятно, и не поймёшь, почему всё это время его избегала.

— Я не лягу с тобой в одну постель, — облако, тепло обнимавшее разум и убаюкивающее его, начало отступать, а сама Хонджун задрожала, как от холода. — Никогда этого не будет. Слышишь, никогда!

— Если я скажу «ляжешь» — значит, ляжешь, — Чонгук потянулся рукой к своим штанам, а потом с удовольствием расстегнул ширинку вместе с пуговицей. — И если я сейчас тебе скажу встать на колени и начать сосать, то ты встанешь на колени и начнёшь сосать. До самого окончания.

— Нет! — но челюсти будто замкнуло, слеза скатилась по щеке, а демон прислонил лицо девушки к члену, заставляя пройтись губами сначала по ткани, его скрывающей, а потом, стянув ткань, и по коже, нежной, укуси — она станет кровоточить, нальётся синяк, станет больно.

— Да.

Чонгук управлял девушкой: заставил её опереться о его колени, чуть приподняться, изогнуться в пояснице, заглотить разом половину вставшего органа, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту и невозможность отвернуться. Он гладил её по волосам, наматывал отдельные пряди, чувствовал, как язык скользит по венам, по твёрдому члену, задевает чувствительные края головки. Это не она, не по собственному желанию несёт удовольствие и разрядку, это он управляет её действиями. Всё правильно — он против её воли заставил Хонджун разрядиться, а она против воли сосёт ему до онемения губ. Всё на взаимовыгодных условиях.

Он держал её за затылок, смотря прямо в горящие ненавистью и одновременно страхом глаза, когда в дверях кухни показался Тэхён. Конечно, он слышал все звуки, предполагал, что происходит, и замер, когда понял, что перед ним разворачивается. Ему было неприятно. Совсем недавно он наладил контакт с Хонджун, вызвал доверие, а Чонгук нагло использовал его образ для того, чтобы заманить девушку на кухню и там… изнасиловать? Всё её тело было скованно, однозначно она не хотела всего этого соития, но ещё чуть-чуть — и Чонгук просто уложит её на лопатки, вопьётся в глотку, спустит с неё трусы и трахнет. Он не любит кончать в рот, он любит кончать внутрь, рыча и царапаясь, зарываясь в пышные волосы женщин, ударяя их по ягодицам, бёдрам, груди, лицу.

Он — поклонник грубости и жестокости, он не остановится перед доставлением себе удовольствия, не станет размениваться на чужие стоны и крики о помощи. Он не станет слушать человеческую женщину, даже если она кричит о помощи прямо ему в лицо.

— Подходи, не стесняйся, будешь третьим, — у Чонгука зажглись глаза, когда он увидел Тэхёна, а потом заставил ягодицы девушки слегка приподняться. Сам натянул трусы так, чтобы они делили ягодицы чёткой белой ниткой. Тэхён побледнел — он отказывался участвовать во всех увеселениях Чонгука, тем более ему было жаль Хонджун, потому он даже не смел прикоснуться к ней даже пальцем. — Она уже готова, она хочет всего этого, Тэхён.

— Она не хочет, ты её заставляешь, — сказал Ким и отвернулся. — Я не собираюсь ничего с ней делать.

— Даже спасать? Хорош друг, — Чонгук разогнулся, а потом толкнулся в рот Хонджун на максимальную длину. — Даже не спас тебя тогда, Хонджун, когда тебя буквально насилуют, если судить по человеческим меркам.

Сперма залила весь рот и начала стекать в глотку, Хонджун, освобождённая из-под чар подчинения, мгновенно упала на пол, кашляя и захлёбываясь. Она обернулась, желая увидеть Тэхёна, но заметила лишь его удаляющуюся спину, будто бы он не хотел и вовсе спасать девушку. Руки сжались в кулаки, стало до одури противно, и Хонджун поджала губы, стараясь не заплакать. Действительно, он ей ничем не должен, он не обязан каждый раз приходить и утешать, но глубоко внутри хотелось кричать, орать и просить пощады. Может, хоть один из тех, кто живёт здесь, поможет.

— Что ж, ты меня не расстроила, интересно на тебе сказываются чары подчинения, — хмыкнул Чонгук, застёгивая штаны. Член приятно покалывало, он до сих пор оставался чувствительным, но при этом сохранялось ощущение удовольствия. — Тобой очень уж приятно овладевать. Не дождусь момента, когда ты подчинишься мне по-настоящему.

Хонджун кашляла и молчала. Ей даже не хотелось ничего говорить: отчаяние пробиралось в каждую клеточку тела, порабощало её дух и старалось угасить еле-еле теплящуюся искру жизни. Решила для себя, что не сейчас и не сегодня, она не сдастся и просто переживёт это, а увидев её силу духа, Чонгук сам отступит. Отступит, потому что она станет неинтересна, перестанет быть притягательной добычей и куклой. Всё равно же скоро появится ещё одна несчастная, которая перетянет всё одеяло внимания на себя, и честно — Хонджун будет этому только рада. Над ней достаточно поиздевались, её достаточно вывернули наизнанку.

Теперь ей самой хотелось вывернуться наизнанку и выблевать из себя всё, что осталось внутри после Чонгука.

— Ты поела, меня удовлетворила, — демон взял её за лицо — даже будто осторожно, ласково, но от такой ласки убежать хотелось, выпрыгнуть, как заяц, из последнего вагона и не ощущать, как Чонгук трогал её, — теперь можешь отдохнуть. До следующей сессии.

— Не надо, — проскулила девушка. На языке застыл вкус семени, такой горько-терпкий, что хотелось его выплюнуть, убрать, но даже подняться на ноги и выпить стакан воды было каким-то мучением. — Пожалуйста… я сделаю всё, кроме этого, я могу готовить, убирать, только без прикосновений, без секса, пожалуйста… меня жених ждёт…

— Никто там тебя не ждёт, Ким Хонджун, даже родные родители, потому что они твёрдо уверены, что ты душу дьяволу отдала и не захотела выходить замуж за Чимина, — прошипел Чонгук. — Они думают, ты тут развлекаешься, живёшь, но ты тут существуешь. И никто, ни одна живая душа не станет тебя искать и вызволять отсюда. Это невозможно.

— Возможно, — прохрипела девушка, сжимая кулаки. — И я сбегу отсюда. Обещаю.

— Самонадеянная девчонка.

И всё — он больше ничего не сделал. Просто оправил одежду, просто переступил через Хонджун, растворился в черноте коридора, когда изломанная фигура девушки согнулась, приникла к полу. Из горла вышел сдавленный стон, руки превратились в кулаки, а слёзы, обжигающие кожу, покатились по щекам. Ей было плохо, тошно, отвратительно, и ничто не могло заглушить боль, разрастающуюся цветками по венам.

«Самонадеянная девчонка», «паршивая» — сколько ещё разных слов подберёт Чонгук по отношению к ней? Сколько ещё будет издеваться, когда же ему в конечном итоге надоест? У него впереди бесконечность, у неё — конечность с жирным красным знаком вопроса, когда она умрёт — не знает, когда кончатся страдания — тоже. Знала только, что надо сжать зубы, руки, всем телом напрячься и терпеть, лишь бы ни одного звука ни вырвалось из губ. Всё это было сделать сложно — очень, невозможно.

Но она обязана.

Обязана ради себя и Чимина, который, Хонджун не сомневалась, ждал её на поверхности. Она обязательно освободится, вернётся, и тогда они сыграют свадьбу, и пускай она будет «не такой», какой Пак хотел бы видеть свою невесту, она с лихвой восполнит все недостатки. Будет хозяйкой на кухне, родит ему детей, покажет, что даже человек, прошедший через ад, способен радоваться и восстановиться.

Только будущего, того, которое себе нафантазировала Хонджун, у неё никогда не будет. Чонгук подслушал её мысли, подглядел в глазах истинные желания, посмеялся и понял, что не будет отныне у неё ласки, добра и любви. Ким Нам Джун и сам Чонгук лишили девушку радости и будущего. Но пока Хонджун ничего не знает — тем лучше для неё самой.

Старшие братья не должны до такой степени ненавидеть младших сестёр.