Хонджун всю ночь чувствовала, как она ползёт по полу, муравью подобно, и захлёбывается в слезах. Изнутри всё давно выели черви, рот распороли до самых ушей и засыпали всё землёй, а её саму, связанную, выпотрошенную, приготовленную с тимьяном и шалфеем, подали на огромном блюде Чонгуку. В её сне у него были огромные, чёрные, жадные глаза, которые смотрели, какой кусочек самый вкусный, самый лакомый, самый жирный. Он отщипывал мясо от рёбер, клал на раздвоенный язык и с удовольствием причмокивал, повторяя: «Ты моя».

Потому Хонджун просыпалась, зарытая в мокрые простыни, сжимала в кулаке подушку и дышала медленно, размеренно, борясь с тошнотой. Когда до одури страшно, даже пошевелиться не можешь, крикнуть не смеешь, потому что знаешь, что дом всё в себя впитает, пережуёт и выплюнет. На выдохе Хонджун садилась на кровати и утирала мокрое от слёз и пота лицо. А потом вспоминала, вспоминала и ещё раз вспоминала всё, что произошло накануне.

Чонгук кончил ей прямо в рот, он использовал её, будто она проститутка, будто она безвольная кукла, а Тэхён на это смотрел с холодным, ледяным взглядом, подтверждая, что он — всего лишь демон, из тех ублюдков, которые наслаждаются чужими страданиями, которые готовы отдать всё, что им принадлежит, лишь бы увидеть унижение других и самому остаться чистым. Хонджун одолевала злость настолько сильная и бескрайняя, что хотелось на кусочки разорвать обоих демонов, самой вгрызться в их плоть, вырвать глаза и приготовить из их внутренностей суп. Никогда девушка не чувствовала такой жестокости по отношению к ближним, но не могла считать за ближних демонов, которые сами в состоянии проглотить её и переварить.

Но от Тэхёна она не ожидала такого предательства. Не ожидала и хотела ударить его кулаками по торсу, плечам, по лицу, плюнуть в него. Он наблюдал за изнасилованием и ничего не делал, стал свидетелем, который не вмешался, одобрял поведение своего хозяина, как собачка, знающая, что за неповиновение его убьют. Его убьют, если он попросит остановить пытку. Его убьют, если он прервёт экзекуцию. Но ради Хонджун, ради их дружеских отношений, которые наладились, можно было хотя бы… попробовать?..

Хонджун в который раз вытерла слёзы с глаз и сжала бёдра, будто прямо перед ней находился Чонгук. Он для неё наказание, настолько яркое и болезненное, что хочется, чтобы это поскорее кончилось. Но ему ведь нравится — и ему неважно, что Хонджун сопротивляется.

— Доброе утро.

Хонджун раскрыла глаза и резко подскочила на постели, задыхаясь от ужаса. Прямо перед ней стоял Чонгук собственной персоной. Если до этого хоть как-то захаживал Юнги, напоминал, что ей лучше пойти и поесть, то появление главаря, самого дьявола, не предвещало ничего хорошего. Он — самый настоящий ужас, тошнотворное видение, кристаллизованный образ выеденного от усталости мозга. Девушка схватилась за грудь, где сердце, почувствовала, что до сих пор почему-то жива, и отползла подальше от демона. Он мог в любой момент выкинуть что-то, чего Хонджун бы не ожидала, и потому она предпочла закрыться, защититься, чем набрасываться первой.

Если они — змея и мышь, то Хонджун выберет себе роль неприметного существа, которое попытается забиться в свою безопасную норку. По крайней мере, она не укусит до того момента, как не почувствует опасность.

— И что ты молчишь, Хонджун? — Чонгук улыбнулся и склонил голову набок. — Неужели язык проглотила? А я так надеялся, что с твоим язычком мы ещё позабавимся… Он у тебя отнюдь не плохой.

