Йерим опаздывает в школу. Это не впервые. Учитель, назначающий наказания, пристально смотрит на неё, не видя никаких нарушений дресс-кода — только дисциплина страдает. Конечно, он знает, что произошло в семье Ким. Знает и потому склоняет голову набок, осматривая сухие, обветренные губы, полные отчаяния глаза и опущенные плечи. Но наказание всё равно назначает.

— Держи рюкзак над головой полчаса.

«Хотя бы не надо идти в класс», — думает девушка и на выдохе поднимает рюкзак, жмурясь и морщась. В желудке пусто. Сил нет и не придут они, даже на дне спортивной сумки не завалялось ни одной крошки. Она не подготовила себе еду — не смогла, доползла вчера до кровати и уткнулась носом в подушку, и теперь живот натужно воет, а сама Йерим сгибается, посматривая украдкой на здание старшей школы, Которую посещает.

Начальная и средняя находились в разных сторонах района, разбросанные, как бусины, вдоль главных улиц, а старшая была своеобразным украшением, которое венчало парк. Если бы Йерим шла быстрее, она бы прошлась по коридорам призраком, дошла бы до кабинета, в котором училась, и поймала на себе все взгляды одноклассников. Никак не любопытствующие, нет, а полные неприязни и ненависти. Йерим не знает, в чём провинилась, может, какой популярной девочке не понравилась, а может, случайно обратила на себя внимание симпатичного мальчика, но в любом случае начала понимать, что она не нравится большинству. Они её игнорируют, не замечают, видеть не хотят и всячески делают так, чтобы она ушла.

Неделю назад они вылили на неё воду из туалета. Месяц назад все подносы одноклассников опустились именно на её школьную форму. А в самом начале обучения именно её место в кабинете изрезали перочинными ножами. Развлечение у молодёжи такое — находить себе жертву и над ней издеваться. Смотреть, как кто реагирует, и кто реагирует бурно, с плачем, того и берут на вооружение, того и раздражают, перед ним только и мельтешат. В Йерим нравится им то, что она плачет, много плачет и покоряется судьбе, теперь же появился лишь спортивный интерес: когда она сломается?

Время заканчивается со звонком с урока, и Йерим с трудом опускает ослабевшие руки. Конечно, она меняла время от времени положение тела, ослабляла нагрузку, но всё равно было некомфортно и очень больно. Школьники в коридорах галдят, общаются, смеются, кто-то сидит на корточках и тихо наблюдает за всеми остальными. Точно также себя вела и Йерим в средней школе: сидела, наблюдала, а потом вдруг поняла, что её не замечают, что она призраку подобна и не подходит моменту, в котором живёт. Она не плакала тогда, нет, но мир потерял свою чёткость, размылся, стал чёрно-белым. Он таковым является и до сих пор.

— Доброе утро, — говорит Ким в тишину класса. Никто ей не отвечает: половина одноклассников уткнулось в книги, другая до этого вышла, а учителя нет. Здороваться не с кем. Весь класс 3-1 решил давно игнорировать Ким Йерим, которая ходит с таким лицом, будто сейчас же разрыдается. Игнорируют, потому что от неё плохо пахнет и она зачастую сидит на крыше в одиночестве. Игнорируют, потому что им всем сказали в начале года, что у Ким Йерим в семье горе.

Никто не хочет слышать о горе, мириться с ним, считают, что чужие страдания не стоят внимания. Йерим закусывает губу, усаживается за парту, на которой ножом изрезана вся столешница: надписи по типу «исчезни» она знает наизусть, давно не появляется новых — возможно, к счастью. Может, совсем скоро ей и парту заменят. Но пока учитель лишь разводит руками — нет парт, не завезли ещё.

— Ну что, маму похоронила? — задаёт вопрос одноклассница, кажется, её зовут Бэ Джухён. Йерим же за глаза её зовёт лишь стервой, потому что она дьявольски красива, но характер — паршивый, поганый, в ней нет ни грамма сочувствия. — Я видела тебя вчера рядом с кладбищем. С каким-то мужчиной. Уже по рукам пошла, да?

Нет, издевательства не прекратятся. Йерим опускает голову, сдерживается, чтобы не вскочить и не дать ей пощёчину. Из её рта так противно звучит «мама», из её рта так противно звучит «какой-то мужчина», а последняя фраза — как завершение, вишенка на торте, последняя пуля, которая застревает прямо в кости. Нет для неё ничего святого. Нет для неё ничего хорошего.

— Это мой старший брат, — говорит тихо, сдавленно, потому что вновь мать вспоминает и видит прямо перед глазами её бледное лицо, смотрящие в никуда глаза. Смерть приходит незваной, и никто не может быть к ней готов. — Югём.

— Да хоть Ким Чен Ын, мне всё равно, главное, что ты наконец не будешь ходить с кислой рожей.

Эти слова можно ошибочно принять за заботу, такую относительную и крепкую, но это насмешка. Йерим никогда не били, потому что знали — слова заденут её намного серьёзнее, сильнее. Они застрянут в сознании, прокручиваться каруселью перед глазами будут и вскоре проделают дыру в сердце, которую будет не залечить даже при помощи операции. Джухён была не единственной, кто выливал всю грязь на Йерим скуки ради, и пора уже привыкнуть к ударам жизни, к тому, что до конца школьной жизни она будет посмешищем для остальных, но Ким не хочет к этому привыкать.

Не хочет, но при этом в слабости своей ничего поделать не может. Благо они с Джухён только вдвоём в огромном тихом классе, благо никто не следует примеру первой красавицы класса. Бэ будто хотела задеть её наедине специально. Специально, чтобы было меньше свидетелей. Но зачем? Проще же задевать, когда тебя окружает толпа — больше союзников, больше внимания, больше криков поддержки.

— Ты хочешь, чтобы я улыбалась? — Йерим путается, пытается улыбнуться, но приподнятый уголок губы Джухён говорит лишь об одном — ей всё равно. Пусть Йерим хоть за матерью своей последует — никто даже горевать не станет.

— Я в принципе хочу, чтобы ты сдохла. Без тебя хорошо.

Йерим — обычная ученица, среднестатистическая. Несмотря на преграды судьбы, она старается учиться, чтобы потом поступить в университет. Ей непонятно, почему без неё в классе хорошо, она же никому не мешает, просто учится. Но, видимо, готовы разбить лицо даже из-за того, что ты отличаешься отсутствием родителей. Хотя в прошлой школе рядом учились и круглые сироты, и дети, по ночам уходящие в специальный реабилитационный центр для подростков, попавших в трудные жизненные ситуации.

— Жду не дождусь, когда тебя в детдом сдадут — может, перестанешь и вовсе тут появляться.

В детдом Йерим не пойдёт ни в коем случае — Югём уже подал обращение в социальную службу, что у Ким Йерим нет родственников, кроме него самого, и он полностью готов взять на себя обязанности по воспитанию младшей сестры. Они оба знают, что бюрократия — штука сложная, к тому же свежи воспоминания, как оба мотались по нужным инстанциям, как оба восстанавливались, как Йерим проходила все стадии принятия. Югём пообещал, что сделает всё, чтобы она осталась с ним. И Югём всё сделает, чтобы это исполнить.

Йерим массирует виски, когда наконец остаётся одна в кабинете, а впереди ещё наука, математика, корейский язык и социология. После школы — подготовка к экзаменам в хагвоне, до десяти вечера она будет склоняться над тетрадями и учебниками, потом — пять минут тихих рыданий и долгожданный сон. Сон, в котором опять мать будет смеяться, весело хохотать, а в конце скажет: «Не ходи за мной — тебе пока рано». А Йерим готова уйти прямо сейчас, в стерильно чистом классе, до которого не доносятся звуки из коридора.

Звенит звонок — одноклассники в чистой школьной форме, смеясь, вваливаются в кабинет, пробегая мимо Йерим с такой скоростью, будто хотят ветром снести с неё пиджак или же растрепать волосы. Они веселы и бодры, в то время как Йерим хочет раствориться в воздухе, пахнувшем персиковыми духами. Нет, так продолжаться не может. Но она молчит, не смотрит на Бэ Джухён, не слышит смешков за спиной.

Сирота.

Спасибо, Бэ Джухён, что напомнила о том, что мать теперь не выслушает её и не погладит ласково по голове. У самой-то и мать, и отец есть, и младшие братья-сёстры, живёт не в бедности, родителям не приходится выбирать, что же они сегодня поедят и куда пойдёт лишняя вона. Йерим боялась, что на следующий взнос по учёбе банально не хватит денег, придётся уйти, сдать школьную форму и заруинить мечты о поступлении в университет. Мама бы не гордилась ею.

Холод проникает под пальто, когда после школы Йерим выходит из здания и смотрит на белый снег под ногами. Удивительно, что он не растаял, удивительно, что держится вместе со льдом уже пару суток. Будто специально, чтобы напомнить день похорон, дать пищу для негативных эмоций и не продохнуть. Только сдохнуть.

— Эй, Йерим.

В руку прилетает глыба льда, и девушка стонет, отшатываясь. Она уже за территорией школы, её тошнит от страха, потому что охранник не бросится её спасать, а позади стоят одноклассницы, держащие в руках обмёрзшие камни вперемешку со снегом. Йерим хватается за ноющий от боли локоть, отступает на шаг и чувствует, как колени трясутся от страха.

— Когда мы так говорим, надо к нам подходить, — говорит Джухён и замахивается. Камень, весом чуть меньше, чем первый, прилетает в плечо, и девушку парализует — даже вдохнуть невозможно. Она боится, дрожит, смотрит глазами, полными слёз, на остальных. Может, спасут? — Или совсем забыла, как надо себя вести?

Йерим со всеми волнениями и забывает вовсе, что до этого, ещё в марте, пыталась всем угодить, хотела стать всем подругой, но не получилось — ей вслед стали смеяться, и она решила, что будет обособленно от всех жить и развиваться. Вот к декабрю так и получилось, что обособиться обособилась, но пропустила собственное превращение в изгоя. Когда? Когда все узнали, что её мать больна раком, а старший брат работает на нескольких работах? Когда увидели, что Йерим и не сдаётся в принципе?

Решили, что сдаться она сможет и с их помощью. Подростки — редкие циники, когда дело касается своих же ровесников.

— Я не пойду… — говорит Йерим и пятится, потому что видит, как парень Джухён, Джинён, заносит камень над головой. Он либо попадёт ей в лицо, либо в грудь, либо в ногу. Немного мест, где можно сделать больно, но каждый раз одноклассники попадают именно туда, куда надо. — Мне домой надо.

Даже не в хагвон — домой. К Югёму. Хотя он придёт домой только к ночи, когда Йерим приготовит хоть что-то трясущимися от боли руками. Если её сейчас не добьют.

Камень от Джинёна летит прямо в голову, но Йерим уворачивается, резко, будто ей вкололи адреналин, а потом опрометью несётся по дороге вперёд, слишком поздно понимая, что по прямой бежать нельзя — догонят. Горло разрывается от дыхания, вслед летят осколки льда и камни, один вновь попадает в тот же самый локоть, разрывая куртку. Потом подбивают бедро, но Йерим уже забегает в знакомые проулки района, в котором живёт, путается в развешанных разорванных тканях, вдыхает дым и копоть, а потом видит, как по её руке стекает струйка крови. Даже не больно. Только немного обидно.

Йерим еле перебирает ногами по улицам района, понимая, что сюда её одноклассники, привыкшие к воздуху Каннама и регулярным встречам со знаменитостями, не придут. Этот район как бельмо Сеула, как ловушка, в которую никто не хочет попасть. Этот район неблагополучный. Этот район специально для таких, как она и Югём. Только на основе жизни в этом районе Югёму могут отказать в опеке, хотя квартира есть, деньги есть. Но благополучия нет. Будущего под чёрным небом нет.

Когда Йерим входит в квартиру и сбрасывает испорченную грязью, камнями и кровью куртку, то видит масштабы бедствия — кожа на локте лопнула. Даже школьная форма испорчена. Жизнь, конечно, пока не испорчена, но мало приятного во всём, что происходит.

Йерим в бессилии опускается на шаткую табуретку на кухне. Перед ней — мамин любимый швейный набор, куртка, пиджак и рубашка, которые надо зашить. На плечах — старая футболка Югёма, в которую впитался запах лекарств. Девушка еле не плачет, потому что не может даже обработать свою рану, она жжёт и щиплет, и на рубашке алыми цветами расползаются капли крови. Денег на новую рубашку нет, а кровь не отмоется даже сильными отбеливателями.

Йерим зарывается лицом в футболку и плачет. Не может удержаться. За вчера и сегодня слишком много эмоций, что она чувствует себя пустой куклой, которая неспособна ни на что. Слишком больно. Слишком нехорошо.

Слишком одиноко.

А Югём в это время поднимается в квартиру, где в молчаливых рыданиях сотрясается тело Йерим и не может остановиться. Он был на двух стримах сегодня — они продлились ровно шесть часов, никаких нарушений не заметил, ему сразу выдали оплату за смену, на которую он купил еды и шоколадку для младшей сестры. Он горд за себя, горд и одухотворён новым будущим.

Но, видя заплаканные глаза Йерим, её дрожащие плечи с огромной футболкой на них, понимает — новое будущее настолько же отвратительно, как и настоящее, в котором живёт его младшая, пусть и по документам, сестра.