Хонджун затошнило, когда она вспомнила, что происходило на кухне. Вспомнила внутреннее бессилие, ужас и понимание, что эта пытка обеспечена ей навсегда. Голова закружилась, захотелось зарыться в простыни и одеяла, но Чонгук не дал ей свободу выбора — присел на кровать, практически касаясь бедром бедра, и Хонджун, приподнявшись на локтях, сделала попытку отползти от него. Только демон схватил за лодыжку, оцарапал тонкую кожу, а потом уставился на лицо, полное страха. Упивался им, пока мог, улыбался широко, и кивнул, мол, ты всё так делаешь, продолжай.

— Доброе утро, — пересилив себя, сказала девушка, опуская глаза. Получилось освободить ногу, прижать её к себе, а кожа в месте прикосновения болела, зудела, её будто выжгли. — Не знаю, зачем ты пришёл. И очень хочу, чтобы ты ушёл. Поверь, ты не нуждаешься во мне. И я не нуждаюсь в тебе.

— Тебе страшно, Хонджун. А я люблю страх.

В его глазах блуждали огоньки радости, словно свечные, и сами глазные яблоки казались оплывшим воском с блеском, который терялся в грязи его лица. Да, этот демон был красивым, если бы Хонджун не принадлежала другому человеку, пускай странно это говорить, она бы обратила внимание на Чонгука. Но всё равно бы отвернулась, ушла, потому что он не способен быть таким же, как она. Он не человек. Лицо, которое Хонджун сейчас перед собой видит, ему не принадлежит, это маска, а за ней скрывается пустота, чёрный дым или же обезображенный лик, который можно только прятать. Его внимание ядовито, все его слова насквозь пропитаны скверной, а молитвы не долетают из Преисподней к Богу, потому что в ином случае Чонгук бы уже растворился.

Хонджун улыбнулась — надломанно, со слезами на глазах, будто сейчас же попросит пощады и раскается, будет просить прощения у всех, но слёзы так и не потекли по щекам, а демон склонил задумчиво голову к самому плечу. Он видел её насквозь, чувствовал её мысли, мог их путать, смешивать, но не хотел, потому что иначе будет неинтересно. Лучше, когда человек по собственной воле ломается, его воля прогибается, а когда им можно повелевать, как куклой, задавать вектор, по которому человек будет двигаться — становится скучно. Такую игрушку легко выбросить, легко убить, отпустить из дома на все четыре стороны, и пусть уходит глупой болванкой по бесконечной пустыне в серый закат, попадает под токсичные дожди из крови и падает, по-настоящему умирая, где-то под деревом.

Нам Джун говорил, что с Хонджун будет интересно. Чонгук точно знал: интересно будет.

Демон залезал за всё время общения несколько раз в голову Нам Джуна и видел лишь одно: бесконечную ненависть. Видел ненависть с самого рождения девочки с ясными глазами, которая ничего ему ещё не сделала, но в его понимании уже совершила страшный грех — позволила родителям заботиться о себе, перетянула всё внимание на себя, оставила брата только с головной болью и осознанием, что мир его родителей изменился. Они сосредоточились вокруг недоношенного комочка, который мог родиться мёртвым, но врачи помогли, помогли и молитвы отчаявшейся матери, ослабшей после родов. Всё это мама рассказывала уже давно взрослым детям, когда они собирались семьёй за ужином.

— Ты не поверишь, Нам Джун, но мы думали, что твоя сестра, твоя долгожданная и любимая сестра, может и не появиться. Я тогда была слаба, слаба была и Хонджун, — на эти слова девушка лишь улыбалась и скрывала рот за чашкой чая, а в глазах плескалась печаль. Так религия в её жизни и появилась — как благодарность за то, что Он позволил ей выжить. И конечно же, это была ещё заслуга врачей, но об этом мать вспоминала в последнюю очередь, как бы между прочим. — Но мы обе выжили. Я денно и нощно молилась, чтобы она была жива. Папа молился. И я рада, что наша маленькая Хонджун жива и здорова. Ты же тоже рад, Нам Джун-и, за свою сестрёнку?

Он не был рад. Хонджун была уже помолвлена с Чимином, они вместе планировали свадьбу, распределяли бюджеты, учитывали, какие традиции точно будут соблюдены, а на какие можно закрыть глаза. Они смеялись, когда расставались, делились, что присмотрели, что купили, смотрели, где можно снять недорого квартиру и больше никогда не расставаться. Нам Джун искренне ненавидел моменты, когда его младшая сестра и её жених были рядом. Это были худшие мгновения его жизни: личное счастье никак не хотело строиться, пускай он тоже желал семью, но то его девушки не устраивали, то он их, а потом не сходились характерами, в быту, летела посуда, переворачивались комоды, и девушки убегали в слезах. На его лбу будто была печать — незримая для остальных, но видимая для Чонгука.

Нельзя начинать колдовать никогда, даже если очень хочется. Нельзя ненависть пускать в магию, она сыграет против человека, решившего связать свою жизнь с гримуаром. Чонгук чувствовал, что Нам Джун несчастен, и готов был… сделать его жизнь ещё ужаснее.

Демоны не могут гарантировать, что всё в жизни будет хорошо, потому что они переносят несчастья, как крысы — блох, заражённых бубонной чумой, зато могут точно сказать, что их жертвы будут полностью несчастны. Они устроят резню и убьют всех родственников человека, сожгут дом, исполосуют любимого и изуродуют человека, который должен быть несчастен.

— Ты красивая, — сказал Чонгук и протянул пальцы к лицу девушки, потом осторожно погладил щёку, оттянул кожу и улыбнулся, — очень красивая, Хонджун. Я знаю, за что тебя можно ненавидеть. Но я не понимаю, как такое может делать близкий человек. Как у вас говорится в вашей любимой настольной семейной книге? — Хонджун закрыла глаза, принявшись вспоминать хоть какие-то строчки из священного писания, но ничего так в голову и не пришло, будто кто-то намеренно стёр все строчки. — Возлюби ближнего своего? У неба нет любимчиков. У ада тоже. Так зачем любить кого-то настолько сильно, как ты любишь своего жениха, если настолько же сильно, как себя, он тебя не полюбит?

Новая ложь.

Конечно, с каждым днём всё хуже кажется сохранность воспоминаний, потому что даже лица родителей стали смазанными, одинаково бледными, будто на снимках выжгли их лица солнечным светом. Хонджун помнила многое урывками — ласковые материнские руки, которые перебирали её волосы, заботливого отца, который приносил ей горячий чай с лимоном, когда она чувствовала себя плохо. Помнила нервы в день перед свадьбой, помнила, как трогала подол свадебного платья и поражалась, какой всё же мягкой может быть юбка. Она восхищалась тем, что скоро станет женой, она жаждала этого, когда Чимин впервые несмело её поцеловал, когда встал на одно колено буквально через пару месяцев и раскрыл коробочку с кольцом перед их двумя семьями. Он был искренен в своих желаниях, нельзя было никак иначе описать его восторг, как проявление самой высшей формы любви. Хонджун знала — Чимин умел любить, за ним было не страшно, за ним — как за каменной стеной, которая построена из самых лучших материалов.

— Может, все люди и эгоисты, — Хонджун шумно сглотнула, — но не настолько не умеют любить, как вы, демоны. У вас такого понятия, как любовь, нет. Вы — заложники похоти, мерзких желаний и амбиций. Отступники. Грязные грешники.

— Такие же, как и все люди, просто мы хоть чего-то стоим и хоть как-то можем влиять на этот мир, — Чонгук наклонился к Хонджун, вдохнул аромат её кожи и улыбнулся — как же ему нравилось, как пахла эта девушка. Да, это был обычный запах тела, которое натёрли мылом и смыли обычной водой, добываемой из реки, но он пленил Чонгука. Хотелось нажать пальцами на яремную вену, а потом там же укусить, пройтись языком по плечу и оставить поцелуи на бёдрах. Она — объект наказания, а значит, должна терпеть, должна сопротивляться, и как же нравилось демону ощущение контроля над девушкой. Он вообще девушек сильнее любил, чем всех остальных: нравилось, как они убегали, старались прятаться, а он хватал их в свои объятия, расправлял кожистые крылья и закрывал ими свет. — А вы ничего не можете. Слабые людишки. Если так подумать, то вы ни на что не годны. Только удобряете после смерти почву, но на ней, пропитанной трупным ядом, не вырастет ни одно здоровое растение. Вы не оставляете после себя ничего, кроме траура и пары фотокарточек, которые будут храниться на дальней полке в семейном фотоальбоме. А вспомнят ли о вас через пару поколений? Никто не знает. Чем вы запомнитесь? Тем, что родили троих детей? Или запомнитесь как набожная жена, которая читала молитвы над полумёртвым ребёнком, мешая подойти врачам?

Звук хлёсткой пощёчины разрезал тишину помещения, и от напряжения Хонджун всхлипнула. Она прижала пальцы к губам, потому что они саднили после удара, а Чонгук молчал. Напряжение повисло в воздухе, стало едким, как густым, как дым, а Хонджун не могла поверить, что это говорили про неё. Как он мог? Как он мог так сурово распоряжаться воспоминаниями, явно вычлененными из головы матери? Мать — самое святое, что есть, мать — это рождение, жизнь и странствие по жизни рядом с ней рука об руку. Если бы Хонджун могла, она бы задушила Чонгука. Просто обхватила бы его шею руками и нажала, но знала, что его это не убьёт, его это даже никаким образом не потревожит, и потому злые слёзы покатились по щекам, показались на кончике носа, и она всхлипнула, больше не могущая сдерживаться. Если Чонгук сейчас её ударит, она сломается. Но он не поднимал руки, не опускал её хлёстко на женскую щёку, а просто смотрел, просто наблюдал, думал, что же произойдёт дальше. Интересно ведь, как далеко может зайти человеческая девушка, находящаяся в крайней степени отчаяния.

— За правду не бьют, ты сама это знаешь, — Хонджун в голос зарыдала, — я подставлять другую не буду, но и прямо сейчас мстить тебе не стану. Ты находишься на моей территории, а значит, подчиняешься мне. Запомни это. И вспомни тогда, когда в очередной раз поднимешь на меня руку.

Он не ударил в ответ. Он сделал больнее — заставил ждать удар. Ожидание всегда смертельнее, чем сам факт насилия. Чонгук просто испарился из комнаты, будто его никогда не было, а Хонджун опустила голые ступни на пол и рвано задышала, не понимая, что делать дальше.

Всё, что Чонгук о ней знает, он может использовать против неё. Может ударить исподтишка, когда она того ожидать не будет, и заставит сломаться. Только когда это будет? В ближайшее время или через вечность? Постареет ли к тому моменту Хонджун или же умрёт молодой?

А вообще — жива ли она в традиционном смысле этого слова, или же нет? Она здесь с душой и телом, или только душа, такая лёгкая, ранимая, страдающая? Но вроде как тело всё чувствует, её нельзя называть наполовину живой или же наполовину мёртвой, она не возвращается на землю в качестве духа, здесь же спит, ест, моется, дышит, даже не по привычке, живёт.

Хонджун нужно выбираться отсюда любым способом, которым только это сделать возможно, и как же хорошо, что вчера у неё появилась возможность узнать, как же это сделать. Ей всего лишь надо найти в огромном доме Юнги, спросить, как-нибудь сделать так, чтобы он помог ей. Она всё отдаст: себя, душу, будущее, прошлое, настоящее, мысли и воспоминания, лишь бы спастись, лишь бы убежать отсюда не навстречу кровавому рассвету, а навстречу Чимину. Отмотать время назад, оказаться в церкви, в целом свадебном платье, которое шили на заказ, рядом с женихом, которому так и не успела сказать «да».

Она ему обязательно скажет «да».

Хонджун несмело вышла в коридор, ступая по скрипучим половицам. Дом отозвался на её появление своеобразно: закряхтел, свёл тени к углам, рассмеялся хрипло и позволил пройти вперёд, к массивной лестнице. Хонджун запахнулась в рубашку, сглотнула и подошла к перилам, хватаясь за них двумя руками, и стала тихонечко спускаться. Почему-то после вчерашних издевательств болело всё тело, а в особенности — низ живота, пульсирующая боль распространялась к бёдрам и уходила к ступням, что даже пришлось внизу сесть и отдохнуть, выдыхая холод из глубин лёгких.

Демонам не требовалось тепло, чтобы жить, а Хонджун хотела не зябко кутаться, обхватывая хрупкие плечи руками, а идти, расправив плечи. Но мимо, расправив плечи, лишь прошёл Юнги, да и то больше показалось, что не он сам, а его тень, и девушка подняла голову. Она успела поймать краем глаза локон его чёрных, как ночное небо, волос, и резко поднялась на ноги, устремляясь за ним дальше по коридору, по холодному ковру, где стены давили и заставляли опускать голову.

Юнги обнаружился у входа в подвал: он стоял, раскрыв люк, и смотрел в пустоту, а пустота смотрела на него, расплетаясь тенями по ковру и образуя узоры. Хонджун знала, что не должна была всего этого видеть, потому что это — самое настоящее колдовство, которое творил демон, дабы слегка испортить ткань мироздания, истончить её, чтобы зло таким образом проникало в мир людей. Юнги её заметил — поднял голову, вглядываясь глазами практически без зрачков прямо в фигуру девушки, которая старалась не дрожать, а потом резко захлопнул люк. Послышались крики, приглушённые слоем дерева, и Юнги для верности наступил на люк ногой, ведь если Хонджун подойдёт ближе, туда же наступит, то может навсегда исчезнуть из всех миров. Для демонов всё это безопасно. Для людей — нет.

— Что тебе надо? — он помнил, как Хонджун появилась на пороге, как она плакала и старалась быть вежливой, как она не понимала, почему её спустили в подвал, как она встретилась с Чонгуком. Юнги — просто мелкий служка демона, который обладал силой. Ему было тяжело это признать, потому что Чонгук был значительно младше, обладал безумием, которого у него самого отродясь не было, и жестокостью. Даже сейчас он заботился о смертной, держа подошвы обычных человеческих кроссовок на люке. — Тебе нельзя здесь находиться.

— Никто мне не говорил, где можно ходить, а где нельзя, — девушка начала заикаться, отошла на шаг и опустила голову. — Я… я искала тебя.

Хонджун не помнила, в какой момент они с Юнги перешли на «ты». Не помнила, как так получилось, что он незримо за ней наблюдал, качал головой, говоря Чонгуку, что он не тем занимается, а потом наставлял сына, чтобы тот был более человечным по отношению к бедной девочке, у которой были написаны лишь страдания на лице, плечах и запястьях. Он чувствовал кожей, что ей нужна помощь, но знал, что ни в одном перерождении никогда не сможет ей помочь — конец человека повторяется из раза в раз, и то, чему суждено сбыться, сбудется.

— И зачем, позволь узнать? — мир держится на человеческих кроссовках, ведь в люк уже не бились твари, способные изнутри разорвать девушку, и Юнги сошёл на мокрый ковёр. В этом месте протекала крыша, и как бы живущие здесь демоны ни старались, они не могли залатать небольшую дырочку, в которую тёк яд. Для них он был, конечно, безопасен, но всё же причинял незначительный дискомфорт. — Кажется, тебе было хорошо с моим сыном. Пожалуйста, продолжай с ним общаться, я не против. Ко мне подходить не стоит.

— Почему?

И ведь не скажешь, что Юнги — демон. Он одет в белую футболку, бежевый кардиган, прямые джинсы и кроссовки, которые при желании можно купить везде. Человек человеком, без излишеств, без роскоши, всё в нём лишь тихо шепчет о том, что он обладает силой, которая никому из ныне живущих людей не снилась. Он хрупок, тело его мало, узко, пускай мышцы проглядывают сквозь ткань одежды, зато внутри — сила, которая не дремлет и готова дать отпор в случае насилия. Дух защищает понравившееся тело, потому что у демонов своих тел нет, они без оболочки живут сотни, тысячи лет, они как тени, приходят в самый тёмный час и уходят с рассветом прятаться в углах, наблюдая. Даже Хонджун сейчас чувствовала силу, исходящую от Юнги — поёжилась, поморщилась, отошла на шаг, а потом храбро подняла голову, готовая говорить.

Сколько же в ней было сил, что Чонгуку нравится настолько постепенно её ломать?

— Я знаю, что если заключу с тобой сделку, то смогу вернуться на поверхность, вернуться к обычной жизни.

Эти слова — словно гром, словно гонг, словно колокол. Юнги запрокинул голову к потолку, глубоко вздохнул, а потом расхохотался. Улыбка у него, отметила Хонджун, была очень красивой, а смех можно было даже назвать мелодичным, если бы не одно «но» — он смеялся над ней, он только пальцем не показывал, какая она смешная в своём бессилии, какая она забавная сейчас, как ему смешно отказывать ей.

Хонджун сморгнула слёзы. Тоже подняла голову, надеясь понять, что же такого смешного прячет крыша, только она выставляла напоказ лишь паутину и плесень, грибами начавшую свисать именно с одной балки. Эти грибы были кроваво-красными, напоминали пальцы, скрюченные, тонкие, некрасивые, будто и на поверхности есть подобные, ядовитые, конечно же. Порой даже нечто отвратительное является ядовитым, а не как в жизни — всё, что красивое, обязательно с гнилью, с ядом, и антидота нет против этого.

— Да уж, — хмыкнул Юнги, перестав смеяться. Его голос будто эхом доносился до Хонджун, практически равнодушно взирающей на своего возможного спасителя, ей было горько и ужасно осознавать, что никто ей не поможет, а сама она ничего не может.

Однажды она чувствовала подобную беспомощность: когда сдавала школьные экзамены. До этого Хонджун готовилась столько месяцев, что вместо кофе пила бодрящую смесь из математики и английского, а обедала корейским вместе с общественными науками. Её глаза всегда были красными, воспалёнными, сказывался недосып и стресс, а когда экзамены прошли, она проплакала дома два часа и заснула. Пришли результаты — и грудь сдавило, это был бы первый инфаркт, но на самом деле это оказалась беспомощность, которая вгрызлась в грудную клетку и заставила стоять, думая, что она не выиграла эту гонку. Но десятое место в школе и третье место в классе говорят всё же о многом — она не глупая девушка. Она сдала экзамены практически идеально, без ошибок, но чувство безысходности и начинающейся панической атаки запомнила навсегда.

— Я не имею никакого права тебе помогать, — Юнги улыбнулся, но улыбка эта выглядела сломленной, нехорошей, непривлекательной, ненастоящей. На самом деле, он бы с удовольствием помог, только не мог. Ему понравилась Хонджун. Но он не нарушит слово, данное Чонгуку, потому что иначе Юнги уйдёт в полное владение своего товарища. — Глупышка. Если бы я смог, я бы спас. Но я не могу. Слишком многое нас связывает с Чонгуком, чтобы я без разрешения трогал его игрушку.

— Ты только так меня и воспринимаешь? Как игрушку? Даже не как человека? — Хонджун посмотрела прямо в глаза Юнги, бесстыжие, узкие, в которых не было ничего святого. — Я удивлена, что у тебя есть сын от человеческой женщины. Я удивлена, что ты явно мог… любить.

— Если ты считаешь, что между человеком и демоном может существовать любовь, то ты сильно ошибаешься, — Юнги подошёл вплотную к Хонджун, так, что ей пришлось задрать голову. Но она не чувствовала опасности — наверно, потому что Юнги не хотел ей навредить. — Это не любовь и никогда ею не будет. Люди заблуждаются в своих книгах, когда пишут, что демоны могут быть мягкими. Нет. Мы не коты и не щенки. Мы — тьма и пламя одновременно, мы ваши страхи и самые ужасные ночные кошмары. И как, скажи на милость, нас можно любить?

— Я понимаю, как можно полюбить тебя, но не знаю, как можно полюбить такого, как Чонгук, — почти шепнула Хонджун. — Я понимаю, как можно любить Тэхёна — он хороший парень, который поможет. И я уверена, что такой, как ты, не мог вырастить такого, как Чонгук, зато такого, как Тэхён — да. И что тебе мешает помочь мне?

— Твоя невинность.

Хонджун отпрянула, раскрыла рот, не веря в слова, которые только что услышала. Юнги серьёзно смотрел на неё, давая выбор убежать спрятаться или же остаться на ровном месте. Не было в его глазах огня, не было интереса, только жалость, помноженная на вселенскую скуку, которую он пытался спрятать. Хотя что он больше хотел заставить угаснуть — может, жалость, потому что помочь не мог никак?

— Не думаю, что это преграда для помощи. Не думаю, что ты не можешь просто не взять и не воспользоваться мною, — сказала Хонджун. Ей было отвратительно такое про себя говорить, она чувствовала, как кожа покрывалась грязью и саднила, но потом отвратительные воспоминания полного подчинения на кухне всплывали в голове. Она уже грязная, как Юнги может говорить про невинность, когда она уже не настолько невинна? — Или ты не демон?

Юнги прикрыл глаза, шумно выдыхая. Это провокация. Абсолютно обычная провокация, которую любят использовать все женщины. Из-за этого они самим себе кажутся могущественными, потому что обычные мужчины поддаются на них, пересиливают (или же нет) себя, а в умных глазах Хонджун после этих всех слов страх затаился. Она полностью понимала, о чём говорила, она полностью осознавала все свои слова, и готова была нести ответственность.

— Во взаимоотношениях с демонами надо соблюдать три важных правила: доброволие, искренность и равноправие. Мы находимся в неравных отношениях, потому что ты пленница того, кто является моим хозяином, кому я подчиняюсь. Ты не находишься в доброволии, потому что ты в плену. Всё крутится вокруг того, что в данный момент ты находишься в зависимом положении и ничего не можешь сделать с этим. Исключая три правила, что мы можем сделать? Ничего.

— Совсем-совсем? — если внутри ещё теплилась надежда, то в глазах потухли все огни, все лучи, порвались струны скрипок, которые готовы были заиграть, и Хонджун опустила голову.

— Совсем-совсем, — словно эхо, только без вопросительной интонации, повторил демон. И склонил голову, словно в поклоне. — Ни ты, ни я ничего не можем сделать. Мы — заложники обстоятельств. Тэхён молодец, что вспомнил о том, что я могу заключать сделки. Но заключать сделки бессмысленно, если мы оба не можем соответствовать всем условиям.

— Это издевательство, — на выдохе сказала Хонджун. — Издевательство…

— Ты ещё не встречалась с самым настоящим издевательством, — покачал головой Юнги. — И скажи спасибо, что не знаешь, что это такое.

Когда Нам Джун обвинял её в краже, разве это не было издевательством? Когда мать наказывала её из-за этого, это не было издевательством? Или только существа, наделённые сверхъестественной силой, могут знать, что такое настоящие издевательства? Да они и не знают — они просто насылают болезни, кошмары, ужас и смерть. Там и до издевательств недалеко.

— Спасибо за честность, — Хонджун сжала полы рубашки, застёгнутой на все пуговицы. — Хоть кто-то настолько же честен со мной, как я честна со всеми.

— Лукавишь, Хонджун, очень сильно лукавишь, — покачал головой Юнги. — Ты умеешь пробиваться, ты думающая женщина, ты знаешь чётко, чего хочешь. Может, ты и додумаешься, кто призвал Чонгука, может, ты и избавишься от своего проклятия. Я могу только пожелать удачи.

— Спасибо.

Он растворился в воздухе, словно дым, исчез, о нём остались только воспоминания и закрытый подвальный люк, из-под которого пробивался мороз, заставляющий пальцы на ногах поджиматься. Ненароком вспомнилось, как они с Чимином репетировали первый танец — неловкий, поставленный собственными силами без участия хореографа, хотя его сестра, Чеён, предложила за бесплатно научить их танцевать, помочь в постановке, но Хонджун думала, что справится. И справилась: они придумали целую историю под «Guilty» от Ли Тэмина, хотели рассказать её всем, но не успели. А так хотелось!.. И до сих пор так хочется вернуться в то прекрасное мгновение, когда он скажет «да» и она скажет «да».

— Но этому не бывать.

Чонгук залез в мысли девушки — так легко и просто, будто каждый день вламывается в голову людям. На самом деле, ему не нравилось барахтаться в потоке воспоминаний и обдумываний, кто что сделал по жизни не так. Хонджун с каждым днём становилась всё больше чистым листом, который нагло маячил прямо перед самым носом и не давал спокойно заниматься личными делами. Она такая одна здесь, эта девушка, потому что порой Чонгук не приходит на зов гримуара, ведь намного сильнее его. С Нам Джуном было веселее, потому что вся его душа — в мерзких дырках от ненависти и злости. Таких людей очень приятно выслушать, а потом разорвать в клочья.

— Приятно, что Юнги отказал тебе, не так ли? Твоя честь при тебе, переживать больше по поводу и без не стоит, — с каждым новым словом Чонгук всё сильнее вдавливал ладони в плечи девушки. — Не забывай, из-за чего ты здесь.

— Почему я никак не могу избавиться от твоего влияния? — прошептала Хонджун, замирая. Она будто сказала что-то не то, мотнула головой, отгоняя мысли, и вдруг улыбнулась. Пускай воспринимать всё как банальные наказания судьбы, как кару божью, становилось всё труднее, кажется, Хонджун начала потихоньку смиряться. — Это даже смешно в какой-то мере.

— Потому что, чтобы справиться с демоном, тебе нужна сила, мне равная или же меня превосходящая, а ты понимаешь, что таковой нет. Бога нет. Небес нет. Есть только мы, демоны, и люди, которые всё время нам сопротивляются. Но я знаю, каким способом сделать так, чтобы ты приползла ко мне на коленях.

— Самонадеянно.

Чонгук обхватил Хонджун поперёк живота, прижимая к себе, и наклонился прямо к уху, усмехаясь. Почему-то девушка не вырывалась — то ли думала, что он нападёт, то ли наслаждалась этим действием. Для Чонгука было загадкой, что же такого творится в голове Хонджун, раз она может дать пощёчину, а через час спокойно выдержать его объятия. И всё равно, что он навис тучей и готов был вновь залезть в её голову, если понадобится.

— Потому что я тоже могу предложить тебе сделку и не стану следовать правилам, как Юнги, — шепнул в самое ухо, прикасаясь к коже кончиком языка. Улыбнулся, сильнее прижал к себе девушку, а потом резко отпустил, будто для того, чтобы она упала. — У меня нет такого запаса совести. У меня её в принципе нет. И я могу просто спросить — хочешь заключить со мной сделку?

Хонджун обхватила руками плечи, по которым он недавно бил, опустила голову, рассматривая свои обнажённые ступни, а потом поняла твёрдо — нет, ни в коем случае. Демоны честью не обладают, пускай душа, и так давно запятнанная общением с нечистыми тварями, всё равно не вознесётся к небесам.

— Нет, — твёрдо сказала, вглядываясь в демона, который ожидал именно отказа, зная, что девушка всё равно когда-нибудь к нему на коленях приползёт. — Я не стану заключать сделку с тобой. С кем угодно, но не с тобой, Чонгук. Будь ты проклят